Текст книги "Пособник"

Автор книги: Иэн М. Бэнкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Это просто, но блиииииин. Нужно взять запас топлива, свинцовую защиту, ядерную бомбу и ракету; загружаешь топливо и бомбу, поднимаешься на восемь километров, сбрасываешь бомбу в предгорьях, пикируешь назад на базу, ставишь защиту, берешь топлива под завязку и с единственной ракетой на борту (бомба тем временем взрывается, сотрясая окрестности, и заправляться в этот момент не рекомендуется) взмываешь как настеганный к своему потолку и летишь как раз над поднимающимся грибовидным облаком! Облако у тебя под крыльями – оно подкидывает самолет выше его потолка. Свинцовая защита предохраняет тебя (хотя и приходится демонстрировать высший пилотаж, чтобы не потерять устойчивость в радиоактивных потоках), но вот облако рассеивается, ты соскакиваешь с него и идешь вниз, через горы – они кажутся такими игрушечными, – выходишь на долину среди хребтов, пускаешь ракету, когда тебя пеленгуют радары базы, и на остатках топлива уходишь за горизонт, а ракета тем временем сметает базу на хер. Просто!

– Сучара, – говорю я, мягко сажая самолет у топливного склада, и трясу головой; покататься на радиоактивном облаке – даже в голову не приходило.

– Не хватает тебе задора, – говорит Энди, подливая мне в стакан виски.

– Во-во, чтобы играть в эту игру, надо быть настоящим мужиком, – говорит Хоуи, подмигивая и беря свой стакан.

Это дюжий хайлендер из близлежащей деревни, один из собутыльников Энди. Он неотесанный и необузданный, к женщинам относится совершенно неподобающе, но забавен на свой грубоватый лад – настоящий мужик.

– Чтобы играть в «Ксериум», надо быть немножко чокнутым, – говорит Энди, откидываясь к спинке своего стула. – Надо быть… просто… чокнутым – и все.

– Ага, – соглашается Хоуи, осушая свой стакан с виски. – Не-не, спасибо, – говорит он Энди, который собирается подлить и ему. – Двинусь-ка я, пожалуй, – говорит он, вставая. – Не могу завтра опаздывать – последний день работаю в своем лесничестве. Рад был познакомиться, – говорит он мне. – Может, еще увидимся.

Он пожимает мне руку; серьезное рукопожатие.

– Ну ладно, – говорит Энди, тоже вставая. – Я тебя провожу. Спасибо, что заскочил.

– Да глупости. Рад был снова повидаться.

– Как насчет отвальной завтра вечером?

– А почему нет?

Они удаляются по тускло поблескивающему полу танцзала примерно в направлении лестницы.

Я качаю головой, глядя на экран «Амиги».

– Прокатиться на долбаном грибовидном облаке, – говорю я сам себе.

Затем встаю со своего скрипучего стула и, чтобы размять ноги, направляюсь со стаканом к огромному – во всю высоту и ширину стены – окну, которое выходит на сад перед железной дорогой и на берег озера. Облака сжались до небольших клочков, а луна стоит где-то высоко над головой, заливая все вокруг серебром. Справа по берегу озера горят несколько огоньков, но вдали горы черной массой поднимаются к звездному небу, становясь из серых белыми – их вершины покрыты снегом.

В танцзале пахнет сыростью. Из освещения – только свет, проникающий с лестницы, да настольная лампа на импровизированном компьютерном столе. Оборванные полинявшие занавески висят по бокам шести высоких оконных ниш. Дыхание клубится, и краешек стакана запотевает. На оконных стеклах грязь, некоторые в трещинах. Кое-где вместо стекол – фанера. В двух нишах стоят тазики под протечки, но один из них уже переполнился, и вокруг него образовалась лужа, под которой паркетины обесцветились и покоробились; в других местах паркет вроде бы прожжен. Драные выцветшие обои местами отклеились и свисают со стен какой-то гигантской стружкой.

