Текст книги "Медный паровоз Его Величества. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 1

Глава 1

За окном совершенно точно был день.

Наверное, во время случайно запущенного упавшей шваброй уборщицы тёти Маши эксперимента я получил энергетический удар и пролежал на полу в лаборатории до утра.

Однако, пошевелившись, я осознал, что лежу на кровати и это точно не лаборатория. Окно не очень широкое и очевидно оно находится в каком-то частном доме.

«Скорее всего эффекты перемещения в пространстве сработали спонтанно, – мысль на удивление была спокойной и ясной. – Да, надо встать и понять в какой точке пространства я сейчас нахожусь».

Я поднялся с кровати и огляделся. Следующая мысль была: «Похоже, надо понять, не только то, в какой точке пространства я оказался, но и в каком времени».

Я был абсолютно спокоен. Всё-таки подготовка советских учёных давала твёрдый и трезвый ум, а ум сейчас просто анализировал наблюдаемые факты. А факты были следующие. Комната явно частного дома, стены деревянные, не штукатуренные, мебель грубая, даже какая-то старинная и, похоже самодельная. На кровати нет мягкого постельного белья, только грубая ткань больше похожая на мешковину. С освещением тоже проблемы – ни одной лампы, лишь на деревянном столе оплывшая то ли сальная, то ли восковая свеча. И ещё на стене на специальной полочке что-то вроде закопчённого подстаканника тоже с оплывшей свечой.

Так-то всё понятно. Вполне себе жилое помещение. Скромное, конечно, но советские учёные не привыкли барствовать.

Смущали только примитивные слесарные и плотницкие инструменты на столе и сложенные в углу металлические шестерни и какие-то цилиндры. Такие делали где-то в веке восемнадцатом или девятнадцатом.

Погоди-ка, так это ж мастерская, старая деревенская мастерская! Где можно и жить, и работать. Ну или что-то похожее на мастерскую.

Я переводил взгляд с одного предмета на другой, а в памяти всплывали названия. Причём, даже тех предметов, которые я видел впервые в жизни. Интересно, очень интересно!

Неужели наш так неожиданно запущенный эксперимент получился? Ай да тётя Маша с её волшебной шваброй! Столько бились, а тут пришла наша дорогая уборщица, уронила швабру, та в падении зацепила панель управления и готово!

Так, надо успокоиться, просто успокоиться и во всём разобраться.

Скрипнула толстая деревянная дверь и в комнату вошёл человек. Это был здоровенный крепкий мужик с лицом типичного крестьянина, какими их рисовали в наших советских книжках – широкое, бородатое и какое-то… трудовое что ли.

– Иван Иваныч, ты это, цилиндру какую брать-то?

Я в первый момент опешил. Потом оглянулся.

Но нет, мужик обратился именно ко мне. И теперь стоял, терпеливо ждал, что я отвечу.

Несмотря на то, что я не Иван Иваныч, никаких сомнений во взгляде мужика не было. Он явно видел перед собой знакомого человека.

Молчать стало неудобно, и я спросил внезапно охрипшим голосом:

– Что? Чего брать?

– Ну, это, того… – мужик помялся в дверях и всё-таки прошёл дальше в комнату. – Цилиндру на ковку, вчера же сам говорил, мол, надобно её проковать, – мужик смотрел, ожидая ответа.

– Ты… – я понял, что надо сейчас разобраться хотя бы с одним из неизвестных пунктов моей нынешней реальности. – Ты скажи мне, день какой сегодня?

– День? Ну, так, это, того, хороший день, ковку хорошую можно сделать… – мужик, кажется, не понял моего вопроса.

– Да ты подожди с этой твоей ковкой, – я понял, что надо задать вопрос как-то попроще и поточнее. – Число сегодня какое и… – я немного подумал. – И год какой?

– Так это, того, значит… – мужик зачем-то посмотрел себе на руки, потом поправил на голове что-то вроде рабочей шапки из грубой шинельной материи, – так, это, того, значит… генварь нынче, Крещенье вот намедни справили.

– А год какой… – я сделал паузу и добавил: – Нынче… какой год?

