Текст книги "Медный паровоз Его Величества. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Вот ведь интересно, Анемподист вроде поп, тоже вроде как из вот этого всего дела, а помогать даром не стал, только когда про деньги заговорили, тогда он сразу и оживился, а вот Пимен… Почему Пимен помочь мне решил? Ведь и денег никаких не просил, и вроде как выгода ему от дела моего никакая…'.

Я стоял и размышлял над этими вопросами, а в это время священник закончил своё пение и поднялся на возвышенность перед центральными ростовыми иконами, повернулся к людям в зале.

«Иконостас! Точно, эта стена из икон за спиной священника называется иконостас», – я вспомнил это сейчас, потому что видел такие иконостасы на изображениях в какой-то книге про древнерусское искусство.

Люди в храме подняли головы и ждали чего-то. Пимен тоже откинул свой чёрный орнаментированный по краям капюшон и смотрел на стоящего на возвышении перед иконостасом священника. И вдруг священник заговорил:

– Братья и сестры! Мы сегодня вспоминаем трёх святителей, отцов Церкви Христовой Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого. Сии отцы положили божественной литургии исправление и дали наставления духовные цены высокой. Что же мы? Чем мы путь свой земной украшаем? Ищем ежели земного, то разве можем найти духовное? Или мы не знаем, что едина наша ценность, едино подлинно наше золото – время жизни земной нашей. Нет у нас более ценного, чем время, что отвёл Господь на дела наши земные. А ежели сердце твоё полно раздражения, недовольства, злых помыслов да корыстных страстей, то разве можно ждать, что жизнь твоя будет доброй и достаток твой будет в прок? Нет, невозможно сие. Как дали нам пример отцы Церкви Христовой, а они шли за Христом, зрели в нём истинный пример служения всем человекам, так и нам следует стремить свои помыслы к сим благам. Веровать надобно от сердца и от сердца же дела свои устраивать. Сказано апостолом Иаковом, что нет пользы, братия и сестры мои, ежели кто говорит, что имеет веру, а дел не имеет. И ещё сказано им дальше, что вера, ежели дел не имеет, то мертва сама по себе. И третий раз сказано, да сказано с предупреждением строгим. Ты веруешь человече, что Бог един и хорошо делаешь, но и бесы веруют, ибо знают о Боге и трепещут, да только дел добрых не делают. Но хочешь ли знать, неосновательный ты человек, что вера без дела мертва есть? Ибо как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва…

«А ведь он прав! Без веры в дело своё любое дело замертво загнётся…», – подумал я в ответ на слова священника.

Глава 16

Агафья сидела у себя в комнате перед зеркалом и вспоминала прошедший обед. В комнате горела настольная масляная лампа. Тонко выкованные кружевные ободки охватывали скорлупки белого стекла, получался такой полураскрытый бутон лилии, а в центре, там, внутри, горит фитилёк – эта лампа сразу понравилась Агафье, как только она впервые вошла в свою новую комнату. На столике перед зеркалом горела свеча в бронзовом подсвечнике и на каштановых волосах Агафьи дрожали отсветы этих тихих комнатных огоньков. Она поправляла волосы и вспоминала увиденных сегодня за обедом людей.

«Вот, значит, какой здесь настоятель… Анемподист Антонович… Кажется очень… важным таким… А супруга его, она Перкее Федотовне точно не понравилась, – Агафья улыбнулась. – Надо же было этой матушке Серафиме в разговор влезть, да прямо вот так, без приглашения, Перкея Федотовна аж в лице изменилась от возмущения таким неприличным для женщины поведением… А на дядюшку она как посмотрела! Да тот только добродушно так рукой махнул, вроде как не обращайте внимания на это всё, а потом вдруг взял и Анемподиста Антоновича попытал о делах. Да по голосу было понятно, что что-то они важное на самом деле имели в виду между собой…»

Агафья встала и подошла к прикроватному пуфику, села на него, разгладила ладонями платье у себя на коленях. Потом вздохнула, покачала головой каким-то своим мыслям и опять встала. Подошла к книжному шкафу и открыла его створки. Аккуратно достала из шкафа большой альбом в дорогом фиолетовом бархатном переплёте и с золотым тиснением по окаёмке обложки. Села на кровать и раскрыла альбом. Это был изготовленный на заказ альбом-книга, где собраны путевые и этнографические заметки, географические карты, зарисовки флоры и фауны, рассказы о добыче сибирских руд и всевозможные энциклопедические сведения о Сибири.