В зале тут и там стоят дешевые деревянные стулья, столы, лежат свернутые древние, пропахшие плесенью ковры, тут же пара старых мотоциклов и множество запасных частей к ним – они лежат и стоят на промасленных простынях, и какая-то штуковина, по всему напоминающая промышленную фритюрницу, со всеми полагающимися кожухами, фильтрами, вентиляторами и трубами.

От отеля круто вниз между деревьями уходит дорога – ответвление главной. За отелем – к югу – гора и черный массив леса, отчего солнца зимой здесь почти не бывает, да и летом его немногим больше. Раньше главная дорога доходила прямо сюда, а затем на пароме можно было переправиться на северный берег озера, но потом класс кружной дороги повысили, и теперь весь поток машин огибает озеро, а паром отменили. Поезд Инвернесс – Кайл еще ходит и останавливается здесь по требованию, но с отменой парома и направлением транспорта в объезд вся местность пришла в запустение; еще остались несколько домиков, мастерская, железнодорожная платформа, причал, огороженный участок, принадлежащий «Маркони», и отель.

Вот и все. В начале дороги с момента открытия объездной висит щит, гласящий: «Паром-Стром – паром закрыт», и этим все сказано.

Далеко, где-то наверху, хлопает дверь. Я пью свой виски и всматриваюсь в чернильно-черную воду. Не думаю, что Энди собирался что-нибудь делать с этим отелем. Как и остальные его друзья, я надеялся, что он вложит в него деньги, начнет его развивать. Мы все воображали, будто у него есть какая-то новая секретная бизнес-идея и скоро все мы разинем рты, увидев, что он сотворил с этим местом, и будем приезжать сюда и удивляться, глядя на толпы людей, которых он сюда привлечет… Но не думаю, что он искал возможности развернуться и открыть выгодное дело, скорее – просто подходящего места для своей измученной, пресыщенной, отчаявшейся души.

– Ну, – слышу я где-то сзади голос Энди. Он спускается с лестницы и закрывает за собой двойную дверь. – Пыхнем?

– Ого! А у тебя есть?

– А как же, – говорит Энди, подходя ко мне и вставая рядом.

Мы вместе смотрим на воду. Он приблизительно моего роста, но, с тех пор как переехал сюда, немного располнел и теперь слегка сутулится, отчего кажется ниже и старше, чем на самом деле. На нем старые толстые вельветовые брюки, заношенные на заднице и коленках, но из дорогих и, наверно, целая дюжина рубашек, дырявых свитеров и кардиганов. У него недельная щетина, видимо постоянная, – такая же у него была, когда я видел его в последний раз.

– Хоуи похож на большинство местных, – говорит он. – Они все не дураки выпить, но об остальном имеют очень странное представление. – Он пожимает плечами и достает из кармана одного из своих кардиганов серебряный портсигар. – Тут живут несколько бродяг, но они безобидные.

– Слушай, – говорю я, вспомнив, – а тебе звонили из полиции?

– Ага, – говорит он, открывая портсигар, в котором лежит около дюжины аккуратных самокруток. – Некто, назвавшийся Флавелем, спрашивал, когда я тебе отзванивал на днях вечером. Я ему сказал.

– Правильно. Кажется, я завтра обязан явиться к местным полицаям.

– Ну да, мы живем в долбаной полицейской стране, – устало говорит он, протягивая мне портсигар с косячками. – Так ты будешь?

Я пожимаю плечами.

– Вообще-то обычно я это… ни-ни, понял? – Я беру один. – Спасибо. – Меня пронимает дрожь. На мне пиджак и куртка, но я все равно замерзаю. – У тебя тут где-нибудь бывает тепло?

Энди-ледоход улыбается.

