Текст книги "Барабаны пустыни"

Автор книги: Ибрагим Аль-Куни

Соавторы: Юсеф Шриф,Мухаммед Швейхиди,Халифа ат-Тикбали,Камиль аль-Макхур,Хайям Дурдунджи,Ахмед аль-Факых,Фаузи аль-Башта,Али аль-Мисурати
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

– Я бросила школу год назад…

И тут я вспомнил слова матери о том, что отец Наимы запретил ей посещать школу, когда она стала девушкой, и, исправляя свою оплошность, поспешил ее успокоить:

– Это пустяки. Не все знания, полученные в школе, понадобятся в жизни. Главное – самой побольше читать и повышать свою культуру…

Меня постоянно мучил вопрос: годится ли Наима мне в жены? И тут же я отвечал – а почему нет?

После этой мимолетной встречи я обнаружил, что Наима заняла уголок в моем сердце и что я начинаю испытывать к ней нежную привязанность. Это была не любовь, а скорее желание защитить Наиму от жизненных бурь, стать ей добрым другом и наставником.

Айша зажигала в моей крови всепожирающее пламя страстей, а Наима будила в душе нежность и чувство искренней заботы, словно у старшего брата или отца.

Поэтому я выбрал Наиму… выбрал настоящее и будущее, выбрал жизнь.

Я сказал матери, что Наима мне нравится и я готов жениться на ней, потому что считаю наш брак богоугодным делом.

* * *

Прошло несколько месяцев… и вот Наима и я поселились в уютном маленьком домике, ставшем пристанищем двух любящих сердец, полных взаимной привязанности, понимания и нежности.

Наима была очень заботливой женой. Она с утра до ночи хлопотала по хозяйству, наполняя весельем и светом наш дом. Она принесла подлинное счастье в мою жизнь, сделала ее безоблачной, далекой от любовных бурь, взаимных упреков и эгоизма. Спокойное, тихое счастье! Я чувствовал, что Наима полностью, безраздельно принадлежит мне, что я ее хозяин и господин. Я искренне полюбил ее. Она старалась предугадать все мои желания и прихоти. Я не оставался в долгу. Нет высшего счастья в супружеской жизни, чем брать любовь и самому щедро дарить ее.

Она не умела хорошо готовить обеды и иногда плакала от своих неудач. Я утешал ее и доказывал, что она самая лучшая хозяйка на всем белом свете.

* * *

Бежали дни, наполненные сказочной музыкой, улыбками и звонким смехом Наимы, ее нежными взглядами и робким шепотом. Мне казалось, что моя жизнь – воплощение мечты философов и чаяний мыслителей. Мы с Наимой были живым воплощением мечты человечества о счастливой и мирной жизни.

Вот он – подлинный мир, мир душевного покоя и телесного счастья, когда сердца и души сливаются в волшебной гармонии.

Меня осенила мысль: на земле нет мира, потому что люди потеряли внутренний покой и живут в состоянии постоянной войны с самими собой, войны идей и взглядов. В этой войне побеждает эгоизм. Я искренне жалел людей, не способных вернуть на землю утраченный мир, и уважал их, ибо они вели изнурительную борьбу с самими собой. Понятие войны и мира не есть что-то застывшее, оно изменяется с изменением условий бытия.

* * *

В тот день Наима не встречала меня, как обычно, на пороге дома. Я открыл дверь и крикнул: «Наима!» Тишина…

Из внутренних комнат вышла моя мать. Забыв поздороваться, я испуганно спросил, где Наима.

Мать обиженно поджала губы:

– Так-то ты меня встречаешь?

– Извини, мама, я не знал, что ты здесь. Где Наима, что с ней?

– Успокойся! Наима в комнате, у нее легкое головокружение. Она послала за мной, чтобы я приготовила тебе поесть…

Наима лежала в постели, закрыв глаза.

– Что с тобой, любимая? У тебя побледнело лицо, под глазами черные круги. Тебе плохо?

Наима слабо улыбнулась:

– Все уже прошло, вот только слабость…

Я вызвал врача. Он осмотрел Наиму, вышел из комнаты и с улыбкой провозгласил, обращаясь ко мне и матери:

– Поздравляю вас! Ваша жена ждет ребенка.