– Да ты чего, Иван Иваныч! Ты ж вроде вчера не сильно ушибся-то. Неужели всё-таки память отшибло? Тыща семисот шэсят пятый год нынче, ты ж сам знаешь небось! – мужик удивлённо и немного с тревогой посмотрел на меня. – Может, всё-таки дохтура пригласить?

– Знаю, знаю, вот тебя проверить решил, – ответил я, понимая, что надо действовать твёрдо, тем более что после первых слов мужика в моей голове стала появляться новая информация и новые воспоминания. Только они были не упорядоченные, в результате сейчас от них вреда было больше, чем пользы.

А доктора мне сейчас точно не надо! Вдруг поймёт, что я вовсе не Иван Иванович. Тут надо потихоньку, не спеша…

Казалось, что в моё сознание после пробуждения возвращается реальность, но уже не только та, известная мне за всю предыдущую мою жизнь – жизнь советского учёного, изучающего связь времени и пространства, но и словно какая-то дополнительная, как вторая память. И кое-что из этой дополнительной памяти я уже мог использовать.

Я «вспомнил», что нахожусь сейчас на Барнаульском рудном заводе, зовут меня… Иван Иванович Ползунов, и здесь я в чине смотрителя за работой плавильщиков.

Иван Иванович Ползунов. Талантливейший изобретатель, выходец из простого народа, умерший в безвестности от чахотки в возрасте тридцати восьми лет за две недели до пуска своего изобретения – первой в мире двухцилиндровой паросиловой машины.

Надо же какая ирония судьбы! Получается, я теперь в его теле.

Что ж, постараюсь не сдохнуть от чахотки и создать всё, что мой предшественник не успел. Ведь, похоже, назад вернуться у меня не получится – наука и техника тут не того уровня.

Но для начала нужно понять, как обстоят дела сейчас.

– А ты кто будешь, зовут как тебя? – спросил я у мужика.

Тот испугался уже окончательно.

– Да ты чего, Иван Иваныч, заболел что ли? Архип я, плавильщик, мы ж с тобой уж две зимы здесь плавим. Может, всё-таки дохтура позовём?

– Да ладно, не бойся, здоров я… иди пока, я… попозже выйду и скажу чего делать.

Мужик недоверчиво покосился, но не решился перечить и вышел за дверь, махнув как-то неловко рукой, словно его привычный ритм жизни дал непонятный сбой.

Я подошёл к столу и стал внимательно изучать находящиеся на нём предметы. Про себя в это время размышлял о случившемся переносе во времени и пространстве. Было понятно, что наша система аппаратов спонтанно перенесла меня не только в другое пространство и время, но и в другое сознание.

«Кстати, а тело моё ли у меня осталось⁈» Необходимо было разъяснить этот вдруг ясно возникший вопрос.

В комнате не было ни одного зеркала. «Так и не удивительно, век-то восемнадцатый, вряд ли тогда у мастеровых зеркала по комнатам или тем более по мастерским висели. Да и были ли тогда зеркала изобретены? Нет, ну изобретены они точно были, это мы ещё в школьном кружке по физике проходили, но как широко они были распространены в быту?» Вопросы, вопросы, надо было искать ответы и искать их оперативно, исходя из подручных средств и ориентируясь по ситуации.

И вдруг я увидел у стены на скамье кадку с водой. «Точно! Отражение в воде!» – мысль простая и гениальная.

Я подошёл к кадке, подтащил её к светлому окну и попытался разглядеть отражение в тёмной глади воды. На меня смотрело почти моё лицо. Почти…

Черты моего лица оставались узнаваемы, только приобрели какую-то обветренность и резкость. Особенно изменились нос и уши – они стали поменьше.

Я вспомнил, как ещё в школе мне собственные нос и уши казались уж слишком большими, а сейчас они словно упорядочились и встали на своё место.

И в момент понимания этих изменений моей внешности я вспомнил, что за шестерни и цилиндры лежат в углу…

* * *

Соборный настоятель, протопоп Анемподист Антонович Заведенский любил завтракать попозже, но чтобы непременно сытно. Подавающему завтрак дьячку полагалось осведомиться у Анемподиста о здоровье, поклониться и смиренно попросить благословения. Если дьячок был не очень расторопным и угодливым, то протопоп хмурился и обязательно давал длинное наставление.