Листая страницы, Агафья иногда останавливалась от чтения и опять вспоминала сегодняшний обед. Точнее она вспоминала присутствующих и составляла о них первое впечатление.

«Пётр Никифорович кажется очень приличный человек… да и приятный собеседник, удивительно, что он из столицы приехал, есть видно приличные люди в столице… – тут она вспомнила, что думала машину паровую посмотреть. – Ежели дядюшка позволит, то завтра смогу посмотреть механизмы. Может, даже с механикусом Иваном Ивановичем Ползуновым удастся снова встретиться… Он так много знает! Хотелось бы ещё поговорить с ним… Дядюшка, кажется, в добром расположении сегодня к обеду был… может разрешит…»

Агафья ещё что-то мельком вспоминала, но постепенно погрузилась в чтение записок исследователя Сибири Герхарда Миллера, иногда открывая карту Ремезова (составленную по повелению императора Петра Великого) и сверяя что-то из прочитанного с визуальным изображением на карте этих сибирских местностей.

* * *

Мы стояли с Пименом на церковно-монастырском дворе Захаро-Елизаветенской церкви. Богослужение уже закончилось и из храма в раннюю зимнюю темноту выходили люди.

Удивительно, но при таком количестве выходящих из помещения людей, вокруг был слышен только шорох многих шагов по подморозившейся февральской снеговой хрустости и тихие сдержанные голоса некоторых взрослых. Дети выходили спокойно, без толкотни и шума, хотя некоторые мальчишки, выходя за церковные ворота, начинали что-то обсуждать между собой.

Когда последние шаги скрылись за церковными воротами, Пимен, всё это время стоящий рядом со мной, сделал жест рукой, приглашая идти за собой. И я пошёл…

– Странно так… – я первым нарушил молчание.

– Разве странно? – Пимен шёл вокруг церковного здания, а я шёл рядом.

– Там слова говорились такие… – я показал в сторону наружних дверей храма, оставшихся у нас за спиной. – Про дело… которое, – я опять вспомнил слова священника в храме. – Ну если как бы без веры в дело вкладываешься, то результата не будет…

– Апостол Иаков это в послании своём говорит. А что, разве неправду он говорит?

– Думаю, что это действительно правда, тут возразить нечего… Я вот, например, в своё дело верю, знаю, что это правда, вот и верю, а как же иначе-то, ежели дело верное.

– Вот о том он и говорит. Иаков-то целый апостол ведь, не случайный человек, – Пимен поднял глаза и с уважением посмотрел на небо. – Когда говорил-то ещё слова сии, уж скоро как две тысячи лет тому назад от Христова Рождества говорил… вот потому он и апостол… Он же, Иаков-то, когда говорит вот про эту веру без дела, он же не мысленно сие придумывает, не для книжки ведь просто. Иаков опыт свой пересказывает, случившееся, стало быть, с самим собой пересказывает. А опыт-то этот был настолько видно важен, что потребовалось его в словах произнести. Когда же произнёс, то оказалось, что суть-то хоть и проста, но о важном она, о чём-то самом главном, чего уже на отдельные слова-то и не разложишь, а только вот так, целиком и можно понять-то… Целиком только.

Мы остановились у крыльца приходского дома. Немного помолчали, вслушиваясь в благословенную тишину, а потом Пимен продолжил:

– Монахи, два дня, даст Бог, и здесь будут, вот и благоволение пока есть у тебя значит, не растеряй его только без надобности-то…

– А вот Анемподист, протопоп Анемподист, он ведь за деньги согласился помочь, а потом и сам потерял своих работников, – неожиданно вспомнил я наш с протопопом Анемподистом Антоновичем последний разговор.

