Текст книги "Медный паровоз Его Величества. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– А вот давайте-ка, Иван Иванович, в цеха наперво заглянем, я всё давно хотел одну вещь с вами обсудить.

– Что же, теперь уже давайте всё по возможности обсудим, я готов.

Мы вошли в цех, где шла выплавка руды. Внутри стояла банная жара и было тяжко дышать. Мы оба прокашлялись, но прошли дальше, ближе к домнам.

– Вот, видите, – показал Рум на работающих у домны мужиков. – Они же плавку древесной оглоблей мешают.

Я посмотрел туда, куда указывал Модест Петрович. Два мужика стояли возле печного жерла, откуда вырывался дым древесного угля и отблески жара. Над печью из кирпича было выложено что-то наподобие прямоугольной чаши, где дымилась плавящаяся руда. Один мужик следил за тем, чтобы огонь в топке постоянно горел во всю силу, а второй мешал в чаше руду с помощью длинной деревянной палки, толщиной где-то в человеческую руку.

Сбоку печи были расположены большие деревянные меха, которые непрерывно качает ещё один участник процесса. Этими мехами в горящую печь поддавался воздух, который всё время раздувал уголь и позволял плавке идти непрерывно.

Мужики не обращали на нас внимание и только иногда один подбегал в стоящей недалеко кадушке с водой и жадно выпивал, казалось, несколько литров.

– Вот так они в жаре и дыме здесь по нескольку дней плавят, а от перегрева по три кадушки до обеда выпивают. А вода-то в кадушке ой как студёная. Потом то один, то другой слягут в бараке и мечутся от жара телесного, да дышат через раз. Так уже их каждый год по десятку человек ко Господу-то и отходит, – Рум говорил слова, приблизившись к самому моему уху, так как в цехе было довольно шумно. – Так они же ещё и глохнут почём зря, от выковки-то вот здесь, рядом.

Действительно, в глубине цеха раздавался методичный глухой и тяжёлый для слуха звук.

Стучали молотом, выбивая из выплавленной меди шлак и формируя слитки. Казалось, что человек здесь просто не может существовать, а всю работу делают какие-то мифические угрюмые существа, не имеющие ни ушей, ни лёгких, а состоящие только вот из этих напряжённых спин и чёрных от сажи рук. Только такие существа, казалось, были способны беспрерывно разжигать жар в домнах, мешать расплавы руды и бить молотом по металлу.

– Вот, Иван Иванович, сами видите, где ж здесь людей напасёшься-то, а? Да и разве это по-людски, по-христиански в таком скотстве мужиков держать?

– Не по-людски это, это надобно непременно исправить, – я повернулся к Модесту Петровичу. – Вот потому мне и надобно вашей помощи, потому машина моя и надобна, чтобы по-людски было, понимаете?

– Уж я понимаю одно, что так с человеком поступать невозможно, тем более в наш век просвещения это просто варварство и самая дикость.

Выйдя из цехов, мы подошли к баракам.

– Уверяю вас, Иван Иванович, там, – Рум показал на бараки. – Там они лежат вповалку и себя не помнят. А разве можно так существовать человекам, которые для нашего дела государственного самую основу составляют трудами своими. Серебро-то столовое, пушки, ядра к пушкам… оно же всё вот здесь начинается, от мужика приписного. А не будет мужика и что ж тогда? Кончится тогда вся наша отчизна, в один миг кончится! И не посмотришь, что столько веков стояла.

Описывать внутренность бараков в общем нет большой нужды. Там просто стояли древесные нары в несколько рядов, а по углам грелись две в пояс высотой печи, сложенные из того же кирпича, что и домны.

Модест Петрович Рум остался в бараке, так как там требовалось осмотреть хворого рабочего, а я вышел на улицу. Вдохнув морозного воздуха, я собрался с мыслями и понял, что здесь работы непочатый край. Вот оглоблю, например, эту деревянную, которой мужики расплав руды мешают, её же совершенно точно заменить надобно на более удобный инструмент.

«Сегодня же сажусь за чертежи. Заодно и водопроводную сеть продумаю», – так определив себе работу на сегодняшний день я пошёл в сторону своего дома.

Глава 13

Комнаты Петру Никифоровичу Жаботинскому выделили в отдельном казённом доме. Конечно, это не были дома, к которым он привык в Петербурге, но жаловаться было бессмысленно.

