Текст книги "Пособник"

Автор книги: Иэн М. Бэнкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

Он кивает, не глядя на меня.

– Он был очень обаятельный, но в то же время очень плохой человек.

Я несколько секунд смотрю на него – он трет пальцами пулю. Наконец я говорю:

– Может быть, но только ты, Энди, не Господь Бог.

– Нет, не Господь Бог, – соглашается он. – Никто не Господь Бог. – Он усмехается. – Ну и что с того?

Я закрываю глаза – мне невыносимо это спокойное, чуть шаловливое выражение лица. Снова открываю глаза и смотрю сквозь проем в стене на воду, берег и на бесконечное кружение птиц.

– Ну да, конечно, – говорю я. – Вряд ли есть какой-либо смысл с тобой спорить. Как ты считаешь, Энди?

– Нет, тут, пожалуй, ты прав, – говорит Энди.

Внезапно его охватывает какая-то бодрая решимость.

Он хлопает себя по коленям и резко встает, берет пистолет и засовывает его сзади за пояс своих вельветовых брюк. Подхватывает рюкзак и забрасывает его на одно плечо, кивает на сотовый телефон, лежащий на бетонном полу.

– Выбирай, – говорит он мне. – Можешь позвонить и сдать меня, а можешь не звонить.

Он ждет от меня ответа, а потому я поднимаю брови.

Он пожимает плечами.

– Сейчас я иду к лодке, закину туда инструмент. – Он улыбается, глядя на меня. – Не торопись. Я вернусь минут через десять-пятнадцать.

Я смотрю на телефон, лежащий на грязном полу.

– Он работает, – заверяет меня Энди. – Выбирай. – Он смеется. – Со мной в любом случае все будет в порядке. Не сдашь меня, и… Не знаю, может, я и брошу это, пока еще счет в мою пользу. Но с другой стороны, вокруг столько еще разной сволочи. Миссис Т., например, если тебе интересно. – Он улыбается. – Ну и потом, всегда остается Америка – страна огромных возможностей. А если я окажусь в тюрьме… Что ж, там тоже есть люди, с которыми я бы хотел повстречаться: «Йоркширский потрошитель»,[102]102
  «Йоркширский потрошитель» – Питер Уильям Сатклифф (р. 1946) – серийный убийца, осужден в 1981 г. за убийство 13 женщин.


[Закрыть] например, если только до него можно добраться. Мне понадобилось бы всего лишь небольшое лезвие и минут пять времени. – Он снова пожимает плечами. – Решай. Я скоро вернусь.

Он ныряет навстречу солнечному свету и завывающему ветру, шагает вниз через две ступеньки по направлению к дорожке между двумя блокгаузами. Он уходит, насвистывая, а я откидываюсь спиной к бетонной стене.

Ноги у меня все еще схвачены лентой, и я, сидя на корточках, поднимаю телефон. Он и в самом деле заряжен и включен. Я набираю номер старого родительского дома в Стратспелде; слышу на том конце автоответчик – резкий, хрипловатый мужской голос.

Даю отбой.

У меня уходит целая минута, чтобы освободить ноги. Я поднимаю с пола плащ, отряхиваю и надеваю его.

Я стою в открытом проеме, полы плаща хлещут меня по ногам; справа от меня Файф; деревья Далмени-парка и Монс-Хилл – слева, а впереди – два моста: один вытянутый, в ажурной красной паутине, другой, слева, – изогнутый, серый, как боевой корабль.

На воде речного устья серо-голубая рябь, волны катятся прочь, ветер дует сзади, с востока. Вверх по течению к Розиту поднимаются два минных тральщика – как раз проходят под мостом; на нефтяном терминале Хаунд-Пойнт высоко над водой возвышается огромный разгруженный танкер, вокруг которого суетятся два буксира; рядом два огромных плавучих крана – большую часть года они провели здесь, монтируя пирс второго терминала. С островом почти поравнялся небольшой танкер, направляющийся к морю, он сидит в воде по ватерлинию – загружен продукцией нефтеперегонного завода в Грейнджмуте. На севере, за Инчколмом, в Брэфут-Бей ржаво-красный танкер заправляется сжиженным газом по трубопроводу, ведущему к заводу Моссморан в нескольких километрах от берега, – его местоположение выдают белые перья пара. Я наблюдаю за всей этой бурной водной деятельностью и поражаюсь, какой промышленной стала старушка река, в какую торговую магистраль превратилась.

