Текст книги "Медный паровоз Его Величества. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Ааа… – Архип ощерился в понимающей улыбке, – Это как пора да время дороже золота, верно?

– Верно, пора да время нам дороже золота, да и любых камней драгоценных дороже будет.

– Эва как ты умно сказал, – с уважением посмотрел на меня Архип.

– Так, с траншеями понятно, а что у нас по цехам, кирпича-то уже достаточно ведь заготовили, можно будет и первый цех начинать строить.

– Кирпича-то да, его, это самое, наготовили вдоволь. Только надо бы подождать, а то ежели рано начнём строить, так потом по весне земля отойдёт от холода и поплывёт вся стройка.

– Правильно, поплывёт, но мы будем строить по новому способу.

– Это по какому такому новому?

– Мы сделаем вначале котлован, яму такую под всё здание, аршина в два глубиной, – я показал рукой высоту на несколько ладоней меньше роста Архипа.

– Так это что же, мы с погребом цех будем делать?

– Здесь ведь грунтовые воды рядом, река мелкая, а дальше и вообще Обь, поэтому вначале сделаем котлован, потом выложим его стенки кирпичом и несколько столбцов в центре тоже из кирпича сделаем. Так всё здание цеха будет крепкое и с… погребом таким большим. Потом уже начнём сам цех строить. До апреля надо котлован закончить, и чтобы кирпича нам и на него хватило.

– Эва как ты широко мыслишь, Иван Иваныч, тебе бы начальником горного дела служить надобно, – Архип опять уважительно посмотрел на меня.

– Ну, Архип, наше дело для мужиков облегчение устроить, а про должности думать пока нет времени. Про мужика-то никто особо не думает, а ведь совершенно напрасно. Ежели условия работы облегчить, то что же, хуже трудится мужик станет? Нет, ведь работы под самую завязку хватает, а ежели и цех хороший, и вода поступает по трубам, то значит и работа в руках гореть должна. Да и мужики, они же вон как ты говоришь, убить друг друга готовы, лишь бы на каторгу их отправили, чтобы полегче пожить там. Разве дело это?

– Это точно не дело, – согласился Архип. – Да и убивец, он же грех тяжкий на душу берёт. Телом-то оно может и отдохнёт на каторге, а потом что же? В огне адском гореть до скончания века, это ж хуже любого оброка и сабли казацкой.

– Ну вот, Архип, сам понимаешь, дело мы начали серьёзное. Уж не могу сказать тебе про котлы адские, этого мне не ведомо, но вот жить надо бы стараться по совести, да чтобы дело твоё не разрушало, человека не коверкало, а крепкое и толковое что-то умножало.

– Ну точно тебе в академию надобно, Иван Иваныч, ты же прямо в корень зришь.

– Ты прекрати мне эти речи рассказывать, – я погрозил Архипу пальцем. – А то ведь и правда уговоришь и уеду в столицу, академии покорять.

– Дак я ж от чистого сердца, ты не серчай на глупость-то мою, – Архип вдруг поменялся в лице, словно вспомнил что-то важное, да не знал, как сказать. – А я ж вот… – он помял в руках шапку. – Я ж того, Иван Иваныч, жениться надумал, – выдохнул он и как-то стушевался от своих слов.

– Да ты что⁈ – я с интересом посмотрел на Архипа. – И кто ж такая счастливая невеста?

– Так это… того… это самое… Акулина вот, Филимонова… – Архип ещё больше стушевался.

– Так, а чего ж ты тогда так скромничаешь, мнёшься вот, как дитя застеснялся, – я взял Архипа за плечи и посмотрел ему в лицо. – Ты ж и мужик толковый, и мастеровой добрый, чего тебе мяться-то?

– Так я это… того… это самое…

– Ну, говори уже, чего кота за хвост тянешь, – я отпустил Архипа и подошёл к столу с чертежами. – Поди меня на свадьбу пригласить хочешь?