…Ждет ребенка! О земля, о небеса, о звезды, о весь мир!

Я был на седьмом небе – Наима ждет ребенка. Мать поспешила оповестить об этом всех родных. Я прижал Наиму к груди и шептал ей на ухо самые нежные слова любви и признательности.

* * *

Проходили дни…

Я видел, как округляется стан Наимы, и мое сердце переполняла радость отцовства и ожидания сына, моего сына! Сын свяжет меня и Наиму узами, которые разорвет только смерть.

Наима с терпением и выдержкой переносила беременность. Она больше, чем я, сильнее, чем я, хотела подарить мне именно сына.

В конце августа, в самые жаркие дни, настал срок родов. Малыш уже настойчиво стучался в живот Наимы.

В тот душный вечер я рано вернулся домой. Наима встретила меня с улыбкой на пороге дома. Она старалась казаться веселой, но ее лицо выражало страдание. Она успокаивала меня, говорила, что чувствует себя хорошо, и не хотела, чтобы я вызвал врача.

Во время ужина я заметил на ее лбу крупные капли пота, но она вновь воспротивилась, чтобы я позвал врача.

В постели она быстро уснула. Я тоже начал дремать, но тут меня разбудили стоны Наимы.

– Что с тобой, любовь моя?

– Мне кажется, я рожаю…

Как безумный, я вскочил с постели и закричал:

– Как? Где? Когда?

Превозмогая боль, Наима рассмеялась:

– Али, прошу тебя, будь разумным и постарайся вызвать врача…

Было три часа ночи. Я бросился к телефону, вызвал врача, отца и мать.

Наима плакала, и я тоже едва сдерживал слезы.

Наима стонала:

– Али, где ты? Не оставляй меня! Ты нужен мне, как никогда, сейчас… мне больно, Али, облегчи мои страдания…

Пришли мать, отец и врач. Наима корчилась от боли и кричала. Врач осмотрел ее и сказал, что роды пройдут нормально.

Вот он – символ человечества. Врач, который помогает матери произвести на свет новое существо. В нем воплощены гуманизм, доброта, наука, культура. А рядом с ним мои отец и мать. Значит, все будет хорошо!

Как они были мне нужны сейчас! В их присутствии я видел божью руку.

О великий и всемогущий, милостивый и милосердный творец!

Придет ли наконец заря? Сегодня утро борьбы между жизнью и смертью!

И вдруг в тишину ночи ворвались автоматные очереди.

Я бросился к окну, распахнул его. Город спал, но издалека доносились звуки выстрелов.

Отец удивленно спросил:

– Как ты думаешь, что случилось?

Начали открываться окна в соседних домах. Прошло еще несколько минут, и послышался грохот идущих по улице танков и бронетранспортеров. Вот они уже под нашими окнами. Крики Наимы смешались с лязгом гусениц. Люди спрашивали, что же происходит в это утро в тихом городе Триполи.

Мы все столпились у окон, пораженные шумом и видом войск, идущих по улице. Вдруг я увидел высокого молодого офицера, стоявшего в открытой башне бронетранспортера, и закричал отцу:

– Смотри, это же наш Махмуд!

Махмуд вскинул голову, обвел взглядом окна и балконы, заполненные жителями, и крикнул:

– Братья, закройте окна!

Его взгляд упал на наш балкон, и Махмуд улыбнулся.

Раздался сильный крик Наимы. И вслед за ним – плач новорожденного.

Я крикнул Махмуду:

– Это революция, это революция, брат мой!

И десятки голосов вторили с балконов и из окон – революция, революция, революция!

И мать крикнула из комнаты Наимы:

– Сын, родился сын, Али! Тысяча поздравлений тебе! Нет ничего прекраснее сына!

Я крикнул вслед Махмуду:

– Он родился, родился…

И мой брат ответил мне издалека:

– Поздравляю новорожденного!

На рассвете ликующие толпы народа вышли на улицы Триполи, скандируя:

– Отдаем тебе душу и кровь, наша революция!

Новая жизнь рождалась в нашем доме, чтобы даровать нам счастье, которому нет конца.

Перевод Н. Журавлевой.

