Текст книги "Пособник"

Автор книги: Иэн М. Бэнкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

– Они никогда не забывают о безопасности, – говорю я ему.

Макданн втягивает воздух сквозь сжатые зубы.

Мы входим в гараж – складные двери подняты. Обычный для долбаных нуворишей гаражный хлам: чемоданы, снаряжение для гольфа, гидроцикл на своем прицепе, верстак, у стены стеллаж, на котором аккуратно разложены автоинструменты и садовый инвентарь, почти все блестит и ни разу не было в употреблении, на стене висят пара мешков с лыжными ботинками и чехлы с лыжами, тут же парочистка, мини-трактор для ухода за газоном, большой серо-черный мусорный бак на колесиках и два горных велосипеда. Места в тройном гараже много, но загроможден он без всякого порядка; если бы тут еще была и машина Ивонны, вообще яблоку негде было бы упасть.

Макданн стучит в дверь, ведущую в дом. Он хмурится и поворачивается к Бюралу:

– У нас с собой есть одноразовые перчатки?

– В машине, – отвечает Бюрал и трусцой бежит к машине.

– Ты ведь здесь бывал раньше, Камерон?

– Да, – отвечаю я, кашляя.

– Ясно. Покажешь нам, где тут всякие укромные закутки?

Я киваю. Бюрал возвращается с охапкой перчаток наподобие тех, что можно купить на любой станции техобслуживания. Мы все надеваем перчатки, даже я. Макданн открывает дверь, и мы входим в подсобку. В шкафах здесь ничего нет; ничего нет и на кухне.

Мы вчетвером расходимся по дому; я держусь с Макданном. Проходим через главную гостиную, заглядываем за портьеры, диваны, под столы, даже внутрь центрального камина. Потом идем наверх. Проверяем одну из дальних спален. Полицейский, осматривавший сад, направляется в дом; он видит нас в окне и разводит руками, мотая головой.

Макданн осматривает ящики дивана-кровати. Я заглядываю во встроенный шкаф, сдвигая в сторону собственное отражение в зеркале; сердце у меня готово выскочить из груди.

Шмотки. Сплошные шмотки, шляпки, несколько коробок.

Мы проходим в главную спальню. Я стараюсь не думать о том, чем мы здесь занимались, когда я был в этой комнате в последний раз. У меня в ушах снова появился этот рев, прошибает холодный пот, ощущение такое, будто я вот-вот рухну на пол. Какое-то странное, давящее чувство овладевает мной, оттого что я нахожусь здесь с инспектором, без Уильяма и Ивонны, и мы вынюхиваем интимные подробности здешней роскошной жизни.

Я заглядываю в предбанник, Макданн тем временем проверяет под кроватью, потом выглядывает на балкон. Я открываю шкаф в предбаннике. Полно всякой одежды. Отодвигаю ее в сторону, руки трясутся.

Ничего. Возвращаю зеркальную дверь на место. Иду к ванной. Берусь за ручку двери, дверь приоткрывается, в образовавшуюся щель я вижу внутри бледный пастельный свет.

– Камерон? – слышу голос Макданна из спальни.

Я отступаю, оставив дверь полуоткрытой, на ватных ногах иду к Макданну. Он смотрит из окна на подъездную дорожку. Бросает взгляд на меня, кивает:

– Машина.

Я подхожу к окну – красный «БМВ-325». Машина Ивонны.

Перед самой дорожкой «БМВ» медлит, словно бы смущенная запаркованными перед гаражом патрульной машиной и цивильным «кавалером».

Затем она останавливается поперек дорожки, блокируя выезд другим, но оставив путь к бегству для себя. Макданн смотрит с подозрением, но я чувствую облегчение. Если Энди и был здесь, то он давно уже ушел; так паркуется всегда Ивонна.

Это и в самом деле она. Слава тебе господи, это она, это она, это она. Она выходит из машины, держа в руках черный фонарь длиной фута в два, лицо нахмуренное. На ней джинсы и кожаная куртка поверх спортивной фуфайки. Она недавно подстриглась. На ее удлиненном худом лице нет косметики, выражение неприязненно-подозрительное. Выглядит она великолепно.

– Это и есть миссис Соррел? – тихо спрашивает Макданн.

– Да, – говорю я, облегченно вздыхая; у меня отлегло от сердца, и хочется плакать.