– Ну так это ж как бы ежели снизойдёшь до этого…

– Чего⁈ – я повернулся к Архипу. – Ты мне это брось, «снизойдёшь»! Ты ж у меня первый помощник, кому как не мне поздравить тебя первому.

– Да я вот про другое…

– Да чего ж такое-то, а? Ты уж говори как есть, нечего время в пустую тратить, у нас вон дел сколько.

– Я попросить тебя, Иван Иваныч, хотел.

– Ну так и проси прямо.

– Да ежели Господь нам дитёночка даст, Акулина-то ведь ещё баба вполне крепкая, она ж и не одного выносить горазда-то…

– Ну, так и что ж здесь за просьба-то твоя? Я ж за Акулину ребёнка вынашивать не буду, верно?

– Да ты чего, Иван Иваныч, это ж дело бабское, я ж даже ничего такого и подумать не смел, – испуганно замахал руками Архип.

– Так, вижу я, что ты даже и шуток не понимаешь сейчас, – я показал Архипу на стул. – Ну-ка, давай-ка, садись вот.

Архип ещё больше растерялся и остался стоять, переминаясь с ноги на ногу.

– Давай, давай, садись и говори чего надобно, – я настойчиво выдвинул стул, и Архип нехотя уселся на него.

– Да тут дело такое… в общем, мы с Акулиной подумали тебя попросить крёстным быть, ежели нам Господь дитя даст, – выпалил он и опустил взгляд.

– Крёстным?.. – я ожидал чего угодно, но уж точно не такой просьбы.

– Так, это самое, ежели не захочешь, то мы не в обиде будем, я так Акулине и сказал, мол, чего это ты баба удумала, такой человек и к нам, разве это по чину нашему, а она заладила мол так и так, Иван Иваныч человек добрый, а уж в таком деле его первого и надобно просить, – затароторил Архип, как бы оправдываясь и одновременно с тем было ясно по его интонации, что он и сам был согласен с Акулиной.

– Что же здесь сказать… – я постарался не подать виду, что просьба Архипа вызвала у меня недоумение, – Давай поступим так. Ежели ребёнок родится, то всё что надобно сделаем, а пока думаем о стройке и отливаем новые детали для паровой машины.

– Так чего мне Акулине-то сказать? – поспешно поднялся со стула Архип и видно сразу, что почувствовал он себя более уверенно.

– Скажи, что я дал предварительное согласие, но только…

– Что?

– Только ежели Акулина выполнит свою часть дела, дитя выносит и родит, – успокаивающе улыбнулся я Архипу.

– Уж за это ты не беспокойся! Акулина, она баба такая, ежели сказала, то точно сделает, – Архип окончательно успокоился и опять широко заулыбался.

Я показал на чертежи:

– Так, с твоими личными делами мы разобрались, давай-ка теперь наконец перейдём к нашим общим задачам.

Глава 20

Я шёл к Пимену и обдумывал предстоящий разговор. Работой бригады монахов оставалось только радоваться, но ведь кроме этого было и ещё одно дело. Да, Архип, сам того не ведая, озадачил меня своей просьбой очень сильно. Крещение… Что я об этом знал?

Ну да, моя прабабка так и оставалась до самого своего последнего дня человеком старых привычек и потому настояла на том, чтобы меня крестили. Но я-то этого совсем не помнил! Прабабку помнил, ведь она прожила ни много ни мало – сто четыре года, а все её привычки мне всегда казались каким-то архаизмом, данью её капризам. Кто же мог подумать, что вот сейчас я окажусь в такой странной ситуации⁈

С одной стороны, отказать Архипу я не имел никакого морального права, ведь он попросил от чистого сердца. Было видно, что для него эта просьба является очень важным делом, причём настолько важным, что Архип кое-как решился свою просьбу проговорить. Кроме того, по его виду было ясно, что попросить быть крёстным – это значит что-то такое, вроде попросить стать приёмным родителем. То есть, нерешительность и робость Архипа объясняется его пониманием ритуала как практически юридически зафиксированного моего обязательства перед ним и Акулиной и… их будущим ребёнком. А если ребёнок родится больным, увечным, неполноценным, что тогда? Насколько я понял, тогда моё обязательство не только не отменяется, а приобретает особо трудную нагрузку в виде заботы об этом маленьком человеке.