Халифа ат-Тикбали

Достоинство

Необъятная пустыня безмолвно простиралась под пологом ночи, всецело подчинившись ее власти. Находившийся неподалеку от меня экскаватор лихорадочно работал ковшом, вгрызаясь в чрево пустыни, гневно и мстительно вырывая из ее недр куски живой плоти.

Я сидел на открытой площадке перед складом, наблюдая за звездами, которые о чем-то шептались друг с другом, весь во власти очарования, завладевшего моим разумом и сердцем. Я чувствовал покой и умиротворение, наслаждаясь нежным, теплым ветерком, который овевал мне лицо, неся с собой тысячи приветов из неизведанных далей.

Прежде я никогда не работал ни в этом, ни в других военных лагерях и пустыню увидел впервые. Поэтому мне не терпелось разглядеть все, что меня окружало. Первую неделю я с жадной радостью наблюдал за окружающим меня миром: новой жизнью, новыми людьми, покорителями пустыни. Эти незнакомые мне люди вызывали у меня чувство уважения, потому что разгадали тайну пустыни. Она вошла в их кровь и плоть, она оставила свой отпечаток на их суровых, обожженных солнцем лицах, в крепких поджарых телах людей, привыкших к нелегкой жизни в этом песчаном океане.

Я сидел и всматривался в ночь, как вдруг из тьмы возникли три силуэта. Они вошли в круг света, который струился из окон склада и растекался по близлежащим дюнам… Они двигались в моем направлении. Я тотчас же очнулся от своих грез. Они подошли вплотную, остановились и стали смотреть на меня в упор. Это были трое американцев, работавших на экскаваторе. Их лица и руки были обожжены солнцем, одеты они были в какую-то рвань.

Один из них, нагло усмехаясь, произнес:

– Эй, есть у тебя арбуз? Нам нужен арбуз.

Я знаю их язык и поэтому понял, чего они хотят, однако сделал вид, что не понимаю, и переспросил:

– Что?

– Я сказал – арбуз, мы хотим арбузов, – повторил он раздраженно.

У меня тревожно заколотилось сердце. Я, не знаю почему, почувствовал себя обиженным и оскорбленным. Может быть, причиной тому были их наглый вид и поведение или, может, мне показалось унизительным выполнять их требования?

То, что находилось на складе, не принадлежало мне лично. Мне вменялось в обязанность выдавать им то, что они захотят, но это «что захотят» пронзало болью мою душу, оскорбляло меня, заставляло чувствовать, что я не в своей стране и что каждый может нагло и открыто диктовать мне свою волю. Я спросил, пытаясь выиграть время:

– Вам в самом деле нужен арбуз?

Мой вопрос, наверное, выглядел нелепо, но их ответ показался мне еще нелепее:

– Мы тебе ясно сказали, что нам нужен арбуз. Гони его сюда и заткнись.

Я еще не решил, как мне поступить, и пока хотел потянуть время, чтобы собраться с духом и успокоиться. Неожиданно для себя и полностью сознавая безрассудство и нелогичность своего поведения я ответил:

– У меня нет для вас арбузов. Я не дам вам арбуз.

Мне не следовало этого говорить. Я не мог не знать, что буду наказан и, возможно, даже уволен с работы за такие слова. Более того, я был уверен, что они возьмут то, что хотят, как бы я ни противился этому, а я не в состоянии даже силой помешать их намерению.

Да, я знал это, но продолжал упрямо стоять на своем. Мы порой под влиянием эмоций ведем себя вопреки логике, и тогда разум бессилен нам помочь, несмотря на очевидную абсурдность и ошибочность нашего поведения.

Мое поведение тоже было неразумным и нелогичным. Я вел себя как рассерженный ребенок, который отказывается есть или же идти в школу, прекрасно сознавая, что его заставят это сделать и что для него же лучше послушно выполнить требование родителей.

Ошарашенные моим отказом, они закричали:

– Что?! Ты не даешь нам арбузов? Ну-ка вставай и неси их сюда!