Ивонна поворачивается на шум еще одной патрульной машины, въезжающей на дорожку. Она убирает фонарь, машина останавливается, оттуда выходят двое полицейских в полной форме. Она идет к ним, кивает в сторону дома.

– Пойдем-ка послушаем, что она скажет, а? – говорит Макданн.

Мы идем мимо двери в гардероб.

– Минуточку, – говорю я.

Макданн ждет, а я захожу в предбанник и распахиваю дверь в ванную. На меня проливается бледный свет.

Ничего. Я осматриваю душевую кабину, джакузи, ванну. Ничего. Сглатываю слюну, глубоко вздыхаю и возвращаюсь к Макданну, мы вместе спускаемся по лестнице.

– Камерон! – говорит Ивонна, когда мы достигаем последней ступеньки.

Она кладет на телефонный столик газету и две картонки молока. За спиной у нее двое полицейских из второй машины. Она бросает взгляд на Макданна, затем подходит ко мне, обнимает, крепко прижимает к себе:

– У тебя все в порядке?

– В полном, – отвечаю я. – А у тебя?

– И у меня, – говорит она. – Что все это значит? В редакции кто-то сказал, что тебя арестовали за все эти убийства. – Она чуть отстраняется, одной рукой все еще обнимая меня. – А зачем здесь полиция?

Она смотрит на Макданна.

– Инспектор Макданн, – говорит он и кивает. – Добрый день, миссис Соррел.

– Здравствуйте. – Она смотрит на меня, отступает назад, но все еще продолжает держать меня за руку, изучает мое лицо. – Камерон, у тебя такой вид… – Она качает головой, прикусывает губы. Оглядывается и спрашивает: – А где Уильям?

Мы с Макданном обмениваемся взглядами.

С лестницы спускается инспектор Бюрал.

– Наверху ничего… – говорит он и замолкает, увидев Ивонну.

Она выпускает мою руку, делает еще один шаг назад и окидывает всех нас взглядом – в это время из кабинета выходит полицейский, приехавший в первой патрульной машине; я вижу, как ее взгляд падает на мои руки, затянутые в прозрачные перчатки, она смотрит на руки остальных.

Я на мгновение вижу происходящее ее глазами – молодая женщина в собственном доме в окружении стольких людей, явившихся без всякого приглашения; каждый из них в отдельности сильнее ее, к тому же никого из них она не знает, кроме одного, который вполне может оказаться серийным убийцей. Вид у нее настороженный, рассерженный, вызывающий – всё сразу. Сердце у меня наполняется жалостью.

– Ваш муж был дома, когда вы уезжали, миссис Соррел? – спрашивает Макданн успокоительно-естественным тоном.

– Да, – отвечает она, продолжая осматривать всех, ее взгляд задерживается на мне – оценивающий, вопросительный, – потом возвращается к Макданну. – Он был здесь, я уехала всего полчаса назад.

– Понятно, – говорит Макданн. – Ну что же, наверное, он выскочил куда-нибудь на минуточку, но к нам поступила информация, что здесь могут быть некоторые проблемы. И мы позволили себе…

– Его нет в саду?

– Определенно нет.

– Отсюда просто так не «выскочишь», инспектор, – говорит Ивонна. – Ближайшие магазины в десяти минутах езды, но его машина все еще здесь. – Она смотрит на полицейского, который спустился сверху. – Вы его искали – здесь, в доме?

Макданн само очарование.

– Да, миссис Соррел, искали, и приношу извинения за это вторжение, я взял на себя такую ответственность. Видите ли, мы проводим очень важное расследование, а предупреждение, которое мы получили, исходило из весьма надежного источника – в прошлом он нас не подводил. Так как дом был открыт, но, по всей видимости, пуст, а у нас были основания считать, что здесь совершено преступление, я решил, что правильно будет войти, но…

– Так вы его не нашли? – говорит Ивонна. – Вы ничего не нашли?

Внезапно она превращается в маленькую испуганную девочку. Я вижу, как она борется с этим, и люблю ее за это, хочу ее обнять, успокоить, убаюкать, но другая моя часть впадает в приступ мрачной, отчаянной ревности – ведь она так волнуется за Уильяма, а не за меня.

– Пока ничего, миссис Соррел, – говорит Макданн. – А чем он занимался, когда вы последний раз видели его?

Я вижу, как она сглатывает слюну, вижу, как она пытается взять себя в руки и от этого у нее на шее напрягаются жилы.