После завтрака Анемподист Антонович скупо благодарил и кивал дьячку, на что тот должен был любезно поблагодарить соборного протопопа за его неустанное радение о приходе и сказать что-то вроде: «Это вам, ваша милость, наше глубочайшее и смиреннейшее благодарение за заботу о нас, рабах неразумных и ничтожных…»

После этого ритуала завтрак считался оконченным и в трапезную заходили прицерковные служки, в основном местные бабы и старухи, которые должны были кланяться, подходить под благословение и целовать настоятелю руки.

Сегодня завтрак прошёл привычным ритуалом, а пока служки благословлялись у посытевшего и довольного Анемподиста, в соседней с трапезной кладовой загремела посуда и послышался шум скандала.

– Ах ты нерадивый аспид! Зачем здесь разложили вот это вот всё! – раздался возмущённый голос матушки Серафимы.

– Так мы это же, приготовили здеся, по благословению… – забубнил в ответ служка.

– Что это ты удумал, перечить мне что ли решил⁈

Шум приближался в трапезную, и протопоп вопросительно посмотрел на сжавшегося дьячка:

– Это чего там происходит, а?

– Так там матушка Серафима, она проверку проводит делам кухонным, – пролепетал дьячок.

– А, ну это тогда хорошо. Вам её слушаться надо и благодарить. Она опыт большой имеет, не чета вашему мелкому житью-бытью прохиндейскому, – Анемподист Антонович сыто икнул. – Дай-ка мне водицы, не видишь что ли, икота найти может!

Дьячок засуетился. Быстро налил из тоненького серебряного кувшина-кумганчика воды и подал протопопу. Тот отпил, осанисто крякнул и поставил кружечку на услужливо протянутый дьячком подносик.

– Ты это, давай уже, собирай на стол. Матушка пущай с детками моими потрапезничает и отдыхает, а то с утра здесь на вас столько усилий своими указаниями неустанными растратила. Поблагодари её за заботу, да чтоб без вольностей, со всем уважением, а то взялись здесь, понимаешь, самовольничать, – Анемподист Антонович погрозил пальцем и грузно вышел на церковный двор.

Во дворе блестел чистейший крещенский снег. Анемподист зажмурился и вдохнул эту благодать:

– Хорошо-то как, Господи, широко прямо и свежо, – он посмотрел на семенящую немного сбоку группу старушек. – Вы это самое, снежок-то разгребите, милые мои, а то двор-то вона как весь засыпало.

– Да, да, батюшка, сейчас сделаем, – одна более молодая старуха зыркнула на своих сослужек, и те поплелись к церковному сараю за лопатами.

– Ты ещё того, значится, сегодня генерал-майор, начальник Канцелярии обещался быть, так надо бы самовары нашоркать, чтоб блестели как солнышко божье, – сказал вслед служке Анемподист.

– Сделаем, батюшка, всё подготовим как следует.

– Вы уж подготовьте, не позорьте дела наши приходские.

Старуха кивнула и пошла в трапезную.

– Хорошо-то так, широко, – протопоп ещё раз вдохнул морозного воздуха и вдруг закашлялся. – Ах ты, бес лукавый тебя возьми, наморозило тут, не вдохнуть даже доброму человеку, можно было и помягче морозить-то, – сам с собой пробормотал Анемподист Антонович и направился к приходскому дому настоятеля, в свой рабочий кабинет.

В кабинете он задёрнул на окне штору и полуприлёг на мягкий диванчик, обитый фиолетовой бархатистой тканью.

Только решил задремать, как дверь распахнулась и в помещение вплыла его супруга – матушка Серафима. Казалось, что её лицо застыло в вечной маске недовольства всеми окружающими, поэтому даже улыбаясь Серафима выглядела устрашающе.

– Ты чего, матушка, на кухне уже всё проверила что ли?