Их изумление и гнев меня не удивили. Я сам поражался собственному поведению, и, если бы у меня потребовали объяснения, я был бы не в силах этого сделать. Что-то таившееся в моей душе мешало мне выполнить приказ. Я чувствовал, что мое достоинство задето. Конечно, им было все дозволено. Ведь им всегда достается все лучшее, а нам, арабам, – отбросы. Но я отказывал им не потому, что люблю арбузы, и не потому, что мне их было жалко. Этих арбузов всегда полным-полно. Но они предназначались нам, арабским рабочим: иностранцы, как правило, их не ели, предпочитая более изысканные фрукты. Каждый день их ублажали новым сортом фруктов, мы же ели ежедневно арбузы и в обед, и в ужин. Они получают все, что пожелают, и притом высшего качества. Нас же ограничивают мизерными нормами. Я завидовал им, негодовал, но всегда сдерживался, уговаривая себя, что они – специалисты, что их зарплата намного выше моей и они, следовательно, вправе лучше питаться… Но зачем им еще наши арбузы?

Я чувствовал, что они намеренно хотят оскорбить и унизить меня. Зачем им арбузы? Они ведь не едят их. Их желудки не привыкли к такой примитивной пище. Они наелись до отвала во время ужина. Почему же они требуют добавки и почему именно арбузов?

– Нет, – произнес я, – я не дам вам арбузов. Уходите, вы уже получили свое, и больше я вам ничего не могу предложить.

Один из них с угрожающим видом подошел ко мне и занес руку для удара. Это был здоровенный детина, выставлявший напоказ свой обнаженный торс, чтобы все видели его мощные бицепсы и татуировку. От страха я отпрянул назад. Мое положение было незавидным. Их было трое, а я один. Арабские рабочие находились от нас далеко… Потом, даже если я их и одолею, что весьма сомнительно, меня арестуют и объявят смутьяном.

– Тише-тише, нечего демонстрировать силу… Идите к управляющему.

Верзила продолжал медленно надвигаться. Я отступал все дальше… Я испытывал смешанное чувство страха и желания вступить в драку.

– Тебе все же придется дать нам арбузы. Мы тебя заставим.

Обернувшись назад, чтобы не споткнуться обо что-нибудь и не упасть, я сказал:

– Не дури. Я не дам тебе арбузов. У меня их нет.

– Это мы посмотрим. Ты достанешь арбузы и дашь нам. Это наше последнее слово.

Пятясь назад, я коснулся спиной стены склада. Отступать было больше некуда. Невольно, словно ища спасения, я оперся о железную стенку.

Страх лишил меня сил. Мои нервы были напряжены до предела, сердце бешено колотилось. Я не знал, как поступить. Меня подмывало сказать «дайте мне посмотреть, может быть, там есть арбузы», но я так и не произнес этих слов. Я не мог унизить себя перед ними. Представляю себе, как они тогда будут надо мной издеваться.

Верзила приблизился ко мне вплотную. Размахивая перед моим носом кулаком, он заорал:

– Говорят тебе, давай арбузы. Не то будет плохо… Дай ключ, я возьму их сам.

Он был разъярен. Лицо его раскраснелось от злости, глаза метали гневные молнии. Сразу было видно, что этот человек привык повелевать. С трудом превозмогая парализовавший меня страх, я повторил:

– Нет, я не дам вам ключа. Вы не имеете права брать ключ.

– Ну хорошо!..

Он молниеносно выбросил вперед свою здоровенную волосатую ручищу. Мне удалось уклониться от удара. Его рука, задев мое плечо, с силой ударилась о железную стенку склада. Это привело американца в еще большую ярость, и он в бешенстве закричал, дыша мне в лицо:

– Я тебе покажу, грязная арабская свинья!

Его слова полоснули меня, словно ножом, пробудив то, что до этого дремало во мне. Ослепленный гневом, я крикнул:

– Это ты – грязный американец… ты…

Теряя власть над собой, я двинулся на него. Сам не знаю, как это получилось, но я в тот момент ничего не видел вокруг себя, ничего не сознавал. И он попятился назад. Он меня испугался! Меня охватил сатанинский восторг: я стал надвигаться, размахивая руками, готовый сокрушить его.

Двое других американцев подошли и стали рядом с ним.

– Ему захотелось потягаться с нами. Ну что ж, мы доставим ему это удовольствие, – произнес один из них с издевкой.

Они чувствовали себя увереннее, потому что их было трое, а я один. Злобно оскалившись, они наступали на меня.