Надо мной и вокруг сбиваются в стаи и скользят, повисают в воздухе чайки – клювы открыты, кричат что-то ветру. Бетонные блокгаузы, вышки, казармы, огневые позиции на острове – все покрыто птичьим пометом, белым и черным, желтым и зеленым.

Я потираю затылок, вздрагиваю, когда неосторожно касаюсь шишки. Смотрю на телефон у себя в руке, вдыхаю свежий морской воздух и кашляю.

Кашель продолжается какое-то время, потом проходит.

И что же мне делать? Совершить еще одно предательство, пусть даже Энди, кажется, чуть ли не просит об этом? Или фактически стать его пособником, позволив ему убить и искалечить еще бог знает кого, отпустить в свободный поиск по закоулкам нашей системной порчи?

А что тут вообще можно сделать?

Раскинь мозгами, Колли; огляди это бетонное запустение, окинь взглядом эту живую, неугомонную реку и попробуй найти намек, знак, подсказку. Или найди что-нибудь такое, что отвлечет тебя от решения, о котором ты так или иначе пожалеешь.

Я набираю номер.

Наблюдаю за облаками, которые проплывают у меня над головой, а в это время в ухе у меня раздаются бипы и всякие сигналы. Наконец соединение.

– Алло, здравствуйте, – говорю я, – доктора Гирсона, пожалуйста. Камерон Колли спрашивает. – Я оглядываюсь в поисках Энди, но его нигде не видно. – Да, это Камерон. Верно. Вот хотел узнать, получили ли вы уже результаты… Ах, получили… А не могли бы вы мне зачитать их сейчас… Да, по телефону, а почему нет?.. Да, понимаю. Думаю, что вполне приемлемо. Но, доктор, разве это не мое тело?.. Я хочу узнать сейчас… Хорошо, ответьте мне на прямой вопрос, доктор: у меня рак легких? Доктор… Доктор… Нет, доктор… Я и в самом деле хотел бы услышать прямой ответ, если позволите. Нет, не думаю… Пожалуйста, доктор, у меня рак? Нет, я не стараюсь… Нет, я просто… просто… Послушайте, у меня рак? У меня рак? У меня рак? У меня рак?

В конце концов доктор теряет терпение и делает самое разумное в такой ситуации – вешает трубку.

– До завтра, доктор, – вздыхаю я.

Я отключаюсь и сажусь на ступеньки, смотрю на воду и на два длинных моста под голубым небом, на котором здесь и там разбросаны белые облака. Метрах в пятидесяти от меня из воды выныривает голова тюленя и какое-то время торчит над волнами, глядя на остров и, может, на меня, а затем снова исчезает в катящейся серой воде.

Я смотрю на панельку телефона и кладу палец на девятку.

Насколько я знаю Энди, он вполне может вернуться, весело сказать «привет», а потом, следуя своим принципам, вышибить мне мозги.

Не знаю.

Мой палец медлит над кнопкой и отступает.

Нет, не знаю.

Какое-то время я еще сижу там под солнцем, обдуваемый ветром, изредка покашливаю, смотрю вокруг и крепко, обеими руками держу телефон.

Глава тринадцатая
Высплюсь, когда умру

В самом сердце этого праздничного города с его благородным сероватым изяществом существует настоящий мрак – пространство, населенное болезнями, отчаянием и смертью. Под взмывшим вверх зданием муниципалитета, втиснутым в восемнадцатом веке на крутой склон между петлями Кокберн-стрит и брусчаткой Хай-стрит, напротив собора Святого Джайлса, есть район старого города, четыре столетия назад обнесенный стеной.