– Батюшка мой, да там до суда страшного проверять не проверить. Они ж всё не по правилам делают. Учу их, учу, а ничё не впрок.

– Это да, учить их надобно безустанно. Это ты верно делаешь, – Анемподист прикрыл глаза и сладко зевнул, но Серафима продолжала стоять посреди кабинета. – Ну, чего ещё?

– Так приходил вчера опять этот, с завода который…

– Ну, чего ему надобно?

– Так известно чего, мужиков просит из работников, из приписных крестьян, которые у нас на постройке трудятся. Ему, говорит, надобно помощь от них, машину какую-то свою строить.

– Ты это брось у меня, машины эти бесовские пущай сам налаживает. Не пойдут приписные, они мне здесь надобны сейчас, – Анемподист помолчал. – И вообще они мне всегда надобны. Вона сколько ещё строить, дом архиерейский кто будет складывать, а? А детишкам нашим, ты чего, забылась что ли? Шестерых родила, а кто им дома выстраивать будет, я что ли пойду кирпичи жечь да складывать?

– Так я про то ему и сказала, батюшка, а он всё про своё да своё. Машина, говорит, эта, она полезна будет заводу, приписным облегчение, – Серафима помялась. – Он, говорит, к Пимену пойдёт, за его благословением…

– Это он пущай у себя дома командует, а мне здесь облегчения никакого не требуется. Трудятся и добывают в поте лица, как в Ветхом Писании сказано. И никаких машин не надобно. Зачем какие-то машины, ежели они руками всё и так хорошо таскают да складывают… и Пименом меня пугать не надо, не Ползунова это дело, да и не Пимена тоже! – дрёма улетучилась из головы протопопа, и он встал, пересел в рабочее кресло.

– Так я про то ему и сказала, а он опять за своё.

– Ладно, поговорю сегодня с генерал-майором, пущай урезонит этого Ползунова, а то совсем страх божий растерял со своей механизмой этой огненной, народ мне смущает… Облегчение он придумал… Ты смотри что удумал-то, прохиндей проклятый… – Анемподист окончательно растерял желание подремать и достал приходящие из Духовного правления формуляры. – Иди с богом, детишек наших в трапезную сопроводи, да и сама прими перекус, для пользы тела, так сказать.

Серафима, неспеша, удалилась. Было видно, что она довольна разговором.

– Ты смотри, совсем уже из повиновения вышел… Вот как дам ему епитимью на весь год, будет у меня знать этот Ползунов как священноначалие почитать надобно… Специалист он, знаешь ли, выискался здесь, учить меня будет… – Анемподист окончательно проснулся и начал чтение пришедших на этой неделе распоряжений Духовного правления.

Только он погрузился в чтение начальствующих указаний как в дверь кабинета заскреблись.

– Ну, чего там ещё?

Дверь приоткрылась и в образовавшуюся щель заглянула юркая мордочка дьячка:

– Батюшка, благословите…

– Ну? – недовольно проговорил протопоп.

– Так там, это, батюшка, там… механикус, Ползунов Иван Иваныч, принять просят…

Глава 2

Первые два дня на новом месте, в новом времени и в новом теле мне пришлось действительно сказаться захворавшим. За это время память словно бы прониклась дополнительными сведениями и теперь я точно знал, чем тут занимаюсь.

Точнее, не я, а механикус Иван Иванович Ползунов. Причём удивительно, но его жизнь теперь казалась мне такой же… своей. По сути, через два дня моя память увеличилась почти на целую жизнь.

Первые часы казалось, что я надел новый костюм. Но постепенно, особенно, когда я переночевал в своём новом доме, это чувство исчезло. В общем, постепенно стало понятно, что «новый костюм» чужой памяти мне впору.

А ещё стало понятно, какие возможности открываются передо мной. С моими-то знаниями человека двадцатого века, высококвалифицированного инженера и учёного.

Но… Было одно существенное «но».

Понятно, что мои знания были полезны, но применить их оказалось не так-то просто. Тупо не было необходимых технологий производства веществ и компонентов для любых идей из двадцатого века. Вот где, например, я бы взял микросхемы? Правильно, нигде. Только, как сказал Архип, кованые цилиндры и грубые шестерни.