– Он был в гараже, – отвечает она. – Хотел вывести «хонду», мини-трактор, чтобы убрать листья в саду за домом.

Макданн кивает.

– Тогда мы, с вашего разрешения, поищем еще. – Он бросает взгляд на двух только что вошедших полицейских и останавливает их жестом: – Перчатки, ребята.

Полицейские кивают и направляются назад к парадной двери.

А все остальные, включая и меня, скопом идут в гараж через гостиную и кухню. Ноги у меня снова ватные, а в ушах опять этот непонятный рев. Я изо всех сил сдерживаю кашель.

Макданн останавливается в подсобке. Вид у него несколько смущенный.

– Миссис Соррел, могу я попросить вас поставить чайник? – с улыбкой говорит он.

Ивонна останавливается и смотрит на него – взгляд испытующий, подозрительный. Она разворачивается и идет туда, где стоит чайник.

Макданн открывает дверь в гараж, я вижу «мерседес» и думаю: в машине, в багажнике. Я вижу чемоданы; бог ты мой, и в них тоже.

Мне худо. Я начинаю кашлять. Макданн и остальные полицейские осматривают чемоданы, машину, они словно и не видят большого черного мусорного бака на колесиках. Я отхожу в сторону и прислоняюсь к стене, прислушиваюсь к их разговору, смотрю, как они открывают, поднимают, заглядывают, а этот большой черный бак стоит себе всеми забытый, этакая темная дура на фоне дневного света; легкий ветерок закручивает в воздухе листья и пыль, несколько листьев залетают внутрь и ложатся на выкрашенный белой краской гаражный пол. Макданн заглядывает под машину. Бюрал и еще один полицейский снимают верхние чемоданы и коробки у стены, чтобы заглянуть в нижние. Натягивая полиэтиленовые перчатки, по дорожке возвращаются двое полицейских из второй патрульной машины.

Все, я больше не могу ждать, отталкиваюсь от стены, и в это время в гараж входит Ивонна; я ковыляю к пузатому мусорному баку высотой метра полтора. Чувствую, как смотрят на меня остальные, чувствую у себя за спиной Ивонну. Кладу руку на гладкую поверхность пластиковой крышки бака и закашливаюсь. Поднимаю крышку.

В нос ударяет подозрительный запах гниения – слабоватый и смешанный с другими. Бак пуст.

Изумленно смотрю в бак; я потрясен, хотя потрясаться вроде и нечем. Отшатнувшись, роняю крышку на место.

Натыкаюсь на Ивонну, она поддерживает меня. Порыв ветра снова проникает внутрь через поднятые гаражные двери, одна из них, качнувшись, скрипит. Затем наверху раздается треск, и средняя секция дверей внезапно падает перед носом двух полицейских, идущих по дорожке; я отскакиваю назад, и в тот момент, когда сноп света снаружи исчезает, перекрытый дверными створками, поднявшими при ударе облачко пыли.

Ивонна издает резкий короткий крик, и я вижу Уильяма. Уильям в запястьях и коленях привязан к внутренним скобам двери веревками и лентой, на голове у него черный мешок для мусора, туго затянутый на горле такой же черной лентой. Тело его обмякло.

Я отворачиваюсь, складываюсь пополам и кашляю, кашляю, изо рта у меня вдруг начинает хлестать кровь, пятная красным белый гаражный пол, и в этот миг одиночества я сквозь слезы вижу, как Макданн подходит к Ивонне и кладет руку ей на плечо.

Она отворачивается от него, от Уильяма, от меня и прячет лицо в ладонях.

Глава двенадцатая
Дорога на Басру

Маленький скоростной катер огибает невысокий остров. Остров порос вереском и ежевикой, да еще на нем растут несколько малорослых деревьев – в основном ясени и серебристые березы. Сквозь кусты и деревья, торчащие среди пожелтевшего папоротника и выцветшей, усыпанной опавшими бурыми листьями травы, проглядывают серо-черные стены, руины с обвалившимися крышами, покосившиеся надгробия и памятники. Небо цвета вороненой стали повисло над самыми головами.

Лох-Брюс тут, среди низких голых гор вблизи моря, сужается до какой-нибудь сотни метров; эта излучина в проливе почти целиком занята маленьким островом-кладбищем.