Этот огороженный участок, дворик времен королевы Марии, был заброшен еще в шестнадцатом веке, и доступ в него закрыт; никто не трогал его, он остался, каким был, потому что в этой части старого города, в этом людском муравейнике масса людей умерли от чумы. Тела, преданные общей могиле, которой стали их дома, так там и сгнили, а кости были вынесены гораздо позднее.

И до сего дня к востоку от вулканической глыбы утеса, на котором возвышается замок, остается, невидимый за внешней благопристойностью бывшей столицы, этот древний, неприкрашенный мрак, от которого мороз подирает по коже.

И ты был там.

Ты побывал там пять лет назад вместе с Энди и девушками, с которыми вы в те времена встречались. У Энди были знакомые в муниципалитете, и он организовал эту экскурсию, когда приезжал в Эдинбург на открытие здесь филиала своего «Магазина новинок»; сходим для смеха – сказал он.

Место это оказалось меньше, чем ты думал, там было темно и пахло сыростью, а черные крыша и стены сочились водой. Девушке, с которой ты туда пришел, стало не по себе, и пришлось возвращаться наверх в коридор, но старый смотритель, приведший вас туда, уже ушел; а когда несколько минут спустя внезапно погас свет, там воцарился мрак, полный и окончательный, – ничего похожего прежде ты не испытывал.

Девушка Энди взвизгнула, но Энди фыркнул от смеха и достал фонарь. Он договорился об этом со смотрителем: шутка.

Но в те несколько мгновений темноты ты застыл там, словно изваяние, словно и сам был высечен из камня, как эти низкорослые, вросшие в землю домики вокруг тебя, и, несмотря на весь твой университетский цинизм, несмотря на весь твой мужской кураж западноевропейского материалиста конца двадцатого века и лютое презрение ко всяким предрассудкам, ты испытал истинный и бесконечный ужас, бездонный, смертельный трепет перед тьмой, страх, который коренился в глубинах времени, когда твой далекий предок еще не обрел человеческого облика и еще не понимал себя; и в этом первородном зеркале души, в этом неловком проблеске понимания – как глубин твоей коллективной истории, так и твоих собственных – ты увидел (в это растянувшееся, окаменевшее мгновение) нечто… оно было тобой и не тобой, оно было угрозой и не угрозой, врагом и не врагом, но обладало функциональным безразличием, которое до предела соответствовало обстоятельствам и ужасало сильнее, чем зло.

И вот ты в Солсбери-Крэгз – сидишь, вспоминаешь эту все еще присутствующую в тебе темноту и смотришь на город, жалея себя и проклиная свою собственную дурость и впитавшееся в плоть и кровь безрассудство, санкционированную, легальную, фатальную алчность компаний, правительств и держателей акций – всех их.

Теннисный мяч.

Говорят, что эта штука размером с теннисный мяч. Ты запускаешь руку под плащ и пиджак и нажимаешь себе слева под ложным ребром. Боль. Ты не уверен, чувствуешь ты ее или нет – эту штуковину, новообразование; ты давишь и покашливаешь, боль усиливается. Ты перестаешь давить, и боль прекращается.

Операция, инъекции; химиотерапия. Тошнота и преждевременное облысение, возможно временное.

Ты сутулишься, раскачиваешься взад-вперед и смотришь на шпили, крыши, башенки, трубы, деревья города и парков и землю, что лежит дальше, простирается до двух мостов. Поворачиваешь голову направо и видишь Крамонд-Айл, Инчколм, Инчмикери и Инчкейт. Инчмикери какой-то маленький, весь застроен домами, над которыми торчат две башни.

Энди вернулся – поднялся по ступенькам четверть часа спустя. Он спросил, что ты надумал, и ты ответил, что позвонил только своему доктору. Он улыбнулся, сказал, что оставляет телефон тебе, и попросил дать ему час. Затем он протянул тебе руку.

Ты потряс не его руку – потряс головой и опустил глаза. Он ухмыльнулся, пожал плечами и вроде бы понял.