Мы сидим в комнате рядом с его спальней на верхнем этаже отеля, курим мериджейн и попиваем виски. Я знаю, что заплачу за это завтра – точнее, уже сегодня, но мне на это плевать. Я рассказываю ему про свою статью о виски, про холодную фильтрацию и подкраску, но он, похоже, все это уже знает. Комната довольно просторная, сразу не поймешь – то ли обшарпанная, то ли уютная: потертые бархатные шторы, старинная, массивная деревянная мебель, множество пухлых вышитых подушечек и на внушительном столе в углу древний компьютер «IВМ»; у него внешний дисковод и модем, корпус посажен чуть наперекосяк. Рядом стоит «эпсоновский» принтер.

Мы сидим у камина, в котором горят настоящие поленья, а посередине комнаты, на потертом темном ковре жалобно постанывает калорифер. Я наконец-таки согрелся. Энди сидит в древнем горбатом кресле с обивкой из искусственной кожи, которая местами протерлась до сетчатой основы, а на подлокотниках отполирована до черного блеска. Он крутит в руках стакан с виски и большую часть времени смотрит в огонь. Тепло его победило – он снял верхний из своих кардиганов.

– Да, – говорит он, – нашему поколению был предоставлен карт-бланш. Я, помнится, в семьдесят девятом считал, что нам и в самом деле пора чем-нибудь заняться, попробовать наконец что-то новенькое, стать радикалами. Казалось, что с шестидесятых у нас было одно и то же правительство в двух чуть различающихся упаковках, а потому с тех пор ничего и не изменилось. Было такое ощущение, что после прилива энергии в начале-середине шестидесятых все покатилось под откос, у целой страны случился запор, ее спеленали правилами и законами и ограничительными порядками и вообще погрузили в заразительную, повальную скуку. Я никогда не мог понять – кто прав: социалисты – даже революционеры – или архикапиталисты, и выяснить это в Британии не представлялось возможным, потому что, как бы ни голосовал народ, никаких реальных изменений не происходило. Хит[51]51
  Хит, Эдвард (1916–2005) – лидер консервативной партии, в 1970–1974 гг. премьер-министр Великобритании.


[Закрыть] не принес ничего хорошего бизнесу, а Каллагэн[52]52
  Каллагэн, Джеймс (1912–2005) – премьер-министр Великобритании в 1976–1979 гг., лидер лейбористской партии.


[Закрыть] не принес ничего хорошего рабочему классу.

– Я и представить себе не мог, что ты задумывался о революции, – говорю я ему, отхлебывая из стакана виски. – Думал, ты всегда был правоверным капиталистом.

– Я просто хотел перемен, – пожимает плечами Энди. – Казалось, именно это и нужно стране. На самом деле не имело никакого значения, откуда подует свежий ветер. Я никогда особо не распространялся на этот счет, потому что не хотел закрывать для себя никакие возможности. Я уже решил, что пойду в армию, а потому мне не хотелось, чтобы в моем личном деле было написано, что я поддерживал левацкие группы. Но мне еще раньше приходило в голову, что случись какое-нибудь… ну, не знаю, вооруженное восстание, всеобщий бунт… – Он весело смеется. – Я помню времена, когда это не казалось таким уж невероятным, и я думал, что случись что-нибудь такое в этом роде и будь они правы, а государство – нет, то не будет никакого вреда, если в армии в это время будут люди вроде меня, сочувствующие всяким таким движениям. – Он трясет головой, не отрывая глаз от огня. – Хотя сейчас все это, видимо, звучит очень глупо, правда?

– Не спрашивай меня, – пожимаю я плечами. – Ты разговариваешь с человеком, который считал, что лучший способ изменить мир к лучшему – это заняться журналистикой. Что не делает мне чести как мыслителю и стратегу, но тут уж ничего не поделаешь.