Почувствовав угрозу, я отступил на шаг… Я огляделся, словно ища поддержки и спасения у песков моей пустыни. И песок действительно пришел мне на помощь: зыбкие песчаные дюны мешали мне отступать назад. Тут я увидел кем-то брошенную тяжелую железяку. Не раздумывая, я моментально схватил ее и пошел на них.

– Ну что?! Подходите теперь, скоты! Подходите, я размозжу ваши тупые головы.

Все во мне клокотало от ярости. В этот момент у меня пробудилась долгие годы копившаяся ненависть к иностранным угнетателям, восстала моя оскорбленная гордость. Железяка придавала мне уверенность. Я их больше не боялся. Их приближение только еще больше раздразнило меня. Я чувствовал их презрение ко мне, ко всем нам, и это презрение огнем обжигало мне сердце.

Я в ярости набросился на того, кто стоял всех ближе ко мне, обрушив ему на спину свою железяку. Он, словно подкошенный, рухнул на землю.

Я закричал, охваченный животной радостью победителя:

– Трусы! Вы ведь в моей стране! Теперь вы поняли, что вы в моей стране?!

Они попятились, отступив на несколько шагов от своего поверженного приятеля. Это еще больше меня опьянило. Все во мне ликовало. Я одолел их! Испустив победный клич, я стал их преследовать, намереваясь сокрушить их окончательно.

Шум привлек к нам внимание. Все высыпали из палаток и стали наблюдать за дракой. Пришли управляющий и начальник лагеря. Они спросили меня о причине ссоры, и я ответил им:

– Эти люди хотели наших арбузов, а я им не дал.

Перевод Л. Степановой.

Ради других

Он пристально смотрел на меня. В его взгляде сверкали гнев и ненависть, но я понимал, что эти чувства были вызваны обидой за меня.

– Ты что-нибудь получил от них?

– Нет… Я не захотел ничего брать.

– Правильно! Ничего у них не бери! Предоставь это дело мне.

Он произнес эти слова с такой гордостью, словно я был его смышленым сынишкой, доказавшим свою сообразительность. Его бодрый и уверенный тон воодушевил меня. Я смотрел на него с любовью и уважением, жадно ловя каждое его слово. Я верил, что он действительно возьмет все в свои руки и защитит меня.

Стремясь завоевать еще большее расположение этого человека и, наверное, желая снова увидеть на его мужественном лице радость предстоящей схватки, я сказал:

– Он дал мне какие-то бумаги и просил, чтобы я их подписал, но я отказался. Я хотел сначала посоветоваться с вами.

– Хорошо. Будь осмотрителен. Вот послушай… – Я наклонился над небольшим столом, за которым он сидел, чтобы не пропустить ни одного его слова. Сколько в них было отеческой заботы! – Тебе нужно заплатить членские взносы с того дня, как ты начал работать.

Наш профсоюз был слабым и бедным, но этот человек с бьющими ключом энергией и энтузиазмом вливал в него силу. Он и его основатель, и секретарь, и адвокат.

Последние слова он произнес с некоторым смущением, словно извинялся за то, что заставляет платить меня цену попранных прав. Мне хотелось остановить его, выразить ему свою признательность и рассказать о надеждах, которые я с ним связывал. Ведь без него мне ничего не добиться. Но он или не сознавал силы своего влияния на меня, или не хотел им пользоваться. Он продолжал говорить, перебирая бумаги с таким видом, словно не видел в своих благородных действиях ничего необычного.

– Ты приступил… с марта… Да, конечно. Март, апрель, – говорил он, загибая толстые пальцы, напоминавшие мне руки отца. Он подсчитывал месяцы, которые я проработал в этой компании, с искренней заинтересованностью.

Этот человек вызвал мое восхищение с первого же мгновения. До этого я нигде не работал и ничего не знал о профсоюзах. В газетах мне доводилось читать сообщения о том, что образовался какой-то профсоюз, который ведет непонятную мне тяжбу с другим профсоюзом. Это лишь навевает скуку на неопытных юношей вроде меня и вызывает неприязнь к профсоюзам, которые, как нам казалось, только и делают, что ведут тяжбы и являются источником разных неприятностей.