С другой стороны, моё отношение ко всем этим ритуальным практикам было похоже на взгляд взрослого человека, который снисходительно смотрит на игры детей и понимает их неразвитость и наивную веру в какие-то там сверхестественные силы. Только сейчас на душе у меня стало как-то тошно от того, что, по сути, я обманываю этих детей, пользуюсь их неведением и обещаю что-то, сам в то не веря нисколько.

В общем, ситуация сложилась какая-то совершенно неприятная, а знал об этом лишь я один. А теперь я шёл с этим своим знанием к Пимену, надеясь хоть как-то выяснить смысл своего дальнейшего поступка. Только разве мог я рассказать Пимену всю правду? Что я ему скажу? Мол так и так, вот работал советским инженером, участвовал в разработке сложного аппарата под названием синхрофазатрон, а потом по причине швабры уборщицы попал сюда, в ваше время. Так что ли? Да это даже вот в таком кратком пересказе звучит абсолютно дико. А ещё же и слова в этом времени несуществующие надо объяснять – советским, синхрофазатрон…

Я остановился и закрыв глаза набрал полную грудь воздуха. Выдохнул и открыл глаза. Вокруг всё также стоял невероятно тёплый конец февраля. Сегодня было двадцать пятое число, а снег начал уже таять. Метелей, таких характерных для Сибири, в этом месяце практически не было, да и вообще февраль аномально был похож на середину марта.

Кстати говоря, Архип вроде как радовался, что работы по прокладке пробных водопроводных труб можно начать пораньше, пока мужиков не загнали на выплавку начинавшей поступать в середине весны руды. Копать траншею под новый цех можно начать даже ещё раньше, чем прокладывать трубы, а значит нет необходимости разрываться на «два фронта» – цех и водопровод можно делать по порядку и без авралов.

Одновременно с этим тот же Архип посетовал, что такая тёплая зима и небольшое количество снега будет означать плохой урожай на полях. То есть, те же мужики не смогут нормально прокормить свои семьи на следующий год. Это значит, что начнутся трудности с продовольствием, а купцы сразу же поднимут цены на привозимые товары. Только цены-то купцы поднимут, а заработная плата у мужика какой была, такой и останется. Мало того, с переходом заводов в казённое ведомство заработные платы уже снижаются, причём заметно.

Монахи может и рады работать за какой-то свой интерес, они в конце концов (как я понял из разговоров) таким образом вроде как духовно укрепляются. Как сказал однажды их старший – тело немощно, а дух силён. В общем, монахи-то работать не откажутся, а вот мужиков на голодное пузо явно не заставишь трудиться хорошо. Даже если и заставишь, то большого проку от такого труда не будет, ведь начнутся болезни, травмы и всё остальное. Штабс-лекарь не напрасно про цингу вспоминал – ежели она пойдёт, то всё, пиши пропало дело наше.

Пока всё это крутилось у меня в голове, ноги шли к Захаро-Елизаветенской церкви, к обители Пимена. Я твёрдо решил выяснить какой интерес у монахов трудиться на нашем производстве, чтобы понимать, как действовать дальше. Ну и про крестильный обряд надо было как-то осторожно выспросить, чтобы не выглядеть жидко обделавшимся, когда придёт время становиться крёстным отцом у ребёнка Архипа. Крёстным отцом… Я грустно усмехнулся и покачал головой в ответ всем своим мыслям.

Вроде бы казалось, что даже если Акулина забеременеет прямо вот завтра, то всё равно ещё целых девять месяцев впереди. Только моё главное правило в жизни было простым – если есть что-то непонятное, то желательно это непонятное разъяснить как можно скорее, ведь кто предупреждён, тот, как говорится, вооружён. Да и вообще, я же понятие не имел про то, как это всё делается, а вдруг там кровь пускают, или какой-то танец специальный надо танцевать? Кто ж его знает, какие там в ритуале особенности могут оказаться, а мне эти неизвестные особенности совершенно ни к чему.