– В этой идее нет ничего плохого, – говорит Энди. – Но если ты сегодня разочарован, то причина частично в том, о чем говорю я, – в радикализме Тэтчер, который поначалу казался таким оригинальным. Всем нам засветила перспектива, ведущая через скудное, урезанное адекватно возможностям существование; нам предоставлялся случай последовать конкретному решительному плану, проводимому в жизнь человеком, который не собирался останавливаться на полпути. Отказаться от всего неэффективного, не бояться жестких решений, не бояться увольнять ставших лишними, отказаться от всего худшего, что было у патерналистского государства; повеяло свежим воздухом; это был крестовый поход, в котором мы все могли принять участие.

– Если у тебя хватало для этого денег или ты принимал решение стать сукиным сыном похлеще, чем твои дружки.

Энди трясет головой.

– Ты всегда слишком уж ненавидел тори, а потому не мог разобраться во всем этом беспристрастно. Но дело вовсе не в том, кто был прав, и еще в меньшей степени – кто был бы прав; чувства людей – вот что имеет значение, потому что именно из них-то и возникли идеалы эпохи; консенсус вел в тупик, осторожность – к бесплодию, а отсюда идея: встряхни систему, прими радикальные решения в масштабе страны – ведь в бизнесе такие решения принимаются, – сделай это хотя бы раз в истории, если хочешь чего-то добиться, выбери путь роста, монетаристский шиллинг.[53]53
  …выбери путь роста, монетаристский шиллинг. – Монетаризм – возникшая в 1950-е гг. неоконсервативная макроэкономическая теория, которая абсолютизирует свободный рынок и сводит роль государства в экономике к контролю над денежным обращением.


[Закрыть] – Он вздыхает, снова достает портсигар и протягивает мне, я беру самокрутку. – И я был одним из тех, кто выбрал, – сказал он, прикуривая косяк от зажигалки «Зиппо». – Я был верным бойцом в крестовом походе детей за возвращение потерянной цитадели британской экономической мощи. – Он разглядывает пламя, а я курю. – Хотя, конечно, я уже и перед этим внес свою лепту: был одним из «наших парней», участником Экспедиционного корпуса, частью сил специального назначения, которые вернули Мэгги ее упавшую было популярность. – (Я не знаю, что сказать, и, следуя обретенной с возрастом линии поведения, не говорю ничего.) – Ну вот мы и приехали, – говорит Энди, наклоняясь вперед и хлопая ладонями по коленям, потом – я толкаю его под локоть – берет у меня самокрутку. – Спасибо. – Он затягивается. – Вот мы и приехали, проведя свой эксперимент; была одна партия, одна ведущая идея, один последовательно проведенный план, один сильный лидер – и ее серые тени, – и все это закончилось громким пуком. Промышленная база подточена до самого основания, до самой кости – аж костный мозг вытекает, прежняя смутно социалистическая неэффективность заменена оголтело капиталистической, власть централизована, коррупция узаконена, выросло поколение, которое если что и будет уметь, так это открывать машины вешалками для пальто, а знания их ограничатся списком растворителей, от которых лучше всего торчать, надев полиэтиленовый мешок на голову, перед тем как начнешь блевать или вырубишься.

Он глубоко затягивается, прежде чем передать самокрутку мне.

– Да, – соглашаюсь я, беря косяк. – Но ты в этом вроде не виноват. Ты свою лепту внес, но… Всвэкни.

– Да, В Свое Время Это Казалось Неплохой Идеей…

– Понимаешь, старик, я вовсе не считал, что кто-то из вас должен туда ехать, но не думаю, что я смог бы на Фолклендах сделать то, что сделали вы. Я о чем – если бы и была какая-нибудь война, на которой, по моему разумению, стоило бы воевать, и если бы меня призвали или что-то такое, то я ведь трус, я физически не гожусь. А ты был годен. Ты сделал это. Ну его в жопу – кто там прав, кто виноват, если уж ты там оказался, под огнем, и твоих дружков убивают у тебя на глазах, ты должен уметь драться. Ты-то, слава богу, дрался. А за себя я не уверен.