Но этот человек своим энтузиазмом и энергией, силой убеждения и, возможно, даже своей могучей комплекцией сумел побороть мое равнодушие. Благодаря ему я стал относиться к профсоюзам с интересом и, более того, с доверием, как к кому-то близкому. И вот сегодня, нуждаясь в помощи профсоюза, я обратился к этому человеку. Это была моя первая работа, и я был доволен даже своим небольшим заработком. Во всяком случае, у меня и в мыслях не было отказываться от этой работы или добиваться повышения. Но, возможно, они посчитали чрезмерной даже ту жалкую сумму, которую они мне платили, и меня решили уволить.

Сегодня я пришел на работу точно в установленное время, с наслаждением выпил чашку кофе и почитал газету. Меня не покидало чувство покоя и удовлетворения. Как мне повезло! Эти сумеречные ленивые утренние часы, когда еще мало шума и нет работы, самые приятные в моей жизни. Я совершенно не искушен в астрологии и других способах предсказания будущего, поэтому ничто не омрачало моего радужного настроения в эти прекрасные утренние часы. Видно, судьба из жалости не решилась нанести свой удар в эти минуты блаженства, снисходительно позволив до конца насладиться отпущенным мне счастьем. И лишь когда время приблизилось к полудню и солнце, достигнув зенита, посылало свои палящие лучи на землю, судьба настигла меня.

Едва я вонзил зубы в свою лепешку, как меня позвал мастер, чтобы сообщить решение директора. «Мы больше не нуждаемся в его услугах» – таков был приговор.

Кусок застрял у меня в горле, я чуть не разрыдался. Мне казалось, что земля разверзлась у меня под ногами и я проваливаюсь в бездонную пустоту. Но всевидящий господь сжалился надо мной и послал мне этого человека. Он сидел у входа в комитет профсоюза, когда я проходил мимо. У меня был несчастный вид юноши, которого покинула его возлюбленная.

Я прошел мимо комнаты, но словно невидимая рука остановила меня, и я повернул назад. Я робко подошел к нему и заговорил с ним так, словно он хорошо меня знал:

– Меня уволили…

Он резко поднялся со стула. В его глазах отражалась готовность помочь своему ближнему, божественный дар, которым аллах награждает лишь избранных.

Он взял меня за руку и уверенно повел за собой. Наверное, он не мог позволить, чтобы человека унижали.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Выражение его глаз изменилось. Вместо гнева, наводящего страх, в них светилась теперь твердая решимость.

– Шестьдесят пиастров, – сказал он. – Сейчас я выпишу тебе квитанцию об уплате членских взносов. Если у тебя нет денег сейчас, принесешь потом.

Я протянул ему фунтовую бумажку – все, что у меня оставалось, – но он уже начал заполнять квитанцию. Я положил деньги перед ним на стол и стал разглядывать сверху его взъерошенную седую голову, толстую шею и несвежий воротничок рубашки. Но я и сейчас вижу его таким, каким увидел впервые.

Я был тогда новичком. Не прошло еще и недели, как я приступил к работе. Однажды, ближе к вечеру, он вошел к нам в контору, огромный, сильный. Мне показалось, что дневной свет померк в комнате, и, подняв голову, я увидел его. Я принялся с удивлением разглядывать этого человека. А он небрежно поздоровался и с равнодушным видом прошел в кабинет директора. Из кабинета до меня тут же донесся его мощный, громоподобный голос, и сразу стало ясно, кто он такой и зачем пришел.

Он смело спорил с директором, отстаивая права служащего, недавно уволенного с работы. Его логика была неопровержимой, а доводы убедительными. Говорил он громко и отчетливо. Меня поражало, до чего он дерзок с директором, которого я отчаянно боюсь. В моих глазах он был настоящим героем. Он приходил еще раз и с тем же жаром и энергией отстаивал права товарищей.

Он вручил мне сдачу и квитанцию об уплате взносов. Даты были проставлены задним числом. Поднявшись, он похлопал меня по плечу, как бы объявляя всему миру, что он берет меня под свою защиту.

– Иди и покажи им квитанции. Скажи, что они не имеют права тебя уволить. А если они откажутся восстановить тебя на работе, мы возбудим против них дело.

