Текст книги "Медный паровоз Его Величества. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Выйдя на улицу, я поёжился от начавшего задувать под воротник резкого порывистого ветра. Да, надо было действительно приобрести себе что-то потеплее суконного кафтана. Сапоги ещё куда ни шло, войлочные, тёплые, а вот верхняя одежда совсем никуда не годилась. Штабс-лекарь был совершенно прав, при наличии таких условий работы необходимо иметь подходящую одежду, иначе простуда, а то и воспаление лёгких были обеспечены.

Контора Канцелярии виднелась в конце улицы невзрачным одноэтажным строением, собранным из длинных обтёсанных брёвен. Очевидно, что это здание собирали как временное, но, как известно, у нас в России нет ничего более постоянного, чем временное. На крыше конторы была надстроена небольшая башенка с колоколом среднего размера. Я понял, что это башня для геодезических наблюдений, а колокол использовали для сообщения всем жителям близлежащих домов о пожаре.

Перед входом в контору Канцелярии стояла крытая коляска, запряжённая двумя добротными лошадьми. На приступочке впереди коляски, держа в руках вожжи сидел кучер. Увидев меня, он неторопливо спустился со своих кучерских козелков на землю, отряхнул толстый зимний зипун и степенно склонил голову в приветствии:

– Приветствую, Иван Иваныч, как здоровьице ваше? Намедни Архип сказывал, будто прихворать вам пришлось?

– Спасибо за заботу, – я не помнил имени этого человека, поэтому решил держаться нейтрально, но приветливо. – Да вроде бы всё хорошо, вот, как видишь, жив-здоров.

– Это слава тебе Господи, Иван Иваныч, а то оно же ведомо кака работа ваша, – он пожевал губами, – замысловата кака…

– А ты чего здесь ожидаешь, начальство поди привёз?

– Тако оно ведомо дело, его превосходительство генерал-майор Фёдор Ларионович прибыли по делам, повелели ожидать вот…

– Ага, значит ненадолго Фёдор Ларионович в контору заехал, так выходит?

– Ну, это мне не ведомо. Оно же как бывает, вродеть ненадолго, а так до вечера и простоишь ожидая. Оно ж дело такое, государственной важности значится, так вот и всё бываеть. А то и сразу выходють, да по посёлку велять езжать. Смотрют, значится, планирують дела-то разные, – кучер опять отряхнул зипун, как бы показывая свою заботу о внешнем виде и вроде бы как участие в делах важных, государственных.

– Ну что ж, здоровья тебе, а мне идти надо, – я чуть было не протянул опять руку для пожатия, но вовремя вспомнил, что этого здесь не принято и просто коротко кивнул кучеру.

Тот расплылся в широкой улыбке и было видно, что ему приятно внимание человека такого высокого чина как мой. А я про себя подумал, что имею и ещё одно преимущество перед здешними господами. Они же не считали для себя приличным разговаривать с работягами, а только отдавали приказы да распоряжения. А ведь если спросить о чём напрямую, да вот хотя бы у этого кучера, то становишься загодя осведомлён о вещах текущих и важных. Например, сейчас я входил в контору Канцелярии зная, что генерал-майор Бэр точно на месте, но также предполагая, что он куда-то собирается ехать вот прямо сейчас.

После улицы и покрытого копотью из доменных труб, но всё же белого снега, в помещении казалось особенно темно. Я остановился в прихожей, чтобы глаза немного привыкли к этому полумраку. Здесь по стенам висели светильники наподобие масляных лампад (прямо как в коридорчике у протопопа Анемподиста), но в углу на небольшом деревянном столике стоял ещё и подсвечник с тремя сальными свечами. Свечи были погашены, а настенные светильники нещадно коптили. Было ясно, что масло в них заливается какое-то дрянное. То ли это от экономии, то ли от чиновничьей жадности, но стало понятно, что у работников данного помещения не приходится искать соучастия и энтузиазма в заводских делах, ведь даже на свои они вон как скупятся.