– Так значит, – говорит он, глядя на меня, – ты считаешь, что я настоящий мужчина, потому что научился убивать и, мать его, убивал?

– Нет, я только хочу сказать…

– Ну да, – говорит он, опять глядя в сторону, – много от этого было проку с таким говнюком капитаном, как у нас, а у него даже духу не хватило это признать – послал хороших ребят под пули, чтобы доказать, какое он храброе говно.

Энди берет полено из сушилки и кладет его в огонь, сначала ударив им по другим – горящим, отчего они сыплют искрами.

– Да, – говорю я, – и все же…

– Ты ошибаешься, – говорит он, вставая со своего места и направляясь в угол комнаты к какой-то полуоткрытой ставне, за которой глубокий странноватый шкаф кубической формы – кухонный лифт. Он тянет на себя верх металлической ставни, и одновременно нижняя уходит внутрь. Он по одному вытаскивает оттуда поленья, складывает их себе на руку и тащит к очагу. – Мы все несем ответственность, Камерон. От этого никуда не деться.

– Ну, ты уж типа того, Гулд, наехал, как мама, – говорю я, стараясь перевести все в шутку, но сказанное даже мне самому кажется глупым.

Я протягиваю ему косяк, Энди садится, курит и раскладывает поленья вдоль края камина для просушки.

Он кидает на меня взгляд.

– И память у меня хорошая – я все еще тебя не простил… Ты ведь тогда даже не попытался спасти меня на льду. – Он глубоко затягивается марфухой, а я сижу и думаю: «Ни хера себе», потом он возвращает мне самокрутку – на лице мрачная улыбка. – Шутка. Я этой историей уже двадцать лет щеголяю перед мужиками и завлекаю в постель женщин.

Часа в четыре Энди проводит меня в мою комнату этажом ниже. Там стоит обогреватель, а на односпальной кровати – электрическое одеяло. Прежде чем уснуть, я размышляю – нужно ли было рассказать ему о мистере Арчере, его телефонных звонках и об Аресе. По пути сюда я думал, что расскажу; мне казалось, что надо бы облегчить перед кем-нибудь душу, вот только удачного момента все не подворачивалось.

Бог с ним. Просто поговорили – и то хорошо.

Сознание у меня потихоньку меркнет, и тут я снова вижу начало сна, в котором бегу по лесу; гоню его прочь и больше не помню ничего.

На следующее утро, пока Энди еще спит, я принимаю: а) обезболивающее и б) решение смотаться в Кайл-ов-Лохалш – отметиться в местной полиции.

По дороге в город я догоняю «эскорт»[54]54
  «Эскорт» – модель автомобиля «форд», выпускалась с 1968-го до 2005 г. в шести разновидностях.


[Закрыть] с голубой мигалкой на крыше и пристраиваюсь за ним. Из двери, за которой, как сообщает табличка, принимает зубной врач, появляется сержант, я подхожу к нему, называю свое имя и говорю, что сообщаю о своих перемещениях согласно распоряжению инспектора Макданна. Худой седоволосый сержант обводит меня профессионально подозрительным взглядом и записывает время и мое имя. Такое впечатление, что он принимает меня за какого-то безобидного психа. Он особо не распространяется, может, у него зубы еще не отошли после посещения дантиста, да и мне не до разговоров с ним, потому что мой желудок вдруг решает, что пора проснуться и ему, и я мчусь в ближайший бар – в туалет.

Жутко ненавижу, когда от моего говна несет виски.

В этот вечер Энди устраивает вечеринку – и в честь меня, и потому, что на следующий день его приятель Хоуи уезжает работать на буровую. Днем мы отправляемся на прогулку в горы; я семеню за Энди, пыхтя, ловя ртом воздух и кашляя, – он быстро и легко шагает вверх по кочковатым лесным тропинкам. Мы возвращаемся в отель, я помогаю ему привести в порядок гостиничный бар, который еще хранит следы последней вечеринки, случившейся несколькими месяцами ранее. Запасы в баре еще достаточные, хотя разливного пива уже нет – только баночное. Энди вроде исходит из того, что весь кир на вечеринке за ним, из чего я делаю вывод: слухи о том, что он погряз в нищете, несколько преувеличены.