В зальной и одновременно обеденной комнате стояли два трёхстворчатых дубовых шкафа с фарфоровой китайской посудой, обеденный (тоже из дуба) стол и четыре деревянных стула с подлокотниками в виде львиных голов на концах и обивкой из чёрной кожи. С такими же резными подлокотниками и кожаной обивкой был диванчик средних размеров, что стоял посередине глухой стены. Между двух окон – небольшой чайный столик с медным подносом и тонким медным чайничком на нём.

Кабинет также не был богат, но всё же имел рабочий стол красного дерева с покрытой бордовым бархатом столешницей, шкаф с тремя полками для книг и бумаг и по низу с четырьмя выдвижными ящиками. В рабочем столе тоже было четыре выдвижных ящика, но поменьше. Стул, придвинутый в середине стола, имел обивку коричневой кожи, и Пётр Никифорович поморщился от такого разнобоя в цветах мебельных обивок. Тем более, что диванчик в рабочем кабинете имел отчего-то обивку молочного оттенка.

Спальня имела в обстановке вообще только узкую кровать, платяной шкаф и скромную тумбу, на которой стоял бронзовый подсвечник на три свечи и бронзовая же статуэтка ангела с расправленными крыльями. Пётр Никифорович раздражённо взял статуэтку и убрал в ящик тумбы. Он не выносил таких дешёвых романтических безделушек.

Вернувшись в зал, он позвонил в колокольчик. В дверях появилась довольно упитанная пожилая женщина в простом сером платье и белом льняном фартуке, и тут же сообщила:

– Ужин сейчас будет подан, не извольте беспокоиться, – и опять исчезла, также неожиданно, как и появилась.

«Безобразие, надо бы с прислугой разговор составить, чтобы исполняли всё расторопнее, – думал с усталостью и раздражением Жаботинский, сидя одиноко во главе обеденного стола и ожидая ужина. – Когда уже распорядились, а на столе даже чая нет…»

В этот момент женщина вновь появилась в дверях, неся перед собой пузатый латунный самовар. Она без слов поставила самовар в центр стола, принесла из шкафа крупную фарфоровую чайную чашку с блюдцем и налила из самовара душистого травяного чая.

– Извольте пока чаю, ваше благородие, утку с кашей пшеничной сейчас подам.

– Уж извольте, подайте, – пробурчал Пётр Никифорович, но чашку взял и сделал глоток.

Чай был вполне сносным, и Жаботинский с удовольствием откинулся на стуле.

«Итак, – размышлял он расслабившись. – С машиной этого Ползунова дело кажется решено. Теперь Бэр наверняка сделает всё, чтобы избежать запуска сего механизма, а значит деньги, что были получены от купцов перед отъездом из столицы, остаются решёнными. Никаких больше обязательств я перед этим пронырливым купеческим сословием не имею… Только интерес их в этом деле надо бы здесь осторожно, но поподробнее разузнать. Уж больно настоятельно они намекали на опасности от этой машины для их частных заводских дел на всём Урале… Что-то здесь есть ещё такое, за что мне явно недосказали… Да и оплату в общем-то явно занизили… Ну ничего, разберусь и выставлю им счёт вдвойне, чтобы место своё знали сословное…»

Подали ужин. Пётр Никифорович с аппетитом поел, после чего решил, что день завтра предстоит трудный, пора уже и честь знать.

Спал он на новом месте вполне себе сносно.

Утром, отзавтракав и приведя в порядок по соответствующим шкафам мелкие личные вещи, Жаботинский отдал распоряжения по распаковке своих дорожных сундуков и направился в Канцелярию, принимать свой служебный кабинет.

Готовясь к выходу, Жаботинский составлял план необходимых на сегодня мероприятий: 'Сегодня нам с Бэром надобно будет вызвать канцелярских служек и дать распоряжения по составлению списков администраторов теперь уже бывшего частного, а ныне государственного Барнаульского завода. По этим спискам надобно определить их дальнейшую службу и жалованье. Из казны жалованье будет вполовину меньше, а потому кто-то из администраторов явно захочет уволиться в пользу работы на частных уральских заводах и рудных шахтах. Только на то есть специальный указ за именем государыни. Ежели кто из них покинет службу ранее лета, то будет обложен податью в размер годового жалованья, дабы не было от их оставления службы урона казённому предприятью.