Но это полбеды. Оказалось, что я перенесён не совсем в то прошлое, которое было мне известно из курса истории. Небольшие отличия всё же имелись.

Освоившись немного в теле Ивана Ивановича Ползунова, я осознал, как мне повезло. Я учёный и инженер, и он в каком-то смысле учёный и совершенно точно инженер. Понятно, что образование и уровень подготовки у нас разные, но тем не менее.

Для начала я решил продолжить работу над паровой машиной, над которой работал Ползунов, естественно, внеся некоторые изменения, которые помогут сильно увеличить КПД этих механизмов да и снизят себестоимость. К тому же сильно ускорят появление на свет такого нужного изобретения. Всё-таки, знаний у меня побольше будет.

Однако, основные элементы эпохи в смысле неразвитого производства и грубого быта не изменились, а значит оставались для меня проблемой, которую надо было решать. Мой план строился как раз вокруг научно-технической революции. А совершить эту революцию мне предстояло в самых неподходящих условиях.

На третий день, когда я вышел заниматься текущими делами случилось следующее.

Стояло январское морозное утро. Во дворе Барнаульского горного завода громыхали санные подводы с рудой, которую привозили со Змеиногорского рудника. Архип очень обрадовался, увидев меня бодрым и здоровым.

– Иван Иваныч, здесь это, цилиндра-то та, мы ж её перековали.

– Ага, это хорошо, – я уже знал суть дела и имел кое-какой план. – Но ты машину пока не трогай, надо помощников нам побольше.

– Так это, они ж все позаняты, – Архип почесал здоровенной ладонью голову. – На протопоповской стройке все, уже с осени, от праздника Успения Богородицы там после заводской смены трудятся.

Мне для работы над машиной, которая облегчит жизнь рабочим, катастрофически не хватало рабочих рук. Вот такой случился парадокс. И эту ситуацию надо было как-то решить.

Надо было идти к местному соборному протопопу Анемподисту Заведенскому. Тем более, память услужливо подсказала, что протопоп обещал выделить работников ещё две недели тому назад.

Хотя, как подсказывала та же память, чтобы протопоп действительно уступил людей, придётся ой как покрутиться.

Попробовать иначе решить вопрос с работниками? Через завод?

– Слушай, Архип, а её величество кого начальством назначила? Кто сейчас заводом-то управляет? – спросил я, обдумывая как решить проблему с дополнительной рабочей силой.

– Да ты что, Иван Иваныч, у нас же завод весь под Демидовым ходит. Отец его, Акинфий Никитич, в наследство завод сыну оставил, – Архип опять с беспокойством посмотрел на меня. – Ты как это запамятовал-то, сам же прошения пишешь, на Прокофья Акинфича все прошения-то идут, он сейчас заводами владеет.

Вот так и выяснились отличия в истории.

Историю горного производства в Сибири мы изучали в институте отдельным факультативом, ведь всё же предполагалось, что по выпуску мы будем работать в сибирских исследовательских центрах. Я точно помнил этот период восемнадцатого века, когда горнозаводское производство уже больше десяти лет как было отобрано в государственную казну у заводчика и частного владельца Акинфия Никитича Демидова. Тогда Демидов сильно проворовался, да ещё и скрыл от государства обнаруженные золотоносные жилы. Хорошо помню, как в учебных пособиях описывалась суета престарелого заводчика накануне аудиенции у императрицы, но в конце концов заводы отобрали, а самого Демидова пожалели по старости лет, не казнили и даже не отправили на каторгу. Хотя провинность-то была ой какая серьёзная.

Именно тогда, чтобы смилостивить императрицу, сыном Акинфия, Прокофием Акинфиевичем Демидовым и был основан московский Нескучный сад.

Как бы там ни было, но мне пришлось снова выкручиваться. А то не хватало ещё, если слава пойдёт, как о сумасшедшем механикусе. И так приходится преодолевать сопротивление местного начальства.

– Ты меня что это, в повреждении ума что ли заподозрил? Так в уме я, просто дел много, вот и уточняю у тебя, вдруг чего поменялось, пока я прихворал, – я немного сурово посмотрел на Архипа.