Вдруг из боковой дверцы высунулась тоненькая мордочка с острым носиком:

– Вы чего изволите, сударь?

Я вначале даже подумал, что это протопоповский дьяк Никифор здесь подрабатывает, насколько была похожа на него эта физиономия.

Приглядевшись, благо, что и глаза уже привыкли к полутьме прихожей, я понял, что это какой-то местный служащий.

Тот же вышел из дверцы окончательно и вопросительно вострил на меня свой нос.

– Да мне, собственно, по делу надобно Фёдора Ларионовича повидать.

– По какому делу? – нос зашевелился как бы принюхиваясь.

– По государственному, – коротко ответил я, не очень-то желая делиться своими планами с первым встречным служкой. Да и вид его, если честно, уж больно мне не понравился. Какой-то скользкий и угодливый взгляд, наглое любопытство в глубине маленьких глазок и одновременно с тем чувство своей мелкой власти – всё это разом выражалось сейчас не просто на лице, но во всей фигуре служащего.

– Его превосходительство начальник Канцелярии генерал-майор Фёдор Ларионович принимать не изволили-с сегодня никого…

И в этот момент распахнулась дверь главного кабинета и в прихожую ворвался поток серого зимнего света из широких кабинетных окон. Из кабинета вышел начальник Канцелярии Фёдор Ларионович Бэр. Служка моментально подскочил к начальнику и, мелко кланяясь, затараторил:

– Вот, ваше превосходительство, господин Ползунов. Иван Иваныч. Механикус Барнаульского заводу. Принять просят-с…

Бэр нахмурился и внимательно посмотрел на меня. Потом посмотрел на служку и кивнул ему в сторону дверей. Тот моментально исчез – так же быстро, как и появился.

– Чего вы изволите, господин Ползунов? – Фёдор Ларионович хоть и хмурился, но было видно, что настроен он в целом довольно благодушно.

– Фёдор Ларионович, я к вам по делу.

– Ну?

– Знаете, не хочу отнимать время на пустые разговоры, сразу скажу суть. Цеха на заводе требуется расширять, люди необходимы для работы такой, а всех работников на обжиг кирпича переводят.

– Верно переводят, распоряжение моё такое, – начальник Канцелярии даже как-то весело посмотрел на меня, ожидая, что же я смогу возразить на его слова.

– Верно, ваше распоряжение. Вот мне и показалось, что смогу вам ещё одну сторону дела показать. Дело-то государственной важности, не меньше.

– Государственной говорите, ну-ну, хорошо, зайдём в кабинет, изложите своё такое важное дело, – он развернулся и шагнул в кабинет, оставив дверь открытой.

Я вошёл следом за ним и огляделся. Кабинет был широкий, с двумя большими окнами во двор Канцелярии и боковой тёплой печной стеной. Спиной к печной стене располагался широкий дубовый стол, обитый по переднему краю тёмно-зелёным бархатом. На бархате стояли бронзовый подсвечник под пять свечей, чернильница и тяжёлая малахитовая шкатулка для бумаг. Рабочая часть стола поблескивала отполированным тёмно-коричневым деревом, на котором лежало несколько бумаг с гербовыми знаками и исписанные завитушками прописи.

Генерал-майор прошёл за стол и сел в своё рабочее кресло, указав мне на тяжёлый, с украшенной крупной резьбой спинкой деревянный стул:

– Присаживайтесь, Иван Иванович, излагайте суть своего государственной важности дела.

Я спокойно сел на стул и продолжил:

– Дело и правда государственной важности. Мне же не по прихоти собственной расширять цеха надобно, здесь вполне практический смысл имеется.

Фёдор Ларионович молчал, склонив голову немного набок и постукивая неслышно пальцами по столешнице.

– Указание императорское на подготовку паровой машины имеется, но подготовку-то надо производить не абы как, а чтобы практический смысл надолго сохранялся. А если цеха не расширить, то от тесноты увечья у работников начнутся. В механизмы зацеплять будет, руки, да ноги поломает многим. А от этого прямой убыток всему производству предполагается. Приписных-то крестьян здесь не так много, а так и ещё меньше останется.