Также следовало направить нарочного к Томскому губернатору для получения у него всех бумаг по делам Колывано-Воскресенского горного округа. Дорога сейчас снежная, послеметельная, а значит и нарочный дня три будет в отбытии. Только надобно с ним казачков в сопровождение дать, ибо ценны документы, которые доставить необходимо…

А с машиной Ползунова… Это можно пока отложить, пускай себе думает, что дело его верное, да и заводом управлять кому-то же надобно… Пока управлять…'

В Канцелярии Пётр Никифорович оказался ранее Бэра, но служки уже были извещены о его полномочиях и поэтому приняли помощника генерал-майора со всем почтением…

* * *

Я шёл в свой дом и всё вспоминал эту сцену в плавильном цехе. Люди там казались уже не людьми, а инструментами, придатками доменных печей и вообще всего этого общего механизма закрепощения человека человеком. Сейчас мне было совершенно очевидным фактом что вся эта система горного дела построена на чём-то подлом и демоническом, на каком-то презрении к ближнему, выдаваемом за путь в Царствие Небесное.

Остановившись, я посмотрел на уже видимый вдалеке мой простой домишко и резко развернувшись пошёл в сторону Захаро-Елизаветенской церкви. Мне было необходимо срочно поговорить с Пименом.

Старик как ни в чём не бывало чистил церковное крыльцо, но теперь от снега. На меня он даже не обратил внимание, но когда я его окликнул, то обернулся и поправил на голове шапку:

– А, Иван Иваныч, будьте здравы, – он махнул кистью свободной от лопаты руки, подзывая меня ближе. – Помощи мне не окажете, здесь малость осталось-то, – он кивком показал в сторону, и я увидел, что за церковным крыльцом стоит ещё одна лопата.

– Вы будто ждали кого, лопату вот заготовили… – я взял лопату и начал помогать старику отгребать от крыльца снег.

– Ну, ждал не ждал, а вот Господь вас в помощь мне и послал… – загадочно улыбнувшись в бороду, Пимен тоже продолжил чистить снег.

Вдвоём мы управились за полчаса. Отгребли снег от крыльца и вокруг него метра на три.

Пока чистили снег я размеренно размышлял о том, чего же хочу на самом деле узнать у Пимена. Разве он волен был освободить этих несчастных мужиков от их рабского состояния. Да и вообще, причём здесь Пимен-то?

Отнеся лопаты на задний двор церкви, мы, ничего не говоря, прошли к уже знакомому мне бревенчатому бараку, стоящему сбоку от самой церкви. Подойдя к дверям келии, я посмотрел на висящую над ними икону Пимена Великого и вдруг спросил:

– А вот этот вот Пимен, – я показал на икону, – он отчего великим зовётся? Я вот историю Египта хорошо знаю, да только не помню такого исторического деятеля…

– Эка ты как его приложил-то, – Пимен посмотрел на меня своими пронзительными голубыми глазами. – Деятелем аж обозвал… историческим… – он открыл дверь келии и вошёл.

Мы уселись на те же самые табуреточки – Пимен у маленького деревянного столика, а я ближе к дверям.

– Преподобный Пимен, он великий не от башни какой построенной на земле или победы военной с государями и полководцами. Все эти башни от гордыни только и кажутся значительными, а ведь достаточное время проходит и в прах они рассыпаются, башни-то любые… Да и смертоубийством разве можно величие стяжать…

– Ну а чем же можно это вот… величие получить?

– Духом только и можно, да только не ища его, а отдавая себя на ближнего своего, от страстей своих отвергаясь, без принуждения скотского и бессмысленного, а по вере в правду пути такого.

– На ближнего отдавая…

Я задумался: – «А ведь Пимен-то прав по-своему, только вот беспредметно что ли… Так, а если разобраться, то он же о самой сути говорит, об идее самой, ради которой и происходят все открытия. А предметность-то ведь после наступает, когда идея есть, вдохновение есть от этой идеи».

Я поднял на старца глаза:

– А как же тогда быть, ежели ближнего своего ты в нужде и скотском принуждении наблюдаешь, да только нет у тебя никаких средств материальных, чтобы помочь ему?