– Ааа, это тогда ясно дело, я по глупости своей не понял просто, что шутишь ты… – Архип расплылся в улыбке.

– Ладно, пойдём к машине, поглядим твою новую цилиндру. Если она опять давление пара не выдержит, то я сам перековкой займусь.

– Да ты чего, Иван Иваныч, мы ж со всем усердием, как ты и указывал, – Архип немного обиделся, – мы ж прошлый-то тоже хорошо сковали, дак матерьял дрянной нам дают, медь слабая, довеска нам отсыпают как кощеи, всё говорят мало у них, да нету.

– Не хмурься, Архип, ты дело, я знаю, крепко слаживаешь. А этих, управленцев… у меня план есть, добудем материал.

Вдруг со стороны заводского цеха послышалась ругань и шум падающих конструкций.

– Ах ты гнида продажная, дык я тебя щас приласкаю!

– Ты кого гнидой-то облаял, а⁈ Я те щас сам прилажу мало не покажется!

Мы с Архипом быстро двинулись в сторону цеха. Распахнув дверь, я увидел следующую картину. Посреди помещения набычившись стояли два мужика. Лица их были такими закопчёными, что они казались на одно лицо, как двое из ларца. У одного в руках была зажата какая-то деревянная оглобля, а второй тыкал в своего соперника длинной кочергой. Было видно, что они уже приложили друг друга крепко, так как у владельца оглобли текла из-под шапки кровь, а второй утирал разбитый нос.

– А ну стоять! – окликнул я мужиков. – Вы чего здесь устроили, а? Вот ты, – я показал на мужика с кочергой. – Ты чего это удумал, а? А ежели зашибёшь, кто работать будет?

Мужик хмуро посмотрел на меня, но опустил кочергу и начал оправдываться, словно пойманный с поличным хулиган:

– Дык это, я того, руда-то сама свалилась, я чаго, я ничаго такого…

– А ты? – я махнул рукой на того, что с оглоблей.

– А я чаго, ежели руда спала с подводы, надоть спешнее быть-то, а они тут раскорячились, – глаза смотрели угрюмо и опасно.

– Ты это брось, раскорячились, смотри, как бы всем тут в раскорячку не оказаться. Вы чего творите-то, вы ж вместе в труде, а чуть прижало, так сразу за оглоблю. Ты ж себе каторгу, дурак, можешь схлопотать.

– Дык лучше на каторгу уж… отоспаться хоть можно будеть… – пробормотал первый мужик.

Я не показал, что меня зацепили слова мужика, решил не устраивать тут разборок, а просто поменять работников местами. Первый мужик был явно кочегаром, а второй – возил на подводе руду, но мне также было ясно, что они оба могут работать и наоборот. Пускай головы проветрят, сменят, так сказать, обстановку.

– Архип, вот этого давай на подводу, а второго – на печь, пущай работу друг друга поделают, – отдал я распоряжение своему помощнику, и он поспешил выполнять.

Я вышел из цеха. Архип нагнал меня уже возле главных ворот завода.

– Так они того, Иван Иваныч, тяжко им, отдыха ведь не имеют, вот и зло их разбирает.

– Это я и без тебя понимаю, ты чего бы дельное сказал, – я остановился и повернулся к Архипу. – В общем так, сегодня к вечеру составлю новый распорядок работы. Ты ко мне приходи и отчёт дашь сколько и где у нас мужиков имеется на нашем деле, понял?

– Дык чего не понять-то, понял я всё.

– Ну вот и ладно. А ещё… – я подумал и продолжил: – Ещё мне расскажешь кто и откуда из мужиков наших будет, далеко ль их деревни. В общем, чего надо для дела, то и спрошу, смотри только, чтобы был у меня вовремя.

– Дык это, буду я, чегось мне сделается-то… – Архип повернулся, чтобы идти к цеху.

– Постой-ка.

– Агась?

– А чего там этот… Семён чего там бормотал про каторгу?