Он замолчал, и я так же молча смотрел на него, не в силах выразить переполнявшее меня чувство благодарности. Увидев, что молчание становится неловким, я повернулся и пошел в контору. Я представлял себе, как приду к нему снова, чтобы сообщить, что мне отказали, и глаза его опять вспыхнут гневом и болью за меня… И мне даже захотелось, чтобы именно так и случилось.

Перевод Л. Тюревой.

© Перевод на русский язык «Прогресс», 1980.

Юсеф Шриф

Фортуна

Стояло раннее зимнее утро. Огромные лужи после обильных дождей затопили грязь и мусор, скопившийся на задворках улицы. Сыро и холодно.

Улица просыпалась. Разносчик воды Раджеб уже начал свой ежедневный обход. Старуха Фатыма, плотно закутавшись в фирашию^[18], торопливо засеменила в сторону базара Захра – продавать фасоль. Хаджи Салем открыл свою лавку. Разложив товары на полках, он занял пост на стульчике у входа и стал обмениваться утренними приветствиями с жителями улицы и прохожими. Вскоре и дети начали выбегать из домов, сбиваться в стайки. Некоторые из них, дождавшись, когда хаджи Салем разведет огонь для чая, сгрудились вокруг очага и, радостно галдя, стали греться. Да, новый день начинался для всех…

Но только не для Фортуны. Выглянув из-под одеяла, он почуял, насколько холодно в комнате, и снова укрылся с головой, намереваясь продлить приятное забытье и всей душой желая, чтобы этот его день был удачным. Смысл «удачного дня» заключался в том, чтобы его жена Хадиджа ушла куда-нибудь подальше и оставила его в покое.

Но у его жены на этот счет, по-видимому, было свое, особое мнение. Она отложила в сторону пряжу и решительно двинула свое необъятное тело в сторону мужниной кровати. Весь ее боевой вид говорил о том, что она серьезно настроена разрушить лучезарные планы супруга и уж сегодня-то заставить его выйти из дома. Подойдя к кровати, женщина попыталась придать своему лицу дружелюбное выражение. И вовсе не потому, что она боялась мужа. Напротив, она прекрасно знала, что он и пикнуть не посмеет против нее. Дело было в другом: ей захотелось показать соседкам по дому – Марюме, Салиме и Фатыме, – этим пустым сплетницам, что она гораздо лучше, чем те о ней думают.

Она наклонилась к мужу, сдернула с его лица одеяло. Вцепилась окрашенными хной пальцами в его плечо, потрясла и запричитала: «Фортуна!.. Форту-у-на!.. Эй, человек, давай-ка вставать! Пора за дело. Иди, иди послужи аллаху…»

Тот, к кому она обращалась, не подавал признаков жизни. Фортуна решил геройски пасть в борьбе за свои счастливые мгновения, поклявшись себе, что скорее мертвый заговорит в гробу, чем он.

Хадиджа присела на кровать, перевела дух и приникла к мужу всем телом. Со стороны могло показаться, что она намерена его поцеловать. Но нет – Хадиджа этого не умела, да и, по правде сказать, не видела толку в поцелуях. Просто решила сыграть роль любящей жены, приласкать супруга. Она положила свои шершавые руки на его впалые щеки, ущипнула за мочки ушей, потрепала за подбородок. Никакого ответа! Как всегда, ее терпения хватило ненадолго. Хадиджа приблизила рот к уху мужа и, обдав Фортуну запахом нечищеных зубов, проскрипела: «Завтракай и иди иши работу! Бездельник! Уже месяц торчишь дома!»

Фортуна не шелохнулся. Поняв, что таким способом мужа не заставишь подняться, Хадиджа изменила тактику. Она немного отошла от кровати и вдруг всплеснула руками: «Ох, совсем забыла! У меня же есть 5 динаров! Фортуна, хочешь 5 динаров?»

Фортуна чуть не подпрыгнул на ложе, но вовремя спохватился, сообразив, что это лишь хитрая уловка жены. Улучив момент, когда Хадиджа отвлеклась, он снова укрылся с головой, осмотрительно подоткнув под себя все кончики одеяла.