– Это ты про мужиков своих на заводе поди говоришь, верно?

– Верно, про них. Они же как звери там, когда у печей стоят, то и облик человеческий теряют прямо. Только разве я имею власти необходимой, чтобы исправить это всё? Нет, мало у меня власти. Вот цеха могу расширить, ежели ваши монахи и правда придут на помощь. Может ещё и машину получится приспособить для нужд заводских, тогда и облегчение будет в работе-то, но в целом… Это же вообще такая махина, владельцы-то завода, они же только о достатке своём и мыслят, а ежели что, то и казаков роту пришлют и конец любой для их достатка опасности.

– Ну, о братьях-монахах не сомневайся, ежели они верно моё письмо получат, то уж не оставят помощью своей, ближнего своего уж постараются в нужде подкрепить. Завтра уж здесь должны быть… А про остальное… Ты шагаешь в мыслях широко, да только смотри, от таких шагов широких как бы штаны не порвались-то. Вода вот, она же как? На камень вроде падает по капле, а ведь яму в нём пробивает. У воды-то терпению и трудолюбию быстрее научишься, чем у мыслей широких и от страстей и гордыни нетерпеливых.

– Да разве в нетерпении дело-то? – я досадливо покачал головой. – Разве в нетерпении?

– В нём, в нём, ты уж поверь мне, что в нём одном и дело всё твоё. Ежели с терпением на дело посмотришь, то и сам увидишь, что страстями себя изводить нет прока никакого, а вот делу как раз только один убыток. Страсти, они только силы попусту отнимают и время в пустых терзаниях расходуют твоё, а времени нам Господь отпустил неведомо сколько, вот и не растрачивай его на горевания пустые, иди и делай то, на что тебе Господь разум и дал.

Мы опять помолчали.

– А я ж водопровод ещё думаю поставить, – неожиданно вспомнил я и сказал зачем-то вслух. – Только зима пока, пока трубы заготовить думаю…

Пимен спокойно и без всякого удивления посмотрел на меня:

– Нет нового ничего под солнцем, ещё Соломон о том говорил… Ну так и это дело твоё известное, да здесь только оно новым видится. Издавна же человек придумал сие приспособление-то… Вот в Писании Ветхозаветном есть такой пример, в четвёртой книге Царств, там само дело не расписано, но сказано точно, – Пимен взял со столика большую книгу-кодекс и открыл на середине. Перелистнул несколько страниц. – Ага, вот оно, – он придвинулся ближе к оконному свету и прочитал: – Прочее об Езекии и о всех подвигах его, и о том, что он сделал пруд и водопровод и провёл воду в город, написано в летописи царей Иудейских…

А вот я, в отличие от Пимена, был вполне удивлён:

– Даже не думал, что в религиозной книге может про водопровод быть что-то…

Пимен отложил книгу:

– В Писании обо всём, о чём требуется, сказано… – он посмотрел в красный угол на икону Богородицы с младенцем и перекрестился, потом опять повернулся и уставил на меня внимательные голубые глаза. Здесь, в полумраке келии его глаза казались какими-то прозрачными.

– Что же, разве про водопровод Писание-то, как сам-то ты думаешь?

– Думаю, что не про водопровод.

– Вот и я про то говорю…

* * *

Придя в свой дом, я уселся за чертежи.

Посмотрев наработки, которые уже были по паровому двигателю я понял, что эта система в инженерном плане проста и эффективна, но… масштабы были просто невероятно большими. Тот же основной паровой котёл предполагался не менее пяти-семи метров в диаметре, а две поршневые стойки – по три метра высотой каждая.

С другой стороны, цепная передача движения механизма от поршней и котла на колёсные валы была продумана очень здорово. Одно большое колесо предполагалось над поршнями, а от него шла цепная передача на второе колесо. Именно от второго колеса цепи опускались вниз на два маховика, с помощью которых подавался поток воздуха в печь.

По сути, машина была предназначена для подачи направленного и постоянного поддува воздуха в топку плавильных печей. Сама система плавки руды была довольно примитивной и потому одна выплавка могла идти по несколько дней. Поддув воздуха был необходим для сохранения постоянной высокой температуры в печах, иначе всю плавку приходилось начинать сначала.