Я представил себя, Архипа, Акулину и какого-то неизвестного попа танцующих вокруг костра, но без веселья, а с самым серьёзным видом. Получилась совершенно дикая и смешная картина. Потом неожиданно я представил себя и своих коллег по институту, которые едут в общественном транспорте с серьёзными лицами, а на головах у нас белые парики с буклями и белые же чулки обтягивают наши лодыжки. Стало совсем смешно и настроение значительно улучшилось.

Перед воротами в церковный двор я остановился и опять набрал полную грудь по-весеннему тёплого воздуха. Выдохнул и посмотрел на небо. Небо было пронзительно голубым и светлым.

И в этот момент раздался мягкий, гулкий и спокойный удар церковного колокола – бууммм… С деревьев взлетело несколько спугнутых ворон. Бууммм…

Я вошёл на церковный двор…

* * *

Протопоп Анемподист сидел в своём рабочем кабинете за письменным столом и составлял прошение в Тобольскую консисторию на имя митрополита Тобольского и Сибирского:

«Его преосвященнейшему митрополиту Тобольскому и Сибирскому от протопопа и благочинного церквей при Барнаульском заводе Анемподиста Антоновича Заведенского…»

Анемподист Антонович задумался. Встал из-за стола, прошёлся по кабинету. Дело было довольно хитрое и следовало очень крепко думать, перед тем как марать дорогостоящую бумагу. Он взял с чайного столика чашку и отпил несколько глотков. Прокашлялся. Покряхтел и сел обратно за стол:

«… Его преосвященство Сильвестр, митрополит Тобольский и Сибирский определил года тыща семсот пятьдесятого мая месяца десятого числа освятить некогда ново-построенную Петро-Павловскую церковь и произвести своей милостью меня в протопопа, а далее и в благочинного всех церквей при Барнаульском заводе…»

Анемподист опять встал из-за стола и прошёлся туда-сюда по кабинету. Досадливо вздохнул и вновь сел за письмо:

«Исполняя со всем усердием возложенные на меня обязанности до сего дня и даже наипаче стараниями сына своего во диаконы воспроизведя под наречением Илией и при церкви оной Барнаульского завода во служение определив, имею ныне донести о затруднениях во исполнении неких служений. Церкви оной не весьма великой по имеющемуся здесь довольному людству имеется великое утеснение в праздничные и воскресные дни, посему желательно и по милости ныне имеющейся построением заняться ещё одного придела во имя святаго князя Александра Невского, где и диаконскую службу прошу благословения осуществлять сыну моему вышеупомянутому Илие, а ежели соблоговолит его преосвященство, то возвести оного Илию в священнический чин, чего было бы весьма надобно за неимением достаточного числа исполнителей священнического служения…»

Откинувшись на кресле, протопоп Анемподист перечитал написанное, пожевал губами и потянулся за чашкой чая. Обнаружил, что чашку оставил на чайном столике и нехотя поднялся из кресла. Подойдя и взяв чашку, сделал ещё несколько глотков и кашлянув погладил свою окладистую рыжую, с уже пробивающейся сединой бороду. Одно дело он изложил, теперь оставалось главное, ради чего, в общем-то, всё это прошение Анемподист и затеял составлять.

Близившаяся весна должна была стать продолжением строительства протопоповского дома. Да только вот приписных мужиков для этой работы теперь у Анемподиста забрали на обжиг кирпича для подготовки задуманной перестройки посёлка новоназначенным начальником Колывано-Воскресенских горных производств Фёдором Ларионовичем Бэром. Но это было полбеды. Анемподист Антонович рассчитывал привлечь к своей стройке монахов из приписанного к его благочинию монастыря, а теперь и монахи по милости Пимена трудились на обжиге для механикуса Ползунова.