На вечеринку приходит десятка два-три человек; половина из них местные (в основном мужчины, хотя есть и одна женатая пара и две-три девушки без спутников), а половина – приезжие, новые хиппи, живущие по всяким автобусам и фургончикам, запаркованным на придорожных площадках и старых извилистых участках дороги – этих высохших руслах, поток с которых ушел после спрямления пути.

Из смеси собравшихся раствор никак не образовывался – в лучшем случае взвесь; между некоторыми парнями-хайлендерами (чисто выбритыми, коротко постриженными) и приезжими (вид у них прямо противоположный) ощущается неприязнь, которая усугубляется, по мере того как собравшиеся пьянеют. У меня создается впечатление, что настоящие местные знают: бродяги время от времени исчезают для понюшки, это вызывает у местных негодование. Энди, похоже, не обращает на это внимания и со всеми разговаривает одинаково.

Я из кожи вон лезу, чтобы раствориться. Поначалу мне это лучше удается с ребятами-хайлендерами – я не отстаю от них ни по виски, ни по пиву, курю их сигареты и терплю их замечания типа «Нет, я еще не бросил курить», когда предлагаю им свои «Силк кат», но по мере того как мы пьянеем, меня начинает смущать их отношение к заезжим, а еще больше – к женщинам; Хоуи парень, с которым я познакомился предыдущим вечером, – рассказывает, как поколачивал свою благоверную, а теперь эта сучка пристроилась в один из этих долбаных лагерей для женщин, и если он когда-нибудь ее найдет, то вышибет из нее на хер все это дерьмо. Другие не советуют ему это делать, но у меня такое впечатление, что их останавливает только страх оказаться за решеткой.

Я потихоньку перемешаюсь по направлению к заезжим.

В какой-то момент вижу Энди – он стоит, смотрит из окна бара на темное озеро, глаза широко раскрыты.

– Ты в порядке? – спрашиваю я его.

Он отвечает не сразу.

– Мы здесь в десяти метрах над уровнем воды, – говорит он, кивая в сторону берега.

– Не может быть. – Я закуриваю сигарету.

– Палубу этого уровня на «Куин-Элизабет-два» мы называли «Экзосет»-палубой, потому что на этой высоте ракета и идет.[55]55
  Палубу этого уровня на «Куин-Элизабет-два» мы называли «Экзосет»-палубой, потому что на этой высоте ракета и идет. – «Куин-Элизабет-2» – пассажирский лайнер, спущенный на воду в 1968 г.; во время Фолклендского конфликта 1982 г. использовался для перевозки войск. «Экзосет» – французская противокорабельная ракета, которой оснащались состоявшие на вооружении ВВС Аргентины французские же истребители «Супер-Этандар»; 4 мая 1982 г. такой ракетой был поражен эсминец «Шеффилд» (погибли 22 британских моряка), а 25 мая – контейнеровоз «Атлантик конвейер».


[Закрыть]

Ага, фолклендские истории.

– Если, – говорю я, вглядываясь в темноту на другом берегу озера, – у тебя нет рассерженного соседа с хорошими связями среди торговцев оружием…

– Это единственный предмет моих ночных кошмаров, – говорит Энди, продолжая всматриваться в невидимое озеро, глаза у него все так же широко раскрыты. – Ну не смешно ли, а? Кошмар – как меня десять лет назад разносит к ебеням ракетой. Я даже не появлялся на той палубе, мы располагались двумя палубами выше… – Он пожимает плечами, прикладывается к стакану и, улыбаясь, поворачивается ко мне. – Ты мать часто видишь?