В настоящее время для раздувания плавильных печей использовался человеческий физический труд. Приписные к заводу мужики трудились круглые сутки, так как кто-то должен был всё время раскачивать маховики поддува, подбрасывать древесный уголь и мешать рудную породу в плавильной чаше.

Теперь я окончательно понял разницу и общность между крепостными и приписными крестьянами. Если крепостные были закреплены за определённой местностью, с которой им было запрещено уходить куда бы то ни было, то приписные крестьяне были вроде бы вольны перемещаться по землям в пределах той территории, что приписана к горному заводу. Одновременно приписные были приписаны и к самому заводу, где ежегодно отрабатывали определённые им оброчные месяцы. Но, как говорится, были нюансы.

Паровая машина должна была избавить от тупого физического труда на одной из стадий горного производства – поддуве печей. Человеку, не знакомому с особенностями такой работы, может показаться, что качать маховик для поддержания в печи жара – дело трудоёмкое, но в общем-то не такое уж немыслимое. Только в реальности всё обстояло совершенно иначе.

Сами маховики были невероятных размеров и превосходили меха в какой-нибудь кузне раз в десять, а то и поболее. Это были такие лежащие на боку четырёхугольные конусы. На широкой стороне конуса прикреплялась большая палка-рычаг, толщиной примерно в человеческую руку (такой же толщины оглобля использовалась для размешивания рудного расплава). Сам конус имел способность складываться гармошкой и когда за рычаг осуществлялось качание, то из узкой стороны конуса шла струя воздуха. Эта воздушная струя и была целью всей процедуры, так как она направлялась с помощью системы труб в самое жерло печи, раздувая угли и поддерживая необходимую температуру.

Я порылся в памяти и выудил информацию из базового курса физики. Медь плавится при температуре примерно тысяча сто градусов по цельсию, олово – при примерно двести двухстах градусах (как напряжение в розетке), а свинец на сто градусов выше. Да ещё же серебро и золото – важные металлы здешнего производства! Здесь было ещё легче вспомнить, так как эти металлы использовались в микросхемах будущего, а их среднеплавкость известна любому советскому инженеру. Серебро плавится при почти тысяче градусов (а именно при девятьсот шестидесяти двух градусах цельсия), а золото на сто градусов выше.

Итак, весь механизм паровой машины в данной конфигурации предназначался лишь для одного – механического поддува в растоп плавильной печи.

Посмотрев на все чертежи и поразмыслив, я понял, что такой практический смысл довольно мал. Учитывая все необходимые затраты материалов, времени, человеческих усилий, на выходе мы получали всего лишь замену одного рабочего. Кроме того, если рабочим являлся приписной мужик, который таким образом отрабатывал свою оброчную повинность, то машина требовала ещё и топлива, и человека, который это топливо будет приносить, подкидывать и следить за ходом работы механизма.

Я отложил чертежи, так как понял, что при таком раскладе ни один местный начальник не согласиться мне помогать. Ведь бесплатная рабочая сила в виде приписных крестьян всегда будет решением проще и легче, а машина – это какая-то совершенно бессмысленная и невыгодная трата средств.

Я вспомнил, что вообще-то паровой двигатель был известен ещё в Древней Греции, но пароходы и паровозы не появились потому, что рабы гребли вёслами и носили лектики и паланкины с господами бесплатно, и рабов было достаточно.

Теперь я понял, что главная трудность вовсе не в поиске людей и материалов, а в том, что людей как раз было в избытке (с точки зрения горного начальства и владельцев предприятий), а вот тратить средства и усилия на производственные механизмы никому не казалось оправданным. Владельцев интересовал только доход, а начальство… Вот с начальником Канцелярии Фёдором Ларионовичем Бэром казалось можно найти намного больше точек соприкосновения. Он планирует улучшать городской ландшафт и сокращать опасность пожаров? Что же, именно здесь и надо применять возможности паровой машины.

«Главное, перестань называть эту машину огненной, как во всех этих старых чертежах! – думал я, откладывая старые чертёжные планы и доставая чернильницу. – Машина паровая. Па-ро-ва-я!.. Хорошо хоть, что я в школе ради шутки научился однажды делать старинные перья и писать ими… Кто же мог знать, что этот навык мне реально пригодится в жизни… Эх, спасибо тебе советская школа – лучшая школа в мире!»