– А что ж вы ко мне пожаловали? Мне дела заводские пока не пристало разбирать, это в конторе пускай выкручиваются, в заводской.

– Так контора ведь только на свои, частные дела работников требует, а с машиной никакой помощи оказывать не желают. Не понимают они важности дела этого.

– А какая у этого дела важность? – с усмешкой спросил генерал-майор.

– Так в том-то и суть, что если машину запустить, да всё по уму организовать, то прямой прок для всего посёлка будет. Например, можно такую же машину под перекачку воды приспособить, по домам вёдрами таскать не надо тогда станет, да и на любое производство воду подавать быстро и без лишних людей получится. А значит работники смогут другими делами на пользу какую общественную заниматься. Вот те же кирпичи обжигать, на которые вы сейчас всех их забрали. Да мало ли ещё где мою машину использовать можно!

– Что ж, господин механикус, дело ваше я понял. Только людей дать не дам, мне они надобны по более текущим планам. Здесь пожар за пожаром, поэтому пока все дома и конторы на каменные не заменятся, никаких других работ у приписных не будет. Вот ежели они бы крепостными были, тогда можно ещё было бы их в частное владение на время взять, а так, они ж приписные к заводскому посёлку, крепости частной на них нет, а отработка в казну на них наложена. Следовательно, отрабатывать норму оброчную должны в государеву казну как положено, в срок и по полному объёму наложенного на них за дозволенные вольности сибирские. Вот как построите свою машину, запустите, да в деле она себя покажет, тогда и приходите. А сейчас даже говорить не о чем, – Фёдор Ларионович поднялся, показывая, что разговор окончен. Я тоже поднялся, понимая, что никакие доводы сейчас не смогут убедить начальника Канцелярии отдать мне работников.

Не хотелось проигрывать, но я был готов к этому. И понимал, что не отступлюсь. Просто действовать буду немного иначе. Неужели я не найду решения?

Но и отпускать просто так генерал-майора я не хотел. Когда ещё получится его поймать?

– Хорошо, Фёдор Ларионович, это мне понятно. Тогда ещё одно дело надо решить, вы не возражаете? – я никуда не уходил и Бэр вынужден был опять опуститься в кресло.

– Да что ж такое-то, что ж ещё за дело у вас ко мне может быть? – с раздражением проговорил он, но остался сидеть в кресле.

– Дело в меди, которую конторские выписывают для отливки механизмов на производстве.

– И что там с медью этой, мало что ли выписывают? Так-то от завода в казну медь идёт, как и серебро от выплавки, больше по указу государеву невозможно выдавать.

– Да больше и не требуется. Дело в другом. Медь выписывают, да только самого дурного качества. Такую же обычно на переливку направляют, а вместо этого пишут, как хорошую и выдают на нашу машину. Ладно бы, если дело о тазах для умывания шло, а то ведь не тазы отливаем. В машине от пара большое давление требуется, а с плохим металлом разве возможно хороший цилиндр отлить? Здесь же и на отливку время требуется, и на ковку, а потом получается, что напрасно трудились. К весне запустить машину надо, так она с таким металлом запустится, да рванёт так, что весь цех в щепки, а то и пожар начнётся. Трудно так машину-то хорошую делать.

– Трудно, говорите. Так, а кто сказал, что труд лёгким должен быть. Думаете мне на боку лежать приходится? Нет, не приходится, – Фёдор Ларионович опять задумчиво и неслышно постучал пальцами по столешнице.

А я продолжил давить.

– Так ладно, что трудно, это нам не страшно, но ведь медь очень плохую дают, это же для дела вред только один. Говорят, что вон на колокола для колокольни тоже нет, а на наше дело и подавно. Так колокола и так имеются, а оттого, что ещё одного колокола не прибавится, звон не перестанет же быть, верно? А у нас же как? Если медь на механизмы плохая, то и вся работа напрасная наша. Отлили, листы расковали, спаяли, а пар надавил и всё лопнуло. И что тогда, сколько труда напрасного потрачено оказалось. А конторские им что, они только по бумажкам сидят отписываются, а до труда им и дела нет никакого. Разве это правильно так рабочее время расходовать, да и медь дурную разве правильно на механизмы такие выдавать, когда износ рабочий должен крепкий быть по смыслу самому механизма. А у плохой меди какой износ-то?