Уильям давит на газ и сразу же отпускает педаль, и катер резко рвется вперед к маленькой пристани, косо спускающейся в спокойную темную воду. У камней пристани древний вид. Они разной величины – в основном довольно крупные, а из полированной глади верхних камней торчат тронутые временем железные кольца, установленные в круговых выемках. Мы отчалили от выложенного такими же камнями спуска, под углом примыкающего к дороге и проложенного между деревьями в поросшей кое-где тростником траве.

– Эйлеан-Дуб – черный остров, – объявляет Уильям; катер по инерции подплывает к пристани. – Земля, где покоятся кости предков… по линии моей матери. – Он обводит взглядом пологие холмы и горы покруче на севере. – Почти все это принадлежало нам.

– До огораживания[95]95
  Огораживание – захват общинных пастбищ крупными землевладельцами, при этом с земель изгонялись мелкие арендаторы или фермеры. Таким образом с XV до начала XIX вв. расширялись масштабы скотоводства и увеличивалось производство шерсти.


[Закрыть] или после? – спрашиваю я.

– И до и после, – усмехается Уильям.

Энди прикладывается к плоской карманной фляге. Он предлагает виски мне, я не отказываюсь. Энди причмокивает губами и оглядывается – можно подумать, он пьет тишину.

– Милое местечко.

– Для кладбища, – говорит Ивонна.

Она сидит, нахмурившись и съежившись, хотя на ней теплый лыжный костюм: пуховик и большие перчатки.

– Йа, – говорю я с доморощенным американским акцентом. – Не слишком ли мрачно для кладбища, а, старина? Послушай, Билл, нельзя ли сюда что-нибудь веселенькое? Типа пары надгробий с неоновой подсветкой, говорящие голограммы усопших, и еще не забыть подставку для цветов, а на ней такие миленькие пластмассовые бутончики. Для молодежи поездка на поезде с призраками; некробургеры с настоящим мясом покойников в вакуумной упаковке в форме гробиков и прогулки с ветерком на похоронной гондоле из «А теперь не смотри».[96]96
  «А теперь не смотри» (1973) – мистическая драма Николаса Роуга с Дональдом Сазерлендом и Джулией Кристи в главных ролях, экранизация рассказа Дафны Дюморье из одноименного сборника 1971 г.


[Закрыть]

– Забавно, что тебе это пришло в голову, – говорит Уильям, откидывая назад прядь своих светлых волос и перевешиваясь за борт, чтобы рукой оттолкнуться от камней пристани. – Я когда-то устраивал лодочные поездки сюда из отеля.

Он закрепляет пару белых пластиковых кранцев[97]97
  Кранец – приспособление для амортизации ударов корпуса судна о причал при швартовке.


[Закрыть] на борту катера и перепрыгивает на пристань с носовым концом в руках.

– И что, местные не возражают? – спрашивает Энди, вставая и подтягивая корму к пристани.

Уильям чешет затылок.

– Не так чтобы очень. – Он привязывает носовой конец к железному кольцу. – Однажды похоронная процессия появилась в тот день, когда тут одна компания устроила пикник; получился скандальчик.

– Ты хочешь сказать, здесь все еще хоронят? – говорит Ивонна, принимая руку Уильяма, который вытаскивает ее на пристань; она неодобрительно качает головой и отворачивается.

– Ну да, черт подери! – говорит Уильям, в это время вылезаем и мы с Энди.

По правде говоря, на ногах мы стоим не очень твердо, так как не успели толком протрезветь к утру, когда поднялись (около полудня) в доме родителей Уильяма в верхней части озера, к тому же мы время от времени прикладывались к фляжкам с виски – сначала к моей, а потом к его – во время двадцатикилометровой поездки по озеру.

– Понимаете, – говорит Уильям, потирая ладони, – именно поэтому я и решил свозить вас, ребятки, сюда – чтобы вы посмотрели, где я хочу быть похороненным. – Он блаженно улыбается жене. – И ты тоже, голубоглазая, если пожелаешь.

Ивонна в упор смотрит на него.

– Нас могли бы похоронить вместе, – счастливым голосом говорит Уильям.

Ивонна недовольно хмурится и проходит мимо нас, направляясь в глубь острова.

– А ты, конечно же, захочешь, как всегда, сверху.

Уильям хохочет, потом мы направляемся за Ивонной через траву к разрушенной часовне, и Уильям на мгновение напускает на себя удрученный вид.

– Я имел в виду – бок о бок, – жалобно говорит он.