– А что тебе Анемподист, у тебя своего дела что ли нет? Ты своё дело в порядке содержи, а к чужому осторожность нужна. Ежели ты грехи чужие начнёшь перечислять, так и себе вред нанесёшь только. За грехами-то человека и не разглядишь, а ты ж его любить ещё обязан. А иначе как? Ежели ты человеком-то себя величать надумал, так уж ясно же, что надобно чем-то от зверя тебе отличаться…

Я вспомнил бараки приписных работников завода. Да, это тоже правда, человеку надобно от зверя отличаться… И нельзя другого человека в зверя превращать…

– А ты, Иван Иванович, со своими строительствами-то что думаешь, сможешь сейчас строить-то? – Пимен обвёл рукой, показывая вокруг, – Февраль всё же, метели сейчас по каждому дню заводятся, затруднения-то могут быть для стройки любой.

– Да я об этом тоже думал, – я решил поделиться с Пименом своими соображениями о стройке, тем более что, рассказывая, смогу и сам лучше представить дальнейший план действий. – В общем, мне вот всё слова Фёдора Ларионовича Бэра из головы не выходят. Ведь он правильно рассуждает, что ежели все постройки из дерева, то и пожары будут ожидаемы. В домах-то печи да лампы масляные, свечи горят, того и гляди кто-нибудь может не досмотреть и весь посёлок полыхнёт… Прав Бэр, каменные дома ставить-то надо бы, вот и про цеха я подумал, что ежели их сразу из кирпича начать возводить, так намного лучше будет-то.

– Резон здесь несомненный, – Пимен посмотрел в сторону деревянного здания церкви. – Полыхает по городам сибирским и правда часто. Вон, – он показал на церковь. – Свеча али лампада сколько уже раз церкви да часовни в прах низводили.

– Вот я об этом и подумал… В общем, думаю я, что надобно сейчас начать обжиг и заготовку кирпича для заводских цехов новых, а возводить по весне начать, когда снег сойдёт. Оно же так намного разумнее, да и на будущее задел хороший окажется.

– А что, ты дело говоришь! Да и монашествующим нашим кирпич заготавливать уже приходилось, они же половина из тверских и рязанских земель прибыли, а там уже давно церкви монастырские из кирпича кладут-то. Обжигать они не обжигали, а вот добычу глины знают.

– А много монахов-то прибудет?

– Да их всего пять человек, но уж если возьмутся, то трудиться станут на совесть… А глина-то заготовлена? Кирпич обжигать в печи, а лепить есть из чего?

– С глиной я уже разъяснил. Здесь ямы есть, к реке ближе, там и в зиму глины мягкие, жирные, самое то. Над ямами навесы сделаны, там же ещё для печей плавильных, когда кирпич для них лепили, то там глину и брали. Здесь глина-то вообще хорошая для кирпича, только бери и делай.

– А ежели Фёдор Ларионович тоже обжиг собирается начать, так и печи заняты все будут, или и здесь у тебя есть задумка?

– Есть, это я в первую голову узнал, как только про кирпичные заводские здания подумал. Бэру сейчас организовать процесс надобно, но и завод он оставить без попечения не может, потому одну печь на заводские дела он просто обязан будет не занимать. Да и зачем ему препятствовать, ежели заводы для казны отчисления делают, а стало быть, мой план здесь с его замыслами вполне совпадает.

– Ну смотри, главное, чтобы польза росла, а монахи… Ты их обжигу научи уж, будь добр, сам же понимаешь, что церкви-то нам тоже придётся после из кирпича выкладывать.

– Да, это я понимаю, ещё когда про стройку дома для протопопа Анемподиста узнал, то подумал, что церковь наверняка тоже кирпичную делать будут.