– Что? – переспрашиваюсь я, растерявшись от такой резкой смены темы. – Нет, последнее время не очень. Она все еще в Новой Зеландии. А ты? Ездил в Стратспелд?

Он трясет головой, и меня вдруг пронимает дрожь – я вспоминаю этот жест, повторявшийся снова и снова, ставший наконец чем-то вроде нервного тика тогда, в Стратспелде, после похорон Клер в восемьдесят девятом; жест неверия, непонимания, неприятия.

– Тебе надо к ней съездить, – говорит он мне. – Надо поехать и навестить их. Они будут рады.

– Посмотрим, – говорю я.

Порыв ветра ударяет в окно дождем, сотрясая раму, звук такой громкий и неожиданный, что я отскакиваю, а Энди просто медленно поворачивается и вглядывается в темноту чуть ли не с презрением, а потом рассмеявшись, обнимает меня за плечи и предлагает выпить еще.

Позже над отелем начинает бушевать буря, в горах за озером сверкают молнии, а от раскатов грома дрожат стекла. Электричество отключается, гаснет свет, мы зажигаем свечи и газовые светильники, а заканчиваем вечеринку – семеро самых стойких: Энди, я, Хоуи, пара местных ребят и пара приезжих – внизу в бильярдной, где стоит видавший виды стол и протекает потолок, отчего вся грязноватая зеленая поверхность превращается в болото миллиметровой глубины, вода капает из всех луз и крупными каплями скатывается по массивным ножкам стола на пропитанный влагой ковер, а мы играем в снукер при свете шипящего газового фонаря и вынуждены со всей силы лупить по белому шару, даже когда требуется филигранный удар, потому что вода оказывает дополнительное сопротивление, а шары, катясь по столу, издают шипящий трескучий звук, иногда оставляя за собой что-то вроде шлейфа из брызг, а я чувствую, что напился и к тому же улетел от пары сильных косячков, которые выкурил раньше в саду вместе с заезжими, но обстановка в этой залитой водой тусклой бильярдной кажется мне жутко веселой, и я смеюсь как сумасшедший и в какой-то момент обнимаю Энди за шею и говорю ему: Знаешь, старина, я так тебя люблю, а разве дружба и любовь не самое главное? И почему только люди этого не понимают и почему они не могут относиться друг к другу по-человечески? Правда, в мире еще хватает всяких ублюдков, но Энди только трясет головой, и я пытаюсь расцеловать его, и он мягко отстраняется и прислоняет меня к стене и подпирает бильярдным кием, а мне это кажется таким ужасно смешным, что я смеюсь до упаду – и в самом деле падаю, а потом никак не могу подняться, и Энди с одним из заезжих относят меня в мою комнату, сваливают на кровать, и я мгновенно засыпаю.

Мне снится Стратспелд и долгие летние месяцы моего детства, которые я проводил в счастливом безделье, пока они не закончились в один прекрасный день бегом по лесу (но я гоню от себя эти воспоминания – за долгие годы я научился этому); я снова бреду по лесу, пересекаю скрытые между горных склонов лесистые полянки вдоль берегов красивого озерца и речушки, потом стою у старого лодочного сарая под лучами невыносимо яркого солнца; вода переливается зеркальными блестками, и я вижу две фигуры, обнаженные, хрупкие и белые в траве за тростниковыми зарослями, я смотрю на них, и свет превращается из золотого в серебряный, а потом в белый, и деревья словно сжимаются, листья исчезают в холодном сверкании этого всеохватного белого сияния, и все вокруг становится одновременно темнее и светлее, все цвета сводятся к черному и белому; деревья стоят голые и черные, землю выровняла белизна, исчезли две молодые фигуры, а другая – совсем маленькая, в сапожках, рукавичках, полы пальто развеваются за спиной – бежит, заливаясь смехом, по белой поверхности замерзшего озера.

Кто-то кричит, зовет.