– До свиданья, – сказал он, и на этом все кончилось.

Он сбежал вниз по ступенькам и исчез.

Спустя пять минут ты, сидя в оборудованной на восточной оконечности острова бетонной огневой позиции среди залежей птичьего помета, оглушенный пронзительными криками сбившихся в стаю чаек, смотрел, как маленькая черная надувная лодка, переваливаясь на волнах, направляется в сторону Грантона. Вдали на юге вставали резкие очертания города и гор.

Ты дал ему тот час, о котором он просил. Через двадцать минут после того, как ты набрал 999, появились два полицейских катера – они, подпрыгивая и шлепая по воде, приближались к острову; потом на остров была доставлена еще группа полицейских – за ними сгонял один из катеров.

Они обнаружили останки доктора Хэлзила в одном из артиллерийских погребов, высеченных глубоко в скалах острова.

Ты в последний раз говоришь с Макданном, рассказываешь ему обо всем, что случилось и в Инчмикери, и за день до этого, на дороге, когда ты возвращался с похорон; копы проверили твою машину, и оказалось, что, пока ты был на островке-кладбище, Энди сунул тебе в топливный бак мешочек сахара в растворимой упаковке.

Ты сказал Макданну, что сотовый телефон Энди спрятал в одном из зданий на острове и тебе понадобился целый час, чтобы его отыскать. Ты не знаешь, поверил он тебе или нет. Ты сказал, что, прежде чем спрятать телефон, Энди разрешил тебе позвонить доктору (при этом он держал пистолет у твоего виска), чтобы ты не сомневался: телефон работает. Макданн понимающе кивал, будто все это укладывалось в его схему.

Несколько дней у тебя дома еще остаются полицейские в тщетной надежде, что там появится Энди. А Эл и его жена, похоже, рады принять тебя в своей лейтской квартире.

Ты несколько раз попытался спасти свое королевство в «Деспоте», но не слишком усердно и без видимых результатов. Ты попробовал уловку в «Ксериуме», которую тебе показал Энди, и она сработала. Но сейчас игры не очень тебя увлекают. Этим утром пришло переадресованное письмо из финансовой компании, которым тебя уведомляют, что, если ты не начнешь платежи, лэптоп у тебя заберут. Пожалуй, пусть себе забирают.

В газете все знают, что ты болен, и каждый спешит выразить тебе сочувствие и оказать помощь. От тебя они сейчас почти ничего не просят, но сэр Эндрю позвонил с Антигуа Эдди и предложил тебе через него сделать цикл статей, изложить все случившееся – глазами очевидца, так сказать. Другие газеты тоже проявляют интерес; недостатка в предложениях нет, так что можно на этом сделать кой-какие деньги.

Ты видишь плотные струи дождя в воздухе; порывистый западный ветер швыряет их на город перед тобой; мосты из-за дождя почти не видны, а на острова в устье словно накинута огромная серая вуаль. Настоящая буря, а не дождь.

Вчера вечером ты наведывался в Коугейт и разжился чутком кокаина, чтобы взбодриться немного.

Убедившись, что рядом никого нет, ты поворачиваешься спиной к ветру и прячешь голову в плечи, залезаешь под пальто, достаешь из кармана пиджака маленькую жестяную коробочку и открываешь ее. Порошочек уже разделен на порции, и ты подцепляешь немного ключом от машины и вдыхаешь – по два малюсеньких холмика в каждую ноздрю, потом по три, потом по четыре, пока в горле не возникает положенное онемение. Вот так-то лучше.

Ты убираешь коробочку, шмыгаешь носом. Нащупываешь пачку у себя в пиджаке, пожимаешь плечами, достаешь и вскрываешь ее. Ты и ее купил вчера вечером. А ну его в жопу. Трахал я все это. В гробу видал. Святой Хантер понял бы меня, а дядюшка Уоррен написал бы об этом песню.

Ты прикуриваешь, качаешь головой, смотришь на этот повенчанный серой дымкой город и смеешься.