Я чувствовал, что Бэр начинает внутренне понимать мою аргументацию.

Немного помолчав, он произнёс:

– Ну, здесь, пожалуй, верно говорите, ежели уж лить медные детали, то уж точно из крепкой меди надобно. Здесь, пожалуй, прикажу дело ваше внимательно решить.

Бэр поднялся, намереваясь теперь уже точно идти из кабинета. Я поблагодарил его коротким поклоном головы и сказал:

– Благодарю вас, Фёдор Ларионович, за помощь.

– Полно, полно, дело ваше понятное. Но работников не могу дать, вы уж это усвойте крепко.

Да, это я уже понял и это было катастрофически плохо. Здесь никакие деньги из моего сундучка не помогут, здесь необходим был какой-то принципиально иной подход.

И всё же дело с выдачей качественной меди являлось важным пунктом. Хотя, надо признаться, заговорил я об этом не потому, что собирался, а скорее по причине добиться результата, пусть даже пока небольшого. Любой такой небольшой результат продвигал к следующему пункту научно-технической революции. Но работников я всё равно получу, у меня просто нет другого выбора. Только необходимо всё хорошенько обдумать, и я уверен, решение найдётся.

Мы вышли из Канцелярии и Бэр посмотрел в сторону дымящихся заводских труб:

– А что вы, Иван Иванович, скажете про завод, хорошо ли работает?

Я понял, что он спрашивает не из праздного любопытства и осторожно ответил:

– Завод работает обычным методом, очень трудоёмким.

– Так, а разве вы другой какой метод знаете? – Фёдор Ларионович подошёл к коляске и обернулся, ожидая моего ответа.

Знал ли я другие методы организации труда? Конечно знал! И даже планировал их тут внедрить! А потому решил аккуратно закинуть удочку:

– Ну, если посмотреть на дело с разных сторон, то есть и более разумный способ распределения трудовых сил.

– Хм, интересно было бы послушать человека, кто более разумный способ такой озвучит, – Бэр усмехнулся. – Но это, конечно, если и вправду разумный, а то ведь с фантазиями нынче много затейников, а как до дела доходит, то всё ни в какие ворота не влазит никак, – он поднялся в коляску, уселся поудобнее и накинул на колени толстое шерстяное покрывало. – Вы, милостивый государь, ежели имеете такие разумные мысли, то зайдите, да изложите, может и правда что доброе из того выйдет.

– Что же, зайду, – я ещё раз коротко кивнул Фёдору Ларионовичу и тот похлопал кучера по спине, показывая, что надо ехать. – Давай, трогай.

– Куда изволите, ваше превосходительство? – кучер повернул вполоборота голову, ожидая приказаний.

– Давай, к дому заправляй.

– Пошла, пошла, – возница слегка качнул вожжами, и коляска начальника Канцелярии двинулась по улице, а потом исчезла за поворотом.

Я стоял перед конторскими дверями и размышлял над нашим разговором.

Предстояло придумать нечто такое, что радикально изменит ситуацию, но пока в голову никаких идей не приходило.

И тут я вспомнил, что собирался пойти в купеческий ряд, присмотреть себе тёплую шубейку.

Ветер стал задувать ещё сильнее и стало понятно, что ночью будет метель. Вторая половина января ожидалась студёной, да ещё и от реки задувало сырым пронзительным хиусом.

«Сколько же сейчас времени?» – этот вопрос дал толчок новому направлению мыслей. Часы, вот важный элемент рабочего ритма! У меня же не было никаких наручных часов, а в этом веке они уже точно существовали. Да, карманные часы в восемнадцатом веке были не такие удобные и надёжные, как моя «Победа», но всё же они точно уже были.