Энди фыркает и заворачивает колпачок фляжки. Выглядит он похудевшим и ссутулившимся. Это была моя идея – съездить на западный берег. Я напросился с Энди на долгий уик-энд к Уильяму и Ивонне в родительском доме Уильяма на берегу озера вовсе не ради своего удовольствия (я начинаю ревновать Ивонну, когда они с Уильямом впадают в это воскресное настроение – «веселимся до упаду»), а потому что это была первая моя идея за долгое время, которую Энди не отмел с порога. Клер умерла полгода назад, и, если не считать месяца, который Энди провел в Лондоне, истощая свои карманы и здоровье в ночных клубах, после чего впал в еще более глубокую депрессию, он все это время проторчал в Стратспелде. Я испробовал десяток различных способов, чтобы вытащить его оттуда, – все бесполезно, и только на это предложение он отреагировал.

Думаю, Энди просто питает слабость к Ивонне, а Уильям вызывает у него какой-то нездоровый интерес – большую часть нашего пути через озеро Уильям рассказывал о своей безнравственной инвестиционной политике: намеренное вложение денег в торговлю оружием, в табачные компании, хищнические горнодобывающие отрасли, в концерны, ведущие вырубку тропических лесов, и все в таком роде. Согласно его теории, если хорошо вложенные «нравственные» деньги выводятся из игры, то возрастают дивиденды на хорошо вложенные, но грязные деньги, которые приходят на место нравственных. Я решил было, что он шутит, Ивонна делала вид, что не слушает его, но Энди воспринимал его слова вполне серьезно, а по одобрительной реакции Уильяма я заподозрил: парень не шутил.

Мы идем между надгробий различных эпох – одним всего два-три года, другие относятся к прошлому веку, а на некоторых даты начинаются с тысяча семьсот и даже с тысяча шестьсот; есть и такие, на которых стихии уничтожили все, текст ушел под зернистую поверхность гранита, стерся с камня и из памяти. От некоторых надгробий остались только плоские, неправильной формы плиты, и создается впечатление, что поставившие эти памятники бедняки, которым каменотес был не по средствам, если и умели писать и в самом деле высекли имена и даты жизни своих близких, то цифры и буквы были, вероятно, просто нацарапаны на поверхности камня.

Я останавливаюсь и смотрю на вросший в землю длинный плоский могильный камень, на нем грубо высечены изображения скелетов; есть и другая резьба – черепа, косы, песочные часы, скрещенные кости. Большинство горизонтально лежащих камней поросло серыми, черными и светло-зелеными лишайниками и мхом.

Есть несколько семейных участков, это выгороженные более зажиточными местными жителями участки островка, на которых гордо возвышаются – если только их не закрывают кусты ежевики – величественные плиты из гранита и мрамора. На некоторых более свежих могилах еще лежат маленькие букетики в целлофановой обертке; у многих надгробий небольшие гранитные вазы с перфорированными металлическими крышками, что делает их похожими на гигантские солонки; из двух-трех таких солонок торчат увядшие цветы.

Развалины часовни едва доходят до уровня плеч. В одном конце под фронтоном с похожим на небольшое окошко отверстием у самого верха, где когда-то, вероятно, висел колокол, стоит алтарь – три простые каменные плиты. На алтаре мы видим металлический колокол, покрытый от времени зеленовато-черным налетом и цепью прикованный к стене. Он похож на старинный швейцарский коровий колокольчик.

– Насколько я знаю, старый колокол кто-то умыкнул еще в шестидесятые, – сказал нам Уильям вчера вечером в гостиной родительского дома, где мы играли в карты, попивали виски и разговаривали о предстоящей поездке на катере по озеру на черный остров. – Кажется, оксфордские студенты. Местные рассказывают, что после этого они перестали спать по ночам – их постоянно будил звон колоколов, – наконец это стало невыносимым, они вернулись, привезли колокол обратно, и звон прекратился.

– Бабушкины сказки, – сказала Ивонна. – Две.

– Две, – сказал Уильям. – Да, возможно.

– Ну, не знаю, – сказал Энди, качая головой. – На мой взгляд, тут не обошлось без привидения. Одну, пожалуйста. Спасибо.

– А по-моему, это обычный звон в ушах, – сказал я. – Три. Спасибо.