– Дык известно дело. Ну, это самое, в общем на заводских-то делах тяжко, с утра до ночи ж мужики у печей, да с подводами, а тут протопоп со своим строением…

– Ну? – поторопил я Архипа.

– Дык известная суть-то, он же, протопоп наш, он же как говорит, вы вроде в заводских делах по обязательствам перед властями земными трудиться должны, а на моём доме – по духовному воспитанию. Благодарить, говорит, меня должны, что даю вам для спасения души трудовую дорожку, – Архип помолчал, а потом махнул рукой и продолжил: – А оно ж какое спасение-то выходит? Весь день божий до темна на Прокофья Демидова, а потом ещё и на протопопа трудятся. А кому ж жил-то на то хватит? А дома поле не засеяно толком, хозяйство своё всё в запустение приходит. Вот злость мужиков и берёт…

– Вот как значит. Ясно, это дело понятное. А каторга-то причём здесь?

– Дык известно дело, ежели кого зашибёт мужик, то полицмейстер его на каторгу сразу, а там хоть полегче будет оно-то, вот мужики и мысли разные такие думают. Уж не до своего хозяйства, так хоть на каторге отдохнуть-то…

– Понятно, – я начал понимать, что в той истории, которую изучал в школе и институте, часто звучали разные фразы про «тяжкий труд приписных крестьян», про их «тяжёлый быт», но вот теперь увидел всё сам.

– Ладно, ты иди давай, а с делами этими я понял. Думать буду. Нам мужики-то крепкие нужны, да чтобы дело шло. Ты ж помнишь, говорил я тебе, что машина наша сильное облегчение в работе даст.

– Я-то помню, да вот мужикам-то, им это попробуй разъясни.

– А вот завтра и разъясню… каждому индивидуально.

Архип кивнул и пошёл в сторону заводского цеха. Я смотрел на его удаляющуюся фигуру и думал, что это хороший вызов для советского учёного. Но где наша не пропадала?

* * *

На церковный двор я пришёл ближе к обеду. Честно говоря, представлений о том, как себя вести с церковными деятелями у меня было немного. Конечно, память Ползунова хранила чувство духовной связи с церковью и приходской жизнью, но почему-то именно это место не очень отзывалось у меня внутри. Где-то на краю сознания теплилось имя «Пимен». Это имя точно было связано с церковной жизнью, но эта связь никак не совпадала с тем человеком, которого мне предстояло сейчас увидеть.

Кстати говоря, я теперь оказывается знал наизусть многие слова молитв и различных необходимых вступительных слов для встречи с церковным начальством. Пока дьячок бегал доложить о моём приходе протопопу Анемподисту, я настраивался на разговор, сидя на низкой деревянной скамеечке в небольшом помещении перед протопоповским кабинетом. Вышел дьячок:

– Пожалуйте, Иван Иваныч, батюшка Анемподист вас ожидают-с, – дьячок указал сухонькой кистью руки на коридорчик перед кабинетом. Глазки его блестели интересом и казалось, что он начнёт сейчас водить острым носом от любопытства. Я смутно помнил, что дьячка звали то ли Никифор, то ли Никодим.

– Благодарю, – я встал и прошёл в темноватый короткий коридорчик, освещаемый двумя лампадками, приспособленными под светильники. Остановился перед дверью и расслабив сознание автоматически произнёс необходимые слова: – Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас…

– Аа-минь, – послышался из-за двери густой басок протопопа. Это означало, что можно входить и я открыл дверь.

Анемподист восседал за своим рабочим столом, шелестя какими-то листами. Было видно, что на листах стоят гербовые знаки, что означало дороговизну и важность этих бумаг.

– Батюшка, благословите, – наклонил я голову в сторону протопопа.

– Садитесь, садитесь, Иван Иванович, – Анемподист указал на стул с резной спинкой перед его массивным дубовым рабочим столом. – Мне, право, делами требуется заниматься, – он кивнул на бумаги, – но ваш визит поди не очень отвлечёт меня от важных забот. Вы знать с просьбой ко мне?

– Да вот и правда, с просьбой, но обстоятельства… – я сделал паузу, – обстоятельства несколько изменились. Вот, хотел с вами их обсудить.