Итак, мне предстояло найти часы для своего повседневного использования. А ещё необходимо было сделать часы на производстве и обучить работяг ими пользоваться. Да, здесь придётся создать что-то совсем простое, но это даже и хорошо. Чем проще будут такие заводские часы, тем легче будет обучить простых крестьянских мужиков ими пользоваться.

Или даже городские, на башне, чтобы издалека видно было. Ведь если я хочу ввести смены, то рабочие должны как-то ориентироваться.

Мысль о часах перешла в другую. Я вспомнил свой разговор со штабс-лекарем и понял, что именно у него смогу выяснить как обстоит здесь дело с простыми карманными часами.

Но вначале надо пойти в лавку и купить себе тёплую одежду. Потому как ветер уже продувал до самых костей.

В конце улицы начиналась базарная площадь и именно туда я и направился.

Глава 7

Агафья проснулась ещё засветло. Она вообще не привыкла долго лежать в кровати, да и дело сегодня задумала такое, что просыпать некогда. В столице она всё дивилась, как это девицы спят до самого обеда, ведь так и пролежни на боках появиться могут. Этих столичных девиц Агафья сторонилась, да и вид у них был прямо сказать неважный. Подпухшие, напудренные, ну, право, дуры дурами. Чем они лучше баб крестьянских, когда те свёклой щёки нашоркают перед праздником? Румяна только заморские, а ежели разобраться, так один и тот же вид, что и у баб деревенских, что и у модниц столичных. Модницы только ещё в париках смешных щеголяют, а так, ну бабы и бабы напудренные, и грех, и смех один.

Агафья вспоминала последние несколько лет в столице, сидя перед зеркалом и широким гребнем проводя по своим густым, с каштановым отливом волосам. Комната её выходила окнами на главную улицу посёлка Барнаульского завода, и оттуда иногда слышалось конское ржание и громкие голоса военных из казачьего патруля. Казаки громко хохотали и щёлкали нагайками по бокам коней, те приподнимались на задних ногах, а всадник балансировал в седле, хохоча и показывая свою удаль.

А ещё под окнами иногда проезжали подводы гружёные какой-то землёй и камнями – это приписные к заводу крестьяне везли руду со Змеиногорского рудника. Правда, дядюшка сказал, что зимой добыча прекращается и подводы идут с рудными остатками, что нарубили в шахтах ещё осенью.

По приезду Агафья с дядей и его супругой поселились в отдельном двухэтажном доме. Как оказалось, это один из трёх таких домов в посёлке. Остальные здания представляли собой одноэтажные жилые постройки, магазинные лавки местных купцов и здания заводского управления.

Хотя было видно, что над некоторыми купеческими лавками начинают надстраивать второй этаж. Такие Агафья уже видела, когда ехала из поместья своих скончавшихся родителей к дядюшке в столицу. Провинциальные купцы предпочитали делать постройки в два этажа, чтобы на первом было торговое помещение, а на втором они жили со своей семьёй.

По въезде в посёлок Агафья усмотрела из окна их дорожной, тяжёлой и скрипучей кареты дымящиеся трубы плавильных цехов и решила непременно посетить производство и посмотреть, как из грязной и грубой руды выплавляется такая гладкая в подсвечниках медь и тускло отсвечивающее на столовых приборах серебро. Ей вообще всё здесь казалось страшно интересным. Ещё в родительском поместье она читала книги немца Миллера, где он рассказывал о своей экспедиции в эти далёкие сибирские края, поэтому сейчас видела в своём сюда приезде промысел Божий. Ведь не напрасно её батюшка привёз домой эти книги, не бывает таких случайностей в жизни, так как на всё есть Божий замысел.

А ещё Агафья слышала про то, что здесь строит свою таинственную паровую машину заводской механикус, Ползунов Иван Иванович. Она уже представила этого трудягу, умудрённого опытом работы с разными механизмами. Она подумала, что Ползунов – это старец, и похож он скорее всего на монахов-отшельников из Лавры, что располагалась недалеко от её родового поместья.