– Сдающий берет две, – сказал Уильям и присвистнул. – Нет, детка, ты только посмотри на эти карты…

Я поднимаю старый колокол и звоню в него один раз – ровный, гулкий, вполне похоронный звук. Аккуратно ставлю колокол обратно на каменный алтарь и обвожу взглядом вытянутые стены холмов, горы, озеро, облака.

Тишина; не щебечут птицы, не гуляет ветер в вершинах деревьев, никто не разговаривает. Медленно поворачиваюсь кругом, глядя в небо. Думаю, что это самое спокойное место из тех, где мне довелось побывать.

Я иду среди покрытых насечкой маленьких холодных камней и натыкаюсь на Ивонну, которая рассматривает высокое надгробие. Юфимия Мактейш (родилась в 1803-м, умерла в 1822-м) и пятеро ее детей. Скончалась родами. Ее муж умер двадцать лет спустя.

Подгребает Энди – он прикладывается к фляжке, ухмыляется и трясет головой. Кивает на Уильяма, который стоит на стене часовни, рассматривая озеро в маленький бинокль.

– Он хотел здесь построить дом, – говорит Энди и трясет головой.

– Что?! – переспрашивает Ивонна.

– Здесь? – удивляюсь я. – На кладбище?! Он что, спятил? Стивена Кинга, что ли, не читал?

Ивонна холодным взглядом мерит своего стоящего вдалеке мужа.

– Он говорил о том, чтобы построить здесь дом, только я не знала, что он имел в виду… кладбище.

– Пытался уломать местные власти, всучив им партию компьютеров с ба-а-альшой скидкой, – говорит Энди, фыркая. – Но те уперлись и ни с места. Пока что ему пришлось довольствоваться разрешением на захоронение.

Ивонна распрямляется во весь рост.

– Что может случиться раньше, чем он ожидает, – говорит она и направляется к часовне, где Уильям разглядывает интерьер, качая головой.

Проливной дождь в теплый день; хлещет из свинцовых туч без передышки, не ослабевая, оглушительно шуршит вокруг нас в траве, кустах и деревьях.

Тело Уильяма кладут в жирную торфяную землю черного острова. Вскрытие показало, что сначала его оглушили, а потом он задохнулся.

Ивонна, прекрасная и бледная, в черном обтягивающем платье, лицо спрятано под вуалью, кивает присутствующим, выслушивает тихие слова соболезнования, бормочет что-то в ответ. Дождь барабанит по моему зонту. Впервые за то время, что я здесь, она бросает взгляд в мою сторону и ловит в ответ мой. Я едва успел; на утро у меня был назначен прием в больнице (очередные анализы), а потом мне пришлось мчаться во весь дух к Ранноху, на запад. Но я добрался сюда, в дом Соррелов, встретился с отцом Уильяма и его братом, мельком видел Ивонну, но не имел случая с ней поговорить, потом мы кружным путем – огибая горы – отправились к дальнему концу озера и расположившейся там гостинице, к спуску, выходящему прямо к Эйлеан-Дуб; на остров нас переправили две маленькие лодочки, которым пришлось совершить несколько рейсов туда-сюда – последним привезли гроб.

Из-за дождя священник быстро сворачивает службу, все кончается, и мы выстраиваемся в очередь на причале – маленькие гребные лодки перевозят нас группками по четыре человека назад на большую землю, и Ивонна, стоя на старых гладких камнях наклонного пирса, принимает соболезнования. Я стою и смотрю на нее. Вид у всех немного нелепый, потому что, в дополнение к строгим черным одеяниям, на нас высокие резиновые сапоги (на ком-то черные, на ком-то зеленые) – слякоть на острове непролазная. Но Ивонна даже в сапогах выглядит достойно и привлекательно. Хотя, может, дело во мне.

Забавные это были денечки; возвращение на работу, попытка войти в курс дел, долгий задушевный разговор по душам с Эдди – он само сочувствие, коллеги, вгоняющие меня в краску похлопываниями по спине: «Мы болели за тебя, дружище», у Фрэнка, оказывается, иссяк запас смешных компьютерных исправлений шотландских топонимов. Полиция устроила в моей квартире засаду, а я тем временем поселился с Элом и его женой в Лейте, но Энди так и не объявился.

Я побывал у врача, который направил меня в Королевский госпиталь на всякие анализы. Коротенького словца на букву «р» еще никто не произносил, но я внезапно почувствовал себя уязвимым, смертным, даже старым. Я бросил курить. (Правда, мы с Элом на днях вечерком высадили косячок-другой, но только в память о прошлом и без всякого табака.)

