Текст книги "После долго и счастливо (ЛП)"
Автор книги: Хлоя Лиезе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)
– Мы были совместными наставниками для нескольких студентов, – говорю я ей. – У одного из них возникли проблемы с психическим здоровьем, и когда мы с Луз старались поддержать его, Луз быстро нашла рекомендацию специалиста. Она объяснила, что это исходило от доктора Дитрих, её подруги, и поэтому она так быстро нашла помощь для студента. В какой-то момент разговора Луз упомянула, что Делайла занимается только семейной психотерапией для пар. Вот и всё.
– Хм, – отвечает Фрейя, отведя взгляд.
Мы не успеваем сесть в кресла в комнате ожидания у кабинета доктора Дитрих, как наш психолог влетает в комнату – нимб пушистых серебристых кудрей и очки в проволочной оправе, значительно увеличивающие её глаза.
– Добрый вечер, дорогие, – говорит доктор Дитрих, переплетая пальцы. На ней шалфейно-зелёное платье в пол, шерстяные носки и сандалии-биркенштоки. Кутаясь в вязаный свитер песочного цвета, она машет рукой. – Заходите. Сюда.
Доктор Дитрих проходит в свой кабинет и хлопочет за столом, на котором царит бардак – поднимает кружку чая от листка бумаги, который прилипает и рвётся от её попыток разъединить их. Бардак заставляет меня вздрогнуть. Однако Фрейя будет чувствовать себя как дома в этом бодром хаосе.
– Комфортно? – спрашивает доктор Дитрих, когда мы усаживаемся, и по-совиному моргает через очки.
Фрейя кивает. Я снимаю свитер и стараюсь игнорировать кучу всякого дерьма на столе доктора Дитрих. Она, похоже, замечает моё внимание, ибо откидывается назад и улыбается.
– Это вызывает дискомфорт? – спрашивает она. – Мой организованный хаос?
Я ёрзаю на диване, желая сделать то, что всегда делал с Фрейей – а именно обвить её рукой и притянуть к себе. Уткнуться носом в её волосы и вдохнуть знакомый лимонный и летний запах. Но я не могу. Каждый атом её тела кричит «не трогай меня».
Так что я переплетаю пальцы и зажимаю ладони между коленями.
– Немного, – признаюсь я.
Фрейя закатывает глаза.
– Он такой аккуратист.
– Если под аккуратистом ты имеешь в виду, что я поддерживаю наш дом организованным, чтобы ты реально могла находить нужные вещи.
– Я нахожу вещи, – обороняется Фрейя.
Я выгибаю бровь.
– Большую часть времени, – поправляется она, отводя взгляд и приподнимая подбородок в слегка бунтарской манере. Когда она в прошлом делала так, я хватал её за подбородок и целовал. Сначала крепко прижаться к губам. Потом языком уговорить её приоткрыть рот. Её руки комкали мою рубашку, и она льнула пахом ко мне. А потом я прижимал её к стене в коридоре, и мы целовались до самой спальни.
Мои руки чешутся от желания сделать это – дотронуться до линии её подбородка, погладить гладкую тёплую кожу и привлечь её мягкие губы к моим. Потому что прикосновения всегда связывали нас. Но это часть нашей проблемы. Даже знакомое любящее касание, которое говорило так много, когда мне было тяжело, уже не связывает нас воедино.
Мы далеко миновали тот этап, где обнимались и мирились. Теперь я это знаю.
Доктор Дитрих улыбается и отпивает чай.
– Значит, вы двое – весьма разные натуры?
– Оооо да, – быстро отзывается Фрейя. – Практически полные противоположности.
Я хмуро смотрю на неё.
– Почему ты говоришь об этом в такой формулировке?
Доктор Дитрих ставит свой чай на стол. Фрейя не отвечает.
– Я забегаю вперёд, – мягко говорит доктор Дитрих. – Сначала скажите мне, зачем вы здесь.
Между мной и Фрейей воцаряется тишина. Наконец, я говорю ей:
– Я попросил Фрейю прийти, и она согласилась.
– А почему ты попросил её прийти?
– Потому что несколько недель назад она выгнала меня из дома…
– Я тебя не выгоняла, Эйден, – натянуто говорит Фрейя. – Я попросила дать мне немного свободного пространства.
Я медленно выдыхаю, стараясь не обороняться, не выдавать, как сильно меня ранила просьба уехать.
– Ты собрала мне сумку, Фрейя, и приложила билет на самолёт…
– В хижину моей семьи, которая для тебя как второй дом, – перебивает Фрейя.