«Наверняка он такой же седобородый и неразговорчивый как те монахи, – думала Агафья, разглядывая проплывающие за окном крутой кареты дымящиеся заводские трубы. – С ним надо обязательно встретиться, уж этого-то дядюшка точно не сможет мне запретить».

Дядюшка от её идеи с посещением заводского производства не был в восторге и сказал, что это дело не для приличных барышень, но прямого запрета не наложил. Агафья уже хорошо его знала, и понимала, что, если нет прямого запрета, значит надо просто подождать удобного случая, когда дядя будет в хорошем расположении духа и соберётся с инспекцией на завод. Вот тогда-то она улыбнётся ему, молитвенно сложит ладошки перед юной своей грудью и скромно попросит взять с собой. Дядя ещё ни разу не устоял в такой ситуации, и в этот раз тоже не устоит, уж очень он любил свою племянницу-сиротку.

Правда, его супруга, Перкея Федотовна, немолодая и сосватанная дяде за чин и наследство, оказалась ещё той особой. Агафью она вроде бы делала вид, что любит, но вела себя с некоторой очень заметной ревностью. Как бы невзначай она иногда бросала замечания, то по поводу излишнего любопытства молодой племянницы, то относительно её простого гардероба, что «будто у сельских пастушек незамысловатых».

Только Агафья чётко знала своё преимущество. Жена-то женой, и хоть в Писании сказано, что прилепятся двое, да станут как одно целое, только уж очень часто с жизнью повседневной это благочестивое утверждение расходилось. А вот племянница – это своя кровь, здесь забота другого характера.

И всё же супругу дяди следовало опасаться, это Агафья понимала вполне ясно. Особенно после нескольких лет жизни в столице, где интриги и злобная ревность на её глазах погубили не одну добрую и чистую девичью душу, молодая барышня знала на что способны такие невесты, проданные в залог строящейся карьеры жениха. Дядю же Агафья жалела, понимая, что отказаться от такой выгодной для его службы свадьбы он был просто не в силах.

А сегодня она собиралась в местные купеческие лавки. В детстве она часто играла с дворовыми детьми, так других детей в поместье и не было. Папенька с маменькой берегли её как единственную наследницу, поэтому поступили мудро, позволив вести игры с дворовыми.

С тех пор Агафья хорошо знала жизнь простого люда, а заодно и приучилась знать дела домашнего хозяйства.

Став старше, она даже помогала папеньке с ведением записей в доходных книгах их поместья.

Но эпидемия холеры каким-то подлым образом забрала родителей, и Агафья осталась сиротой с довольно хорошим наследством от хозяйственного дохода их поместья. Всё же юной девице не пристало жить одной среди крепостных крестьян и управляющих по хозяйству мужиков из подлого сословия, поэтому её и забрал к себе дядюшка, увезя в свой столичный небольшой особнячок.

Но доход от поместья шёл хороший, ведь папенька за всё время выучил добротных управляющих, которые хотя и были подлого происхождения, но дело своё знали крепко.

Дядя управлял делами по доверительным грамотам, которые Агафья сама и подписала, а ей выдавал небольшие деньги для повседневных трат. Большего она и не требовала, хотя иногда просила дядю показать ей приходящие по поместью отчёты. Тот не обижался, а даже и с поощрением смотрел на такие просьбы, так как считал, что ей, как невесте с хорошим состоянием, надо иметь разумение о делах хозяйственных, чтобы по замужеству знать свою выгоду.

Агафья достала свой сундучок, в котором хранила выдаваемые дядей деньги, бумаги о наследстве и личные ценные вещицы вроде маминых серёг и папенькиных часов-луковицы.