Как бы то ни было, я все еще кашляю, время от времени на меня накатывает тошнота, но с того дня, как мы нашли Уильяма, крови больше не было.

Пока не подошла моя очередь переправиться обратно в маленькой весельной лодке, я пожимаю руку Ивонне. Изящные черные кружева ее вуали с разбросанными там и здесь крохотными черными мушками придают ей вид таинственно-отчужденный и в то же время откровенно соблазнительный, дождь там с сапожками или нет.

Сквозь деревья на большой земле я вижу и слышу, как сдают назад, разворачиваются и, трясясь на ухабах, исчезают машины, возвращающиеся в деревню и гостиницу. По традиции Ивонна, как вдова, уезжает последней на последней лодке; видимо, наподобие капитана тонущего корабля.

– Как ты? – спрашивает она меня; ее глаза прищурены, проницательный оценивающий взгляд скользит по моему лицу.

– Выживаю. А ты?

– То же самое.

Она снова с виду продрогшая и маленькая. Мне так хочется обнять ее, прижать к себе. Чувствую, как у меня на глаза наворачиваются слезы.

– Я продаю дом, – говорит она мне, на мгновение опускает глаза, ее длинные ресницы вздрагивают. – Компания открывает евро-офис во Франкфурте; меня включили в ту команду.

– Ага, – киваю я, не зная, что еще сказать.

– Когда обоснуюсь, пришлю тебе адрес.

– Ладно, хорошо, договорились, – киваю я. За моей спиной слышен всплеск, журчание воды, потом мягкий глухой удар. – Ну, – говорю я, – если будешь в Эдинбурге…

Она качает головой и отводит взгляд в сторону, затем мило улыбается мне и кивком показывает:

– Твоя лодка, Камерон.

Я стою, киваю как идиот, хочу найти те единственно верные слова, которые непременно должны быть и которые могут покончить с этим, изменить все к лучшему, к нашему благу, завершить все хеппи-эндом, но я знаю, что ничего такого нет и искать эти слова бессмысленно, а потому стою, тупо киваю, прикусив губу, не в силах взглянуть ей в глаза, знаю, что все кончено, пора прощаться… наконец она выводит меня из этого ступора, протягивает руку и тихо говорит:

– До свидания, Камерон.

И я киваю, пожимаю ей руку и спустя какое-то время говорю:

– До свидания.

В последний раз держу ее руку, еще мгновение.

Гостиница на этом конце озера полна рыбьих чучел в стеклянных шкафах и облезлых набитых выдр, орлов и диких котов. Я не знаком с большинством из собравшихся здесь людей, и мне кажется, Ивонна меня избегает, поэтому я выпиваю одинарный виски, съедаю несколько сэндвичей и уезжаю.

Дождь все еще хлещет как из ведра; я включаю «дворники» на максимальный режим, но они все равно с трудом справляются с потоками воды. Влага, впитавшаяся в мой зонт и плащ, с которых вода капает на заднее сиденье, ведет борьбу на равных с обогревателем и вентилятором – стекла запотевают изнутри.

Я проезжаю миль пятнадцать по однополосной дороге в объезд гор, и мой двигатель начинает работать с перебоями. Смотрю на приборный щиток; бензина еще полбака; никаких сигналов неисправностей.

– Нет, – вырывается у меня стон. – Давай, малышка, давай, не подводи меня, давай, давай. – Я нежно, ободряюще похлопываю по щитку. – Ну, давай, давай…

Я поднимаюсь на отлогую горушку – здесь дорога проходит через заказник Лесного департамента, – а двигатель довольно сносно копирует мое утреннее состояние: кашляет, захлебывается, барахлит. А потом умирает окончательно.

Я поспешно доезжаю накатом до резервной полосы.

– Черт… Дерьмо ты собачье! – выкрикиваю я и бью кулаком по приборному щитку, потом останавливаюсь, чувствуя себя полным дураком.

Дождь молотит по крыше, как из пулемета.

Я пытаюсь запустить двигатель, но он только разражается очередным приступом кашля.

Дергаю тросик капота, снова надеваю плащ, беру промокший зонт и выхожу из машины.