– И что ж за обстоятельства? А то вам же ведомо, что мне неясности не нравятся, изложите пояснее дело-то.

– Так дело простое. Денег от казны выдают на мою машину, да только вот как распорядиться ими, ежели помощников не хватает?

Вспомнив натуру протопопа, я специально заговорил о деньгах, а не о рабочих. У меня, как у советского учёного, трепета перед церковником не было. Я ведь прекрасно понимал, что чиновники они везде чиновники, хоть в государстве, хоть в церкви. И подход к ним нужен соответствующий. А потому и начал эту свою игру. И похоже, сразу же попал в яблочко!

– Денег выдают? На машину? – протопоп сделал удивлённое лицо и как бы без интереса спросил: – И что ж, много ли выдают? Прямо так вот на машину, али на расходы просто… – он пожевал губами, – на общие, так сказать?

– На расходы, чтобы труд работников оплатить, а то мужики-то совсем плохо успевают, а так может и интерес у них будет. Но, здесь есть одно известное обстоятельство с расходами-то…

Анемподист внимательно посмотрел и осторожно поинтересовался:

– И что ж за обстоятельства такие? Вы же ко мне не ради пустой беседы зашли, верно?

– Верно, не ради пустой беседы.

– Ну так и что за мой интерес в этом деле, если зашли да так обо всём излагаете?

– А интерес такой. Казна выделила, а отчёта ведь требуют твёрдого, впрочем, как и всегда. А вашим именем бумага подписана ежели будет, то и мой отчёт в государеву контору примут твёрдо.

– Какая такая бумага? – насторожился протопоп, но я по блеску его глаз уже понял: рыбка на крючке, пора подсекать.

– Ну как же, у вас на строительстве мужики трудятся, верно?

– Так они это для спасения души своей грешной трудятся, денег я им платить не могу, иначе грех получится, да соблазн им корыстный.

– Так ежели я их найму за казённые деньги, то могу через вас, батюшка, этот наём оформить, ну и в приходскую кассу взнос получится достойный.

– В приходскую кассу, это дело богоугодное, – было видно, что Анемподиста всё больше начинает пробирать интерес. Я именно на то и рассчитывал, так как из памяти Ползунова знал о том, что протопоп выгоды своей никогда не упускает.

Только не знал Анемподист, что на этот раз говорит не с механикусом Иваном Ивановичем Ползуновым, а с советским учёным-инженером. Но этого протопопу знать и не следовало, главное, чтобы он согласился на моё предложение.

Деньги из казны на изготовление первого в Российской Империи парового двигателя действительно были выделены. Правда, выделили их лично Ползунову, как стипендию, о которой все слышали уже давно и думали, что Иван Иванович деньги также давно и потратил. Но я знал, что вся сумма лежит у Ползунова в специальном ящике с документами и разрешениями её величества на разработку паровой машины. Человеком он оказался скромного быта, потому довольствовался заводским питанием и служебным призаводским домиком в одну комнату.

Сейчас важно было получить официальное благословение от соборного протопопа, так как я понял – нельзя действовать нахрапом, надо быть очень осторожным в реализации своего плана по осуществлению научно-технической революции.

В общем, Анемподист мог дать работников лишь в одном случае – видя свою личную выгоду в этом деле. Вот такую выгоду я ему сейчас и предлагал.

– И как же, по вашему разумению, это дело нам оформить? – Анемподист уже с нескрываемым интересом смотрел на меня через стол. Потом встал, подошёл и сел на резной стул рядом со мной. – Это же надо понимать детали разные, верно? И какие они будут у нас?

– Так здесь ничего сложного, дорогой батюшка, я деньги вам передам, чтобы за труд работникам вы выдали, которые у вас здесь строят, только они вместо этого должны будут на изготовлении паровой машины трудиться. Как Государыня и повелела, – я со значением посмотрел на Анемподиста, как бы давая ему понять ещё один резон. Ведь он таким образом мог бы себе приписать и заслугу по соучастию в выполнении распоряжений государыни, а так, глядишь, и орден какой выхлопотать получится.