– Будут, будут, за этим не станется и не задержится, было бы кому делать только…

– Да, с мастерами-каменщиками здесь туго… – я уже разговаривал с Архипам по этому поводу, и он рассказал, что каменные постройки мужики возвести смогут, но только ежели будут простые прямые стены.

Архип рассказал, что где-то строили из кирпича церковь, кажется, в Кузнецке это было. Так вот там возвели стены, и стройка встала. Оказалось, что никто не умеет выкладывать кирпичные своды. Мужики-то в основном из дерева здесь строят, а на церквях купола шатром ставят, как на звонницах многих. Вот и оказалось, что свести кирпичную кладку дугой никто не умеет. Вроде дело такое, церковное, так нет. Печи ведь плавильные тоже сводом топки имеют, вот и понадобилось выписывать специальных мастеровых, которые своды эти кладут. Архип сказал, что немного поработал с теми мастеровыми, но свод из кирпича всё равно делать не решится, только если будет чертёж, над которым он «образмышлять» сможет.

Мне вроде бы пока своды из кирпича делать не было необходимости, но сам по себе факт отсутствия мастеров-каменщиков нуждался в разрешении. В конце концов, если мы будем ставить ту же водонапорную башню, то здесь навык выкладывания из кирпича округлых форм просто необходим… Хотя, в том, что касается перекрытия водонапорной башни, его можно и деревянное сделать, почему нет? В Сибири проблем с лесом нет. Есть проблемы с рабочими, которые этот лес добудут и распилят на доски. Но это проблема не сегодняшнего дня. Сегодня важнее наладить производство кирпича, потому как потребность в нём очень большая! И тут моя позиция совпадает с позицией генерал-майора. Глядишь, и сможем договориться. Потому как распределительные колодцы для водопроводной сети, их же лучше из кирпича тоже делать, да с трубами из меди. Хотя нет, трубы из меди будут окисляться. Да и для здоровья не полезны. Трубы лучше делать из бронзы или латуни, чтобы не окислялись. Но это очень дорого и трудоёмко. А потому это дело будущего. Пока же пусть будут деревянные. Но надо понимать, что деревянные трубы в любом случае решение временное.

* * *

Пётр Никифорович Жаботинский стоял в коридоре своего служебного дома и снимал зимние перчатки:

«А протопоп-то местный, то ли думал пригрозить? Тогда дураком он может показаться, да значит не понимает он реальной ситуации. Только протопоп дураком не выглядит. Хитрый, это да, оборотистый – тоже имеется, но точно не дурак… А ежели он таким образом вроде как расположение высказал, тогда надобно подумать над таким расположением, крепко подумать… Протопоп-то сам себе на уме», – последнее Пётр Никифорович понял сразу, как только Анемподист Антонович начал эту свою речь про Духовное правление, Тобольскую епархию и остальное.

Петра Никифоровича вообще-то больше волновало, что у начальника Колывано-Воскресенского горного округа есть ещё план по знакомству его, Петра Никифоровича, со своей племянницей, с Агафьей Михайловной.

«Агафья Михайловна довольно мила… и ум во взгляде вполне приличный… – Пётр Никифорович вошёл в свой кабинет и сел в кресло у чайного столика. – Мила, да… И хороша собой! И манеры… Сразу видно, хорошего воспитания. Да ладно воспитание! Главное, хороша племянница у Фёдора Ларионовича! Вот только венчание с племянницей генерал-майора Бэра никак не возможно. Невозможно, да. Происхождение у неё слабоватое. А Фёдор Ларионович поди уже и планов настроил. Так можно и отношения все наши подпортить…»

Жаботинский встал, подошёл к рабочему столу и взял с него часы. Открыл золотую крышку и посмотрел на время. Внутри часовой крышки был портрет молодой девушки с тонким аристократическим лицом, обрамлённым чёрными локонами волос. Лебединая шея и диадема на волосах указывали на её несомненно высокое происхождение.