Прикинув предстоящие расходы, она решила мысленно составить предварительный список покупок: «Так, значит надобно закупить на кухню пару кусков сахара, да четверть пуда муки пшеничной. – Она подумала и добавила к своему мысленному списку пару фунтов сливочного масла. – Остальное посмотрим. Надо вообще приглядеться что здесь торгуют, а то глядишь и выписывать какие продукты понадобится…»

Идти решила сама, без сопровождения казачьего служилого: «Уж поди чего здесь, вот корзинку с кухни возьму да к полудню и управлюсь со всем делом!»

Рассудив так, Агафья собрала волосы и заколола серебряной застёжкой на затылке. Посмотрела на себя в зеркало и осталась довольна.

В этот момент пригласили завтракать и она с неудовольствием отложила приготовленную сумочку с деньгами. Завтракали всей семьёй и отказываться было совершенно неприлично. Единственная причина, которая могла стать веской – это недомогание. Но, во-первых, чувствовала себя Агафья замечательно, а во-вторых, если сказаться больной, то никакого похода в купеческие лавки точно не состоится. Дядюшка так искренне и нежно любил свою племянницу-сиротку, что считал своим христианским долгом заботиться о её духовном и телесном благополучии самым наилучшим образом.

После завтрака, Агафья поднялась к себе и спешно стала собираться. Времени до обеда оставалось буквально три-четыре часа и следовало всё успеть. Собравшись, она подхватила небольшую корзинку и легко сбежала по лестнице на первый этаж. В прихожей столкнулась с Перкеей Федотовной, которая, как нарочно, мучилась сегодня бессонницей и тоже поднялась ни свет ни заря, а потому после завтрака имела дурное расположение духа.

– Куда это вы, сударыня, одеваться изволите? – Перкея Федотовна остановилась в зальной перед выходом в прихожую и строго посмотрела на Агафью.

– Что ж, утро свежее, вот выйду сейчас в лавку купеческую что напротив дома. Да вот же, она из окна нашего видна, – Агафья спокойно показала рукой на заледенелое окно зальной.

– И что же лавка сия, неужто там прилично барышне одной захаживать? А Фёдор Ларионович разве вам наставление не указывали о том же? – Перкея Федотовна запахнулась в тёплый шерстяной платок, который был накинут у неё на плечах и покосилась на корзинку в руках Агафьи. – А что же вы с коробом ещё задумали по лавкам прохаживаться, или это сейчас в моде стало так для приличной барышни? – она проговорила это несколько язвительным тоном, но Агафья решила не обращать внимание на тон, но твёрдо ответила на выпад Перкеи:

– Да уж это для приличия как раз, дабы не с пустыми руками быть. А то ведь с пустыми руками-то только, как известно, от пустых времяпровождений прогуливаются.

– Да что вы такое говорите! Может и на кухне теперь прислуги у нас не стало, что сами господа по лавкам прохаживаться должны? Вы, милая моя, не пастушка какая, а племянница начальника Канцелярии, генерал-майора Фёдора Ларионовича Бэра, вам не пристало так дядюшку компрометировать! – у Перкеи была какая-то своя правда и стало ясно, что уже к вечеру она перескажет дядюшке всю ситуацию в таком драматическом изложении, что ни в каких аглицких пиесах не сыскать.

– Перкея Федотовна, ну что вы такое говорите, здесь только забота моя о дядюшке нашем, – возмутилась Агафья. – Ежели подлая прислуга без надзора готовкой занимается, так ведь и жди расстройства живота. Мы и знать ещё не знаем хороши ли столы здесь, а так своим участием и устройство наладится. Вы же сами намедни жаловались, что стол грубый и готовка совсем подлая, – Агафья чувствовала, что надо найти общий интерес, тогда жалоба Перкеи будет не такой разукрашенной её воображением.

И действительно, Перкея Федотовна поддалась на эту уловку:

– И то верно, готовка здесь совершенно ужасная, и печь топят из рук вон плохо. Только вам, милая моя, здешней грубости нравов не сгладить, они же что ни возьми здесь каждый на физиономию бандит бандитом. Того и гляди как нож из-за пазухи вынет да махать им начнёт что тот варвар иноверческий.