Пока было время, надо срочно этот вопрос разрешить и заручиться поддержкой ни много ни мало самого митрополита Тобольского и Сибирского. Только легко придумать, да не так уж и легко это всё в прошении прописать. Митрополит, как и всё высшее церковное начальство, был монахом, а значит причина для его согласия на план Анемподиста должна быть очень веской.

Пимен, который стоял за всеми этими перемещениями местных монахов, давно уже раздражал благочинного протопопа Анемподиста, но следовало действовать очень тонко и осторожно. Напрямую жаловаться на Пимена было опасно, значит надобно пойти окольным путём и бить в самую болевую точку. А такая точка сейчас известна – требование Святейшего Синода возводить церкви на осваиваемых сибирских землях.

Сейчас, когда Колывано-Воскресенские заводы переданы в казённое ведение, было самое подходящее время напомнить об исполнении требований Синода, а уж как распорядиться трудом монашествующих и может даже специально выделенных приписных мужиков – это уже было в прямом ведении действующего на месте благочинного, то есть его, протопопа Анемподиста Антоновича Заведенского, дело. А уж исполнять возложенные на него обязанности Анемподист привык по своему разумению и не советуясь со всякими пришлыми монахами навроде Пимена. Да и строительство протопопова дома Анемподист считал прямой обязанностью всех прихожан его церкви, среди которых, между прочим, числился и Фёдор Ларионович Бер, и Ползунов и все приписные к заводу мужики.

«Они вообще должны выполнять мои поручения и благодарить меня, ведь я им даю возможность трудами земными в небесное царствие билет себе приобретать. Как там в притче про виноградник сказано, что хозяин виноградника сам решает кому и сколько выдать благодати. А кто здесь таким хозяином поставлен? Кто здесь руку им даёт благодатную поцеловать как не я? А что же это такое, совсем смирение потеряли, выделывают что вздумается и про благодать, которая у меня одного здесь по моему священническому рукоположению имеется, совсем забыли… Вон, тот же Ползунов, он когда последний раз на исповеди был? А ведь мне отчёты давать надобно о всех к исповеди пришедших, но особливо о тех, кто на исповедании не был. Что же это такое за дело, ежели они все здесь по своему разумению жить начнут, разве такое возможно?..» – Анемподист Антонович решительно вернулся за стол и продолжил излагать важные, по его глубокому убеждению, мысли в своём прошении к митрополиту:

«По имеющейся ныне милости…»

В животе Анемподиста предательски заурчало. Время было обедать, и он понял, что на голодный живот никакие толковые мысли невозможно сложить в одно целое.

Поёрзав в кресле, Анемподист Антонович попытался всё же что-то ещё сформулировать, но в животе заурчало в два раза громче, и он понял, что надобно вначале перекусить, потом отдохнуть и уже после браться за самую важную часть прошения.

– Эй, Никифор! – позвал Анемподист Антонович в сторону двери.

За дверью никто не откликнулся.

Протопоп, раздражаясь, встал и выглянул за дверь кабинета:

– Никифор, где тебя леший носит⁈

За боковой подсобной дверцей раздался шум, и она резко распахнулась, показывая заспанную мордочку дьячка:

– Батюшка… да я вот…

– Ты подлец чего это спать вздумал, а⁈ – грозно прогудел Анемподист.

– Батюшка, да я тут того… сморило чегой-то…

– Мигом на стол готовьте, трапезничать сейчас желаю! Да мигом, мигом, чтоб одна нога здесь другая там! – приказал настоятель Анемподист.

– Сию минуту, батюшка, сию минуту, – дьяк выскочил на улицу, подбирая на ходу полы подрясника, в которых у него спросонья путались ноги.

Анемподист Антонович вернулся в кабинет и допил остатки чая. В животе заурчало уже просто вызывающе громко, и он погладил себя как бы успокаивая животное возмущение организма.