Двигатель тоненько, металлически кряхтит, чем-то позвякивает. Капли дождя падают на выхлопной коллектор и тут же, шипя, испаряются. Я проверяю, не соскочили ли наконечники со свечей, смотрю – нет ли чего заметного, вроде сорвавшегося провода. Ничего заметного не наблюдается. (Я не слышал, чтобы кто-то в подобной ситуации обнаруживал, что причина очевидна.) Слышу звук двигателя, выглядываю из-за поднятого капота и вижу попутную машину. Не знаю – махать рукой, не махать. Решаю, что лучше всего с просительным видом смотреть на приближающуюся машину. Это видавшая виды «микра»,[98]98
  «Микра» – модель автомобиля «ниссан», микролитражка; выпускается с 1982 г., с 1992 г. собирается и в Европе.


[Закрыть] и, кроме водителя, в ней никого нет.

Он мигает фарами и останавливается впереди меня.

– Приветствую, – говорю я, когда рыжебородый краснолицый водитель открывает дверь и выходит, натягивая куртку и войлочную охотничью шляпу. – Заглох ни с того ни с сего, – говорю я ему. – Бензин еще есть, а толку никакого. Может, из-за дождя…

Голос изменяет мне, я вдруг думаю: бог ты мой, уж не он ли это. Не Энди ли? Вполне может быть, приклеил себе фальшивую бороду и пришел за мной.

Что я, идиот, делаю? Почему в тот момент, когда остановилась эта машина, я не ринулся к багажнику и не вытащил долбаную монтировку? Почему я не вожу с собой бейсбольную биту, дубинку – что-нибудь? Я в упор разглядываю этого типа, думаю: он или не он? Рост такой же, такое же сложение. Я разглядываю его щеки, его рыжую бороду – нет ли где нахлеста, клея.

– Брр, – говорит он, засовывая руки в карманы куртки и бросая взгляд на дорогу. – У тебя, приятель, нет «Дабл-ю-ди-сорок»?[99]99
  «Дабл-ю-ди-сорок» – «WD-40» – изделие одноименной компании, аэрозольный баллончик с наполнителем, по-могающим просушить отсыревшие агрегаты системы зажигания автомобиля. Изначально (в середине 1950-х гг.) эта жидкость разрабатывалась для предотвращения коррозии корпуса ракеты-носителя «Атлас» концерна «Конвер».


[Закрыть] – Он кивает на двигатель. – Похоже, ему бы это не помешало.

Я разглядываю его, сердце у меня бешено колотится, в голове стоит странный рев, за которым я почти его не слышу. Голос не похож, но у Энди с подражанием всегда было неплохо. В животе у меня сплошной кусок льда, ноги вот-вот подогнутся. Я все еще не свожу глаз с этого парня. Бог ты мой, бог ты мой, бог ты мой. Я бы бросился бежать, да ноги меня не слушаются, к тому же он всегда был резвее меня.

Он хмурится, а у меня такое чувство, будто мое поле зрения резко сузилось – я вижу только его лицо, его глаза, его глаза, того самого цвета, и взгляд тот же… Затем в нем что-то меняется, он распрямляется, становится самим собой и знакомым голосом говорит:

– Да у тебя просто чутье, Камерон.

Я не вижу, чем он меня бьет; он просто выбрасывает руку к моей голове – быстро, как атакующая змея, и глаза мне застилает туман. Удар приходится как раз над правым ухом, и я падаю, оседаю на землю, увидев сначала сноп искр, а потом раздается жуткий рев, словно я падаю с высоты к огромному водопаду. В падении я разворачиваюсь и ударяюсь о двигатель, но боли не чувствую и сползаю дальше – в лужу на дороге – и ударяюсь об асфальт, но боли и тут не чувствую.

О Господи, помоги мне на этом острове мертвых, где крики истязуемых, и ангел смерти, и едкий дух экскрементов и мертвечины возвращают меня в темноту и в бледно-желтый свет того места, куда я никогда не хотел возвращаться – в рукотворный черный ад на земле, на человеческую свалку длиной в несколько километров. Здесь, внизу, среди мертвецов и их оглушающих, душераздирающих, безумных, нечеловеческих криков; здесь, где паромщик и лодочник, где мои глаза зашорены, а в мозгу все смешалось, здесь, с этим князем смерти, этим пророком возмездия, этим ревнивым, мстительным, ничего не прощающим отпрыском нашего блядского содружества алчности; помоги мне, помоги мне, помоги мне…