– Ну так я скажу, чтобы печь пожарче натопили, здесь-то дело простое, утончённости не требующее, – обрадовалась Агафья, что её задумка получилась.

– Вы уж скажите, милая моя, раз на кухню собрались. Да только смотрите, как бы там платья ваши золой не обнесло. Оно же после и делать что не знаешь. Вон, намедни вещи наши разбирали, так всё обхватали. А дашь им на чистку, так и раздерут ещё ручищами-то своими грязными.

Агафья не стала ничего отвечать и смиренно поклонилась Перкее Федотовне, намереваясь продолжить свой путь.

– Да, вот ещё, – кинула вслед Перкея. – Раз уж вам пришла такая фантазия, по лавкам-то купеческим поглядеть, то уж будьте любезны, к обеду не задерживайтесь, чтобы Фёдора Ларионовича не беспокоить своим отсутствием, – она окончательно отошла от выхода, пропуская Агафью. – Да, и вот просьба к вам, милая барышня, уж поглядите в лавке сиропы к чаю, да и чаю поглядите. Слышала я, что здесь какой-то азиятский чай торгуют, вот его и поглядите, к столу-то оно всё польза хоть от вашего любопытства будет.

Агафья кивнула и вышла на улицу. Вдохнула свежий морозный воздух, к которому примешивался лёгкий запах смолистого дыма из заводских труб, и бодро направилась вдоль по улице.

* * *

Пока я дошёл несколько сот метров до ряда купеческих лавок, ветер начал заметать снег и бросать в лицо уже всерьёз. «Эх, такое утро хорошее было, надо же, метель видимо собирается», – думал я, перешагивая очередной перемёт снега на своём пути.

Ряд купеческих лавок выглядел неприветливо. Тёмные бревенчатые одноэтажки с маленькими окошками. Наверняка окна маленькие для сберегания тепла от печки, а если конкретно, то для экономии дров. Да и то верно, дрова явно дороже обходились, чем прогорклое масло для осветительных ламп. Здесь вообще почти везде помещения освещались маленькими медными лампами, такими же, что и лампадки перед иконами у попа Анемподиста.

«Никаких вывесок о том, открыта ли лавка, или может продавец ушёл на обед… А кстати, интересно, у них обед в торговом зале бывает, или учёт какой-нибудь?» – мысли мои приобрели немного весёлый характер, но это веселье было не лёгкое, а какое-то твёрдое и настойчивое. Как какой-то внутренний протест, отвечающий на трудности этих трёх дней, зрел внутри меня. А веселье было скорее такое лихое, что-то вроде настойчивой и доброй злости, с которой ты готов ударить молотком по непослушному гвоздю.

Но я знал, что от таких ударов, гвозди обычно становились ещё более кривыми и коряво впечатывались на полусогнутой ножке в доску. Следовало не поддаваться этому соблазну вдарить по непослушной шляпке и терпеливо, но без сомнений вытащить все кривые гвозди, выправить их на наковальне и вбить уже твёрдо и надёжно.

Я подошёл к двери в первой постройке и потянул её на себя.

Внутри на меня обрушилась тишина и тепло натопленного помещения. Когда глаза привыкли к скудному освещению, я разглядел на передней стене ряды полок, сколоченных из толстых, но хорошо отшлифованных досок. На полках стояла разная мелочь вроде горшков и лампадок, какая-то конская упряжь висела по краям. Перед полками помещение перегораживала стойка, за которой никого не было.

Слева от меня стена была увешана различными верёвками и крючьями. На правой стене ничего не было, так как она полностью была заставлена прислонёнными черенками и оглоблями. Все эти деревянные вытянутые предметы стояли как-то явно по всем известной системе, но для меня эта система была видна только в силу моего опытного, намётанного глаза инженера.

Повернувшись обратно к стойке, я неожиданно обнаружил бородатого мужика в толстой безрукавке.

«Надо же, – подумалось мне в этот момент. – Прямо как с картинок в советских книжках про попов и помещиков, ему бы ещё картуз с козырьком и точно зажиточный кулак».