Пётр Никифорович долго смотрел на портрет и думал: – «Разве ж кто мог предположить, что у Бэра окажется племянница, которая может спутать все карты? А ведь и сама Агафья Михайловна, она ведь по молодости и в отсутствии здесь приличных людей может и правда воспылать чувствами… Вполне может! А Фёдор Ларионович хорошо к племяннице относится, очень хорошо… Главное, чтобы без венчания обойтись. Потому как венчание никак невозможно…»

Пётр Никифорович закрыл часы и положил их на стол. И позвонил, вызывая прислугу.

Вошла уже знакомая ему женщина.

– Чаю подайте, будьте любезны.

– А отужинать разве вы не желаете, ваше благородие?

– Нет, ужинать я не буду, только чаю подайте… и вот ещё, утром воды пусть нагреют и для бритья пускай подадут…

Жаботинский сел в рабочее кресло и мысленно прикинул ситуацию: «Так, необходимо письмо отправить в столицу, пускай по чертежам этого Ползунова, что копия хранится в Канцелярии её величества, ещё одну копию сделают, да немедля дадут своим инженерам, надобно там некоторые моменты обдумать и получше устроить… И на патент по европейскому примеру надо чертежи эти подготовить… дело точно верное…»

* * *

– Ах ты подлец! Обмануть меня, подлец, вздумал, а⁈ – в крайнем раздражении и даже лёгком гневе выговаривал протопоп Анемподист своему дьяку Никифору.

– Батюшка, милость ваша, да что вы такое говорите-то, да как бы я мог… что случилось-то? – дьяк Никифор весь сжался у дверей кабинета и не понимал, что происходит.

– Что случилось? – Анемподист Антонович взял себя в руки. – А почто ты меня не упредил, что там на обеде приезжий будет, полковник, – протопоп погрозил пальцем Никифору. – Пётр Никифорович Жаботинский… Почто не упредил меня, а?

– Батюшка, милость ваша, да я же, можно сказать… только сейчас, можно сказать… Ну… ну…

– Что «ну»?

– Ну как бы вы ушли уже когда, ваша милость, мне уже донесли про офицера приезжего… ну… ну не посылать же ведь к вам, право, батюшка…

– Ладно уж, – Анемподист Антонович прилёг на кабинетный диванчик. – Чаю давай вот принеси мне. Да такого, чтобы посправнее был. И сахарку положи на блюдечке, только чтобы наколотого, песочком чтобы таким был.

– Слушаюсь, батюшка, конечно, ваша милость, сию минуту, сию секунду, – дьяк Никифор исчез за дверями.

«Ну так что ж, вот, значит, какая ситуация-то образовалась… Полковник, значит… интересно… Молодой вроде для полковника, но и на родовитого отпрыска чьего-либо не похож, сам, значит, полковника заслужил… – Анемподист Антонович посмотрел на икону с изображением апостолов Петра и Павла, которая висела у него теперь в красном углу кабинета, встал с диванчика и широко перекрестился и про себя помолился: – Помоги, Господи, не оставь помощью, Владыко наш, – второй раз перекрестился. – Помолитесь вы уж за наше дело, отцы апостолы первоверховные, аминь», – перекрестился в третий раз…

Глава 17

Через два дня прибыли монахи и началась работа по заготовке глины и разборке одного из старых цехов.

При разборке деревянного цехового здания я узнал одну интересную вещь – оказывается, пилы здесь были не то что бы не в почёте, о них вообще не особо знали. Все работы велись с помощью топоров. Некоторые мужики (по словам Архипа) могли так гладко и ровно перерубить бревно, что «словно ножом срезано».

Пока шли все эти в общем-то рутинные работы, я уселся за переделку чертежа парового двигателя и постепенно начал заказывать изготовление медных частей новой машины. Моя идея была простой. Да, для перекачки воды и поддува плавильных печей двигатель подходил очень даже хорошо, но такая выгода в бытовом и заводском смыслах была делом долгого и кропотливого введения в оборот новых технологий. Другое дело, если мужик и купец увидят, как пилорама на паровом двигателе за три часа сделает то, что у целой команды столяров получится сделать только за несколько дней! Одним только перепиливанием брёвен и досок можно увеличить скорость возведения любых деревянных конструкций в десятки раз.

Да и казённое ведомство наверняка окажется заинтересовано в такой технологии, ведь сейчас идёт активное освоение сибирских территорий, а значит (при всех стремлениях Бэра перестроить всё в каменные дома) ещё как минимум до конца века деревянное строительство будет востребовано. Да и для каменных домов полы и потолки иначе как из дерева не сделаешь.

Кроме того, для любого крестьянского хозяйства, где деревянный дом составлял и ещё до двадцатого века будет составлять основу жилищной, так сказать, политики, пилорама станет средством увеличения времени для дел подсобного и прочего хозяйства и сокращением времени на возведение домов и надворных построек.

Я поразмышлял и понял, что и для военного ведомства такая пилорама станет самым передовым способом подготовки материалов для возведения всяческих фортификационных сооружений. В общем, перспективы были самые невероятные.

Первым делом я изучил систему двигателя, которая была ранее отправлена в виде чертежа и утверждена в столице. Получалось, что некоторые станки и инструменты придётся изобретать буквально на ходу, так как по моим наблюдениям здесь производство находилось в самом примитивном состоянии. Судя по всему, владельцев Демидовых интересовали только доходы, а если что-то и улучшалось, то лишь в одном случае – когда какое-то дело или этап работы невозможно было сделать руками дармовых работников в лице приписных крестьян. По этой причине, никаких станков или вообще чего-либо похожего на слесарную мастерскую здесь не было. То есть, в первую голову надобно было изготовить некоторые инструменты.

Вторая проблема была даже более существенной – отсутствие квалифицированных кадров. Требовались опытные модельщики, литейщики, кузнецы, слесари, столяры, обжигальщики, специалисты по медному и паяльному делу. По моим подсчётам в сооружении двигателя по исходному чертежу должны были принять непосредственное участие около восьмидесяти человек, из которых как минимум двадцать должны были быть мастерами высокой квалификации. Заполучить таких специалистов на месте не представлялось возможным. Оставался единственный выход: вызвать специалистов с Урала – настоящей кузницы технических кадров, но для этого необходимо прямое распоряжение Бэра.

Но ситуация значительно улучшилась после моей переработки старого чертежа. Внеся ряд корректив в габариты и упростив всю систему обмена между паровыми цилиндрами и вращающими валами, мне удалось сократить потенциальные запросы на специалистов и инструменты для реализации нового проекта двигателя почти в три раза.

Выйдя на улицу после очередной кропотливой работы над новыми чертежами, я огляделся вокруг и представил здесь совсем иной завод, жилые дома для рабочих, водонапорную башню, удобные рабочие цеха и отдельное помещение столярной мастерской. Выходило красиво!

Подошёл Архип.

– Иван Иваныч, трубы привезли, которые ты заказывал, куда мы их складывать-то будем?

– Пойдём, посмотрим вначале, а там уже и решим.

Мы с Архипом направились в сторону полуразобранного старого цеха. Подойдя, я поздоровался с работающими монахами:

– Спасибо, братцы, что с нами трудитесь.

– Так, а что же, разве трудиться можно над такими делами по одному, здесь собором надобно, – монах, который был за старшего поправил на голове свою чёрную суконную шапку.

– Что думаешь, до конца недели управимся?

– Дак поди Бог даст, ежели погода вот такая спокойная будет, то уж поди управимся.

Погода и правда была нам на руку. Архип даже удивлялся, что вот как прошла метель «до праздника трёх святителей», так и нет пока непогоды. Я тоже радовался этому благоприятному обстоятельству и попутно прикидывал место под водопроводную систему и водонапорную башню. Предварительный план мы уже обсудили с Архипом и тот указал пару мест, где лучше трубы провести иначе, так как заводская территория была местами подмываема разливающейся рекой.

– Вот они, – Архип махнул в сторону стоящей недалеко подводы.

– Будьте здоровы, братцы, – я кивнул работающим монахам и пошёл с Архипом к подводе.

– Ну и как ты о цене сговорился с мастерами? – спросил я у Архипа, пока мы шли к подводе.

– В общем, выходит по рублю каждому, а матерьял на два рубля вышел.

– И что думаешь, сильно дорого это?

– Да вообще по-христиански всё, без наглости.

В сундучке у меня лежало триста девяносто рублей, пожалованных императрицей, из которых я выдал Архипу пять рублей на заказ деревянных труб. Цены этого века были мне пока мало знакомы и понятны, поэтому окольными путями я вначале выспросил Архипа о примерной стоимости столярных работ и цене материала, после чего выдал ему пять рублей на расходы. Получается, что оставался ещё один рубль.

– Слушай, Архип, а поговори-ка с мужиками на оставшийся рубль, а? Пусть ещё труб сделают на запас, – улыбнувшись я подмигнул Архипу и в этот момент мы подошли к подводе с трубами.

У подводы стоял этакий мужичок-боровичок в крепком тулупчике и тёплых рукавицах.

– Ну, показывай, чего там настругали, – кивнул я мужичку.

– А чаго? Всё как сказано, так и сделали, – он похлопал рукой по сложенным в аккуратные пачки трубам. – Вот, как сказано, вершок толщиной и по длине в локоть и в аршин.

– И сколько штук?

– Те, которые в аршин, шесть десятков и в локоть столько же, – мужик вытянул одну трубку и протянул мне.

Я взял и повертел в руках:

– Да, работа хорошая. Эти в локоть, а вторые, которые… – я примерился взглядом на трубку в полметра длиной, – В аршин которые, покажи-ка?

Мужик вытянул трубку из другой связки:

– Вота они, по аршину все, тоже шесть десятков.

Взяв у него из рук другую трубку, я попробовал их соединить в стык. Вышло вполне крепко, трубки вставали одна в другую довольно плотно:

– Ну что же, работа вполне качественная, – я повернулся к Архипу. – Надо все эти трубки у меня дома в пристройку выгрузить. Здесь хранить сейчас не будем, а то ненароком куда денутся и ищи потом ветра в поле.

Архип с пониманием кивнул. Хотя при мне пока ничего украдено с завода не было, но из разговоров с Архипом я понял, что лучше никого не соблазнять, так как приписные могут по незнанию утащить трубы на растопку своих барачных печей.

Водопроводная сеть начала становиться реальностью, но теперь следовало дождаться весны и схода снега. А за это время подумать о водозапорных кранах и уголках, их ведь тоже нужно изготовить, а сначала «придумать», сделать чертежи и найти исполнителей.

Сейчас же у меня была ещё одна первостепенная задача – обжиг кирпича для будущих построек. Монахи до конца недели скорее всего закончат разбирать старое деревянное здание одного цеха. Я специально выбрал это здание, так как оно давно обветшало и местами даже провалилась крыша, поэтому цех не использовался. Доски с разбора надо было рассортировать и оставить те, которые могли пойти ещё в дело, а совсем плохие пустить на розжиг обжигальной печи.

Ключевым моментом была отдельная печь, на которой мы могли бы беспрерывно совершать обжиг кирпича. Печи для обжига являлись частью заводских мощностей и поэтому мне необходимо было получить согласие Бэра, то есть согласие начальника всех Колывано-Воскресенских горных производств.

Сегодня, когда прибыли и приступили к работе монахи, я должен был отправиться в Канцелярию. Я собрался идти именно сегодня, потому что теперь у меня был серьёзный аргумент – работники-монахи, которые трудятся добровольно и не входят в число оброчных крестьян, а значит работников просить у Бэра уже нет необходимости. То есть часть наших возможных разногласий была, на мой взгляд, исключена и это, конечно, большое преимущество.

'Да и в целом, Бэр, будучи разумным, как мне кажется, человеком должен понимать, что моя работа полезна также и для его планов. Тем более, часть его плана, по сути, мы брали на себя – перестраивали деревянные заводские здания в каменные. Бэр теперь мог сосредоточиться на каменной застройке жилой части заводского посёлка.

* * *

В Канцелярии было довольно тихо. Все чиновники сидели по своим конторкам, занимаясь переписыванием бумаг. Теперь, когда Колывано-Воскресенские горные производства перешли в ведение казны, следовало всё постепенно переоформить и это означало большую бумажную волокиту. Я вспомнил, что времена Екатерины Великой ознаменовались расцветом русской бюрократии, но вот как это было в реальности? Это мне и предстояло постепенно узнать здесь, в Колывано-Воскресенской Канцелярии Кабинета её императорского величества.

Двери центрального входа вели с улицы в преддверие и ко вторым дверям. Я открыл их и вошёл в помещение. Из боковой дверцы, как и в прошлый мой приход, вынырнула мордочка мелкого чиновника:

– Чего изволите, ваше благородие?

– Изволю дело обсудить с Фёдором Ларионовичем Бэром.

– Обождите, его превосходительству сейчас доложено будет, – чиновник указал мне на небольшую скамеечку вдоль коридорной стены и юркнув мимо меня проскользнул за дверь кабинета генерал-майора Бэра.

Я не стал садиться, решив оглядеться здесь более внимательно. Смотреть в общем-то было особо не на что. Всё те же лампы-лампадки висели на стене по бокам, но они были погашены, так как из двух окон по сторонам от центрального входа шло достаточно уличного света. В прошлый раз я не обратил на окна внимания, потому что они были закрыты ставнями и занавешены толстыми портьерами.

Коридор, где я находился, был больше похож на вытянутое фойе. Боковая лестница вела на второй этаж, где, судя по всему, находились какие-то жилые комнаты служащих. Здесь же, на первом этаже, было несколько простых дверей и одна заглавная. Да, заглавная дверь вела в приёмную, за которой уже следовал кабинет начальника Колывано-Воскресенских горных производств.

Чиновник выскользнул из приёмной:

– Ваше благородие, Иван Иванович, извольте подождать. Фёдор Ларионович примет вас через несколько минут.

– Через несколько минут, это через сколько? – задал я вопрос, чтобы внести в ситуацию больше конкретики.

– Его превосходительство сейчас принимают полковника Петра Никифоровича Жаботинского, как закончат, то и ваше дело готовы будут принять.

– Пётр Никифорович… Жаботинский? – я вопросительно посмотрел на чиновника.

Тот, видимо, соскучился по человеческим разговорам и охотно пояснил:

– Так и есть, Пётр Никифорович из столицы прибыли на днях, помощником его превосходительству Фёдору Ларионовичу назначены они… Из столицы прибыли-с, на устройство дел производства горного. Матушка-императрица изволили горные заводы наши в казну перевести, вот-с… Оформляем-с дела сии…

В этот момент дверь приёмной открылась и оттуда вышел высокий мужчина в мундире горного ведомства. Насколько я понял, это и был Пётр Никифорович Жаботинский. Он посмотрел на чиновника, потом повернулся ко мне.

– Итак, ежели я верно понимаю, Иван Иванович Ползунов? – несколько высокомерно спросил он.

Тон мне не понравился с самого начала, и я решил немного осадить новоиспечённого помощника Бэра. Но не сильно, ведь нам ещё работать вместе, не хотелось бы сразу испортить отношения.

– Понимаете совершенно верно. А вы, ежели я верно понимаю, Пётр Никифорович Жаботинский? – в тон ему ответил я.

Жаботинский нахмурился, но потом снисходительно улыбнулся и кивнул головой:

– Так точно, полковник Жаботинский, помощник начальника Колывано-Воскресенских горных производств генерал-майора Фёдора Ларионовича Бэра.

Я сразу понял, что так Жаботинский указывает на своё положение. Что ж, померяемся положением.

– Очень приятно, – я кивнул в ответ. – Иван Иванович Ползунов, механикус, начальник Барнаульского горного завода.