– Фрейя, позволь Эйдену закончить мысль, а потом можешь возразить, – буднично говорит доктор Дитрих.
У Фрейи отвисает челюсть.
Я нервно откашливаюсь.
– Фрейя попросила меня уехать, чтобы у неё было время подумать. С тех пор, как я вернулся, мы застряли в замкнутом круге, который я не хочу поддерживать и дальше. Я думаю, нам нужна помощь, чтобы выбраться из этого. По крайней мере, помощь нужна мне. Фрейя согласилась прийти, когда я сказал ей об этом.
– Фрейя, – произносит доктор Дитрих. – Давай. Теперь выслушаем тебя.
Фрейя отводит взгляд, её глаза сосредоточиваются на виде за окном.
– На протяжении последних… шести месяцев, наверное, я ощущала перемену в нашем браке, будто связь между нами ускользала словно песок сквозь пальцы, и как бы я ни старалась ухватиться, я не могла не терять её. Я пыталась спрашивать у Эйдена, что происходит, но он отвечает уклончиво. И я просто чувствовала себя… поверженной. Так что я попросила дать мне время, потому что уже не могла дальше притвориться.
– Если бы вы спросили меня после свадьбы, могу ли я представить, что наше общение настолько фундаментально разладится, что я буду чувствовать себя такой онемелой и лишённой надежды, что Эйден отстранится и не будет видеть моих чувств, я бы рассмеялась вам в лицо. Но вот мы здесь.
Доктор Дитрих серьёзно кивает.
– Ладно. Спасибо вам обоим. Итак, Эйден, ты сказал, что по-твоему, вам нужна помощь, чтобы выбраться из замкнутого круга. Можешь поделиться, с чем именно тебе нужна помощь?
Моё сердце гулко стучит, слова Фрейи эхом отдаются в моём сознании. Мои худшие страхи подтвердились – все мои попытки скрыть худшие проявления своей тревожности, перетерпеть и протолкнуться сквозь это стрессовое время, скрыть, как сильно это на меня влияет, и защитить Фрейю – всё это обернулось против меня.
«Но дело не только в твоей тревожности, – шепчет тот голос в моей голове. – Дело в том, что тревожность сделала с твоим телом. С твоей личной жизнью. И ты слишком горд, чтобы признаться».
– Я… – взглянув на Фрейю, я так сильно хочу взять её за руку и рассказать всё. Но как? Я смотрю на неё, не в силах найти слова.
– Да? – мягко подталкивает доктор Дитрих.
– В изначальном опроснике я упомянул, что у меня было непростое детство, и это оставило некоторые триггеры. И у меня общее тревожное расстройство, – слова вырываются из меня потоком. – Ну, последние несколько месяцев, когда всё между нами стало… натянутым, мой уровень тревоги часто бывал высоким.
Я думал, что могу исправить всё прежде, чем она заметит, начнёт задавать вопросы и выпытывать ответы. В прошлом я лучше справлялся с тревожностью и сопутствующими симптомами. Я мог сделать это снова. Просто надо стараться усерднее. Бороться сильнее. Тренироваться. Хорошо питаться. Делать физические упражнения. Следить за режимом сна. Практиковать глубокое дыхание. Медитировать по дороге на работу…
«Ага, с этим отлично вышло, когда у тебя случилась та паническая атака, и пришлось свернуть на обочину».
– А именно? – спрашивает доктор Дитрих. – Что усиливает твою тревогу?
Пот покрывает мою кожу, сердце начинает колотиться чаще.
– Ну, на работе я весьма целеустремлённый, стараюсь укрепить свою позицию, но я также тружусь над разработкой одной бизнес-возможности, которая подарит нам финансовую стабильность. И да, отчасти я занимаюсь этим, чтобы унять свои беспокойства по поводу денег, но и потому, что это попросту ответственный поступок. Это правильно для моей семьи. Проблема в том, что риски и возможные провалы на работе часто провоцируют мою тревожность, так что это своего рода порочный круг. А потом, когда всё настолько плохо…
«Выкладывай. Скажи это. Скажи ей, что планирование ребёнка заставило твою тревожность просто зашкаливать, бл*дь. Скажи, что твой мозг переполнен кортизолом и адреналином, бешено перебирает опасения, „что если“ и негативные сценарии…»
Мой рот открывается и закрывается, руки сжимаются в кулаки так, что ноют пальцы.
«Скажи, что тебе практически невозможно расслабиться достаточно, чтобы испытывать возбуждение, оставаться возбуждённым или закончить, а если ты увеличишь дозировку лекарств от тревожности, станет ещё хуже».
«Скажи ей».
Я прикусываю щёку до крови, боль и стыд сплетаются во мне. Я знаю, что скрывал это от неё дольше, чем хотел; прекрасно понимаю, что честность – это золото, и главное – открытая коммуникация. Но Боже, у меня были свои причины. Потому что я знаю свою жену. Я точно знаю, что она сделала бы, если бы я рассказал ей о своей проблеме. Она бы отложила свои планы, приглушила надежды. Начала снова принимать контрацептивы, заверила, что мы можем отложить беременность…
Это по-тихому сокрушило бы её. А я не собираюсь сокрушать свою жену.
Фрейя с любопытством смотрит на меня.
– Почему ты мне не сказал, Эйден?
– Потому что дело не только в моей тревожности, Фрейя. Это… – я прерывисто выдыхаю, напрягая руки, проводя ими по волосам. – Моя тревожность… повлияла на моё либидо. Я не знал, как говорить об одном, не упоминая другое, поэтому молчал. Мне не стоило так поступать. Прости.
Вот. Частичная правда.
Также известная как ложь посредством умолчания.
Фрейя отшатывается, всматриваясь в моё лицо. Я шокировал её.
Доктор Дитрих кивает.
– Спасибо, Эйден, что открылся и поделился этим. Я бы хотела задать уточняющий вопрос. Почему ты чувствовал себя неспособным сказать Фрейе о том, что твоя тревожность обострилась и сказывается на твоей сексуальной жизни?
Я смотрю Фрейе в глаза.
– Я не хотел обременять её. Фрейя и без того так сильно меня поддерживает. Я просто… Я пытался сосредоточиться на том, чтобы разобраться самому, и не взваливать ещё больше на её плечи.
– Ты мог бы сказать ей и работать над этим, – говорит доктор Дитрих.
И в комнате воцаряется сгустившееся молчание.
Но тогда мне пришлось бы признаться… во всём. Что тревожность делает с моим телом, как сильно она отстраняет меня от неё.
– Я думаю… – я хрипло откашливаюсь. – Думаю, я боялся даже самому себе признаться в том, насколько серьёзно всё стало, что уж говорить о признании Фрейе.
Доктор Дитрих медленно кивает.
– Если мы не честны сами с собой, мы не можем быть честны с нашими супругами. Это хорошее понимание себя. Я рада это слышать. Ты принимаешь препараты от тревожности и посещаешь психолога, верно?
– Да.
– Ты заслуживаешь заботы и поддержки, Эйден. Пожалуйста, следи и не забывай про это.
Ага. Во всё моё скудное свободное время.
– Находи время, – говорит доктор Дитрих, будто прочитав мои мысли. – Фрейя? – мягко спрашивает она. – Есть мысли после услышанного?
Фрейя смотрит на меня, и её лицо выражает боль.
– Мне хотелось бы знать, Эйден. Ты обычно прозрачен в отношении своей тревожности, и я всегда готова выслушать, чтобы поддержать тебя. Но узнать только сейчас… это тяжело. Я чувствую себя исключённой, отгороженной. Опять.
Я соприкасаюсь костяшками пальцев с Фрейей.
– Прости.
Она долго смотрит на меня, затем стирает ускользнувшую слезинку.
– Что ж, теперь, когда мы озвучили некоторые изначальные чувства, у меня есть представление, с чем мы имеем дело, – говорит доктор Дитрих. – Позвольте мне на мгновение вернуться назад и поделиться своим ключевым тезисом. В нашей культуре бытует ложь, якобы наш романтический партнёр должен буквально на экстрасенсорном уровне читать наши эмоции и мысли, и это служит индикатором интимной близости. Если мы чувствуем, что они нас «не понимают», то рассуждаем, что потеряли ту волшебную интимную связь.
– Но это не так. Правда заключается в том, что за свои взрослые годы мы меняемся и значительно вырастаем, и чтобы сохранить близость с постоянным партнёром, мы должны продолжать узнавать их, изучать, является ли наш рост совместимым или отклоняющимся. Однако мы не можем узнать это, пока не предпринимаем активных действий, чтобы узнать нашего партнёра, особенно когда он или она меняются до такой степени, что мы будто их не узнаем. Если мы понимаем, что можем наладить контакт, оценить и поддержать их развитие, и они отвечают тем же, то мы заново открываем для себя интимную близость.
– Так как это применимо к нам? – спрашиваю я. – Вы говорите, что мы изменились?
Она склоняет голову набок.
– Разве нет?
Фрейя слегка ёрзает на диване.
– Я толком не задумывалась об этом, но да. Очевидно же, что мы уже не те, какими были в двадцать с чем-то.
– И возможно, ваши привычки в практике и создании интимной близости не изменились вместе с вами, – говорит доктор Дитрих. – Не подстроились под ваши мечты и желания, под ваше ментальное здоровье и эмоциональные потребности.
Она награждает нас выразительным взглядом. Мы оба съёживаемся.
– Но ведь интимная близость просто… есть… разве нет? – спрашивает Фрейя после короткой паузы. – Если вы оба до сих пор преданы друг другу, она должна быть, верно?
– О Боже, нет, – доктор Дитрих потягивает чай, затем переводит взгляд между нами. – Близость – это не интуиция. Это даже не знакомость привычки. Близость – это работа. Иногда это счастливая работа, как собирать поспевшие на солнце яблоки, которые сами так и падают с веток. А иногда это всё равно что искать трюфельные грибы – ползать на коленях, безуспешно возиться; приходится рыться в грязи, и первые попытки могут оказаться безрезультатными, прежде чем вы найдёте золотую жилу.
Фрейя морщит нос. Она ненавидит грибы.
Доктор Дитрих, похоже, замечает.
– Да, эта метафора тяжело даётся привередливым в еде. Но что поделать, мы не можем быть хорошими для всех!
В комнате воцаряется тишина. Улыбка доктора Дитрих медленно угасает.
– Я знаю, это непросто, и я больше нагружаю вас, чем избавляю от бремени, как вы ожидаете от психолога. К сожалению, начинается всё именно так. Безобразно, ошеломительно и тяжело. Но знаете что? Сегодня вы выбрали друг друга. Вы выделили время в своём занятом графике, отстегнули немного с трудом заработанных денег и сказали, что вы верите друг в друга достаточно, чтобы прийти и попытаться. Так что похлопайте себя по плечу.
Когда мы оба не воспринимаем её буквально, она снова улыбается.
– Нет, правда. Давайте.
Мы неловко похлопываем себя.
– Великолепно, – продолжает она. – Итак, семейная психотерапия подобна любому новому виду физических упражнений: мы усиленно работаем, затем отдыхаем, давая мышцам передохнуть и остыть. Вы сегодня многое сделали, так что теперь мы переключимся.
Я моргаю.
– Мы разговаривали пятнадцать минут.
– Двадцать, вообще-то. И какие это были минуты! – бодро восклицает она.
Фрейя трёт лицо.
– Итак, – говорит доктор Дитрих, заводя руку за себя. – Без дальнейших предисловий…
Коробка с грохотом падает на стол.
Я смотрю на игру родом из моего детства.
– Твистер?
– Да, ребята. Мы разомнёмся – при условии, что никто не чувствует себя физически не в безопасности или не может выносить прикосновения. В ваших опросниках такого не было, но я переспрошу ещё раз. Что-нибудь поменялось?
Фрейя покачала головой.
– Нет. Я в порядке, – говорит она.
Я киваю.
– Я тоже.
– Супер. Снимаем носки… о, вы посмотрите, – доктор Дитрих нагибается и разворачивает коврик Твистера, шевеля ногами в носках и биркенштоках. – На вас обоих сандалии без носков. Интересно.
Фрейя косится на меня, и в уголках её губ играет намёк на улыбку. Я улыбаюсь в ответ, и на мгновение это снова с нами – искра в её глазах. Легчайший намёк на взаимосвязь.
– Тогда на пол, – командует доктор Дитрих, отодвигая свой стул назад. – Да начнётся игра!
Глава 7. Эйден
Плейлист: Ben Gibbard, Feist – Train North
Доктор Дитрих отпивает чай, затем крутит рулетку.
– Левую руку на красное.
Рука Фрейи проскальзывает под моей грудью, задевая мои грудные мышцы. Её волосы, мягкий запах лимона и скошенной травы, такой мягкий и неизменно манящий, окружает меня. Я вдыхаю её, чувствуя, как она прерывисто выдыхает подо мной. Дальше мне надо сделать свой ход, отчего мой пах задевает её задницу. Мы оказываемся в весьма недвусмысленной позиции, но доктора Дитрих, похоже, это не смущает. Она крадёт ещё глоточек чая и снова щелчком пальца заставляет рулетку крутиться.
– Правую ногу на зелёное.
– Это жестоко, – бурчит Фрейя.
– Я безжалостна, – доктор Дитрих изображает злодейский хохот. – Но это для вашего же блага.
Фрейя тянется правой ногой и оказывается вплотную ко мне, прижата к моему паху. Я закрываю глаза и представляю, как целую её в шею, покусываю местечко между лопатками. Я тянусь к зелёному кружку, вжав бедро между ногами Фрейи. Моё тело напрягается от нужды, внизу живота нарастает горячее ноющее ощущение, которое удивляет меня не меньше, чем её.
Она втягивает воздух, когда вес моего тела ложится на неё, моё тёплое дыхание обдаёт её шею. Я хрипло выдыхаю, затем медленно делаю глубокий вдох.
Доктор Дитрих снова щёлкает по рулетке.
– Левую ногу на жёлтое.
Мы соответствующим образом смещаемся и от сексуального напряжения переходим к откровенному дискомфорту. Моё тело не создано, чтобы сгибаться под таким углом.
– Эм, доктор Дитрих? – слабым голосом зовёт Фрейя. – Вы не могли бы ещё раз крутануть рулетку?
Доктор Дитрих хмуро смотрит на предмет в своих руках.
– Хм. Рулетка, кажется, сломалась, – она швыряет ту через плечо, и рулетка падает в беспорядочную кучу других вещей на её столе. – Полагаю, мне придётся просто задавать вам вопрос, а когда вы дадите ответ, я выберу вам новую точку.
– Чего? – пищит Фрейя.
– Назови мне одну вещь, которую ты любишь в Эйдене.
– Помимо его задницы?
Я хмуро смотрю на неё.
– Фрейя, будь серьёзнее.
– Эйден, мы играем в твистер и находимся в такой изобретательной позе, в которой мы никогда даже не тр…
– Фрейя!
Она прочищает горло.
– Простите. Ладно. Я люблю приверженность Эйдена. О Господи, у меня спина болит.
Доктору Дитрих плевать на дискомфорт в позвоночнике.
– Приверженность чему?
– Это уже второй вопрос! – верещит Фрейя.
– Ооо, какая жалость, – отзывается доктор Дитрих. – Так уж получилось, что я капитан этого Твистера, и мне решать. Ты всё равно дала неполный ответ. Лучше надейся, что я не выберу «правую ногу на зелёное».
Я смотрю на это место. Думаю, Фрейя переломится пополам.
Мои руки трясутся, очки запотели, в глаза стекает пот.
– Фрей, можешь просто ответить?
– Иисусе, Эйден, я же думаю.
– Тебе надо размышлять над тем, приверженность чему тебя восхищает во мне?
– Заглохни, здоровяк, – советует доктор Дитрих.
– Я люблю его приверженность, – выпаливает Фрейя, – тому, чтобы извлечь максимум из всего, что даёт ему жизнь. Он наслаждается маленькими дарами жизни, выжимает каждую каплю смысла и возможности, а потом применяет ту же приверженность в общении со студентами, в его работе… – её голос срывается. – В наших отношениях. По крайней мере, он делал это раньше. А теперь, пожалуйста, можете выбрать место, пока я не заработала себе смещение позвоночного диска?
Моё сердце ухает в пятки. Боже, как же сильно я облажался. Всё это было для неё, но я заставил её чувствовать себя так, будто она последняя в списке моих приоритетов.
– Хорошая работа, – говорит доктор Дитрих. – Левую руку на синее.
Фрейя немедленно принимает комфортную позу собаки мордой вниз. Я просто пи**ец как завидую.
– А теперь, любезный сэр, – доктор Дитрих поправляет свои очки. – Одна вещь, которую ты любишь в своей жене.
– Она проживает свою любовь так, что это невозможно не почувствовать. Как только я понял, что Фрейя любит меня, я сразу это знал. Мне не приходилось гадать. Мы встречались не так долго. Я слёг с гриппом, а она оставалась со мной, даже когда я был заразным. Когда я наконец-то перестал бредить и молить о смерти (да, я хуже маленького ребенка, когда болею), я спросил, что она делает, зачем рискует и остаётся со мной. А она просто погладила меня по волосам и сказала: «Мне и в голову не придёт быть где-то ещё».
Я хрипло сглатываю, косясь на Фрейю. Она свесила голову и шмыгает носом.
– Я посмотрел ей в глаза и увидел любовь, – шепчу я вопреки узлу, сдавившему грудь. – Я ощутил любовь. И я хочу вернуть это. Я хочу снова чувствовать любовь вместе с Фрейей.