Увидев такую наглость, Хадиджа завопила. Она вцепилась в одеяло, отработанным движением сорвала его прочь и впилась зубами в руку, которой Фортуна инстинктивно пытался удержать уплывающую мечту. Он приглушенно вскрикнул и уселся на кровати, потирая место укуса. Хадиджа отскочила, изготовившись к новой атаке. Фортуна попытался выразительно посмотреть на супругу, но понял, что бессилен. Его сопротивление было сломлено…

Установилось тяжелое молчание, которое было прервано криком соседки, настойчиво звавшей Хадиджу. Та двинулась к двери, но, прежде чем дверные портьеры скрыли ее, повернулась к Фортуне и так посмотрела на инертного сожителя, что и без слов было ясно: начатое она доведет до конца.

С ее уходом в мозгу Фортуны зашевелились кое-какие мысли. Уставившись в потолок, человек пытался разобраться, почему он так живет. Почему до сих пор он так и не решился сказать жене: «Ты свободна!»^[19] Не боится же он ее?! Но ведь как он страдает, когда дети на улице бегут за ним с криками: «Фортуна! К тебе Хадиджа пришла!..» В общем-то, в нем живет надежда, что Азраил в скором времени приберет злую бабу к себе и он станет подлинным хозяином дома. Но его самое сокровенное желание – самому превратиться в шайтана и создать такую обстановку, чтобы Хадиджа навсегда сбежала от него. А сколько раз в нем вспыхивало желание побить жену! Но всегда эти робкие мечты улетучивались, как только грузная фигура представала перед ним наяву.

Его жена – владелица дома, оставленного ей в наследство после смерти матери. Были случаи, когда он настолько далеко заходил в своем гневе, что фраза «Ты свободна!» была готова сорваться с его уст. Но каждый раз благоразумие брало верх над чувствами. Фортуна стойко переносил свое несчастье. Он предпочел ад, созданный Хадиджей, под теплой крышей раю на безжалостной улице – так он всегда объяснял это уличным собеседникам, когда те начинали над ним насмехаться.

И еще проблема: за четыре года их супружеской жизни Хадиджа так и не забеременела. Она уже давно обвинила его в бессилии и сама настаивала на разводе. Он же, в оправдание, порекомендовал ей сходить на обследование к врачу. И что же? Хадиджа сразу же закричала, что от первого мужа ребенок у нее был. Со временем Фортуне пришлось смириться с этой реальностью, и его жизнь с женой стала протекать под сенью двух истин: хозяин дома – Хадиджа, он – недееспособный мужчина.

Его размышления были прерваны звуком шагов возвращавшейся жены. Фортуна изменил позу и, ожидая ее появления, спрятал лицо между коленей. Хадиджа сразу же направилась к постели. Он затаил дыхание, но, испугавшись, что женщина может навалиться на него всем своим весом, дернулся назад и уперся спиной в стенку. Прежде чем жена успела заговорить, Фортуна решил использовать свой последний шанс. Он стал старательно выдавливать из глаз слезы. Это ему удалось: две скупые, мужские слезы поползли по щекам. Хадиджа молча отвернулась. Боясь упустить благоприятный момент, Фортуна собрался с духом и произнес: «Слушай, Хадиджа! Оставь меня в покое, а? На улице зима… Работы нет… Будь умницей, женщина, дай я тебя поцелую…» С последними словами он сделал вид, будто хочет подняться.

Лицо Хадиджи оставалось каменным. Фортуна заерзал, беспомощно оглянулся. Понял, что все его старания тщетны и что придется вставать и идти. Он спрятал руки под одеяло. Нервно потирая их, стал думать о том, что же еще предпримет эта баба…

Хадиджа швырнула ему в лицо его единственные брюки, рубашку и вышла.

Фортуна протяжно вздохнул. Еще минуту назад нервно трепетала каждая клеточка его тела. Сейчас же его захлестнула волна спокойствия, чувство безопасности растеклось по жилам. В глазах появился мечтательный блеск. Он представил себя в своей тесной компании, прозванной уличной молодежью «рыцари удачи». Чаще всего они избирали местом заседаний лавку хаджи Салема. Здесь за чаем эти «всадники» вели бесконечные беседы о смысле жизни, о представительницах женского пола с родной улицы, сопровождая свои рассказы пикантными подробностями. Иногда здесь подшучивали над Фортуной, над его личной жизнью.