Уличная дверь открылась и раздались тяжёлые шаги по предкабинетному коридорчику. Анемподист довольный, что его поручение выполнили так скоро повернулся к входной двери. Но в дверь вошла его супруга матушка Серафима:

– Батюшка, тут Ильюшенька от утренней службы совсем измаялся, да и детки наши тоже собрались ужо все, потрапезничать поди время-то пора уже? – Серафима смотрела своими огромными глупыми глазами с выражением вечного раздражения на лице, словно лицо её когда-то давно окаменело и так и осталось недовольной и глупой маской.

Но Анемподисту Серафима нравилась. Он за то когда-то и взял её в жёны, что была она бабой шумной, огромной и упрямой:

– Да, матушка моя, уже приказал трапезную накрывать. Ты бы пошла, порядок там навела, а то ведь эти подлецы совсем ничего сами сделать не могут, – махнул рукой Анемподист куда-то в сторону окна.

– И то верно, совсем уже страха никакого не осталось, забыли совсем о твоей, батюшка, неизменной заботе про их духовное состояние, благодарить забывают даже, всё от трудов им от тебя праведно назначаемых бегут да прячутся, – привычно затараторила Серафима. – Вот, намедни, – она трагически закатила глаза, отчего стала выглядеть как безумная корова. – Намедни-то вот чаго учудили у нас…

– Чего там? – нахмурился Анемподист, так как голод делал его настроение всё более мрачным и раздражённым.

– Так вота же значитца, дьяк-то Никифор…

– Ну?

– Так я ж ему и говорю, ты мол срочно облачение отца нашего настоятеля выстирай, а то оно же вота как, и свешной, и всякий другой на тканях налёт. А он чаго мне в ответ?

– Чего?

– Так и говорит, мол сейшас всё исполню, а сам так до позднего вечеру провертелся без дела, а только вота сегодня взялся чистить, – Серафима со значением посмотрела на Анемподиста. – Я ужо и так и эдак стараюсь их вразумить, а ведь диавол-то уводит их и всё тут…

– Ты это… того, – Анемподист пожевал губами. – Я ему вразумление дам, а сейчас иди, матушка моя, иди, по трапезной там порядок проследи, да чтобы немедля накрывалось, без всякого промедления… И Ильюшеньку тоже к столу позови, а то он вон как силами потратился, всё утро на службе так старался чтение выводил, наши вон бабы ажно заслушалися, – Анемподист Антонович немного поглупел лицом при этих словах.

– Ох, Ильюшенька-то наш, да вот достанется же кому счастье-то такое, – опять закатила глаза Серафима. – Так чтение выводит, так старается, что умиление в сердце прямо благодатью проливается.

Супруги помолчали.

– Ну так иди, матушка моя, иди, мне здесь дело одно закончить надобно и ждите в трапезной.

Серафима вышла, а Анемподист быстро сел за стол и написал:

«По причине великого утеснения в церквах, и по приказу Святейшего Синода имеется смиренно просить ваше преосвященство благословения на пристройку к оной Петро-Павловской церкви при Барнаульском заводе тёплого придела во имя святого благоверного князя Александра Невского, а на сию стройку истребовать приписных крестьян по числу малому хотя бы, да ежели милость ваша будет, то и монашествующих низшего чину возможно на сию благочестивую стройку призвать. Тем паче монашествующие сии находятся ныне при Барнаульском заводе и подвизались на обжиге кирпича силы прилагать, где и дело уже исполнили в большом количестве и достаточно, а посему прошу вашего соизволения на привлечение оных монашествующих для построек под надзором местного благочинного протоиерея, как и требует того нашей святой Церкви порядок».

Анемподист довольный собой отложил бумагу и направился в трапезную, по пути думая о том, что это не иначе как по вдохновению свыше ему пришла такая ясная манера изложения. «Ну и матушка моя, благодетельница и заботница, прямо кстати зашла да настроение мне подала необходимое», – так размышляя довольный протопоп Анемподист вошёл в трапезную, где на столе его уже ожидали куриные котлетки с запаренной капустой, маслянистые груздочки с лучком, отварная рыба и пироги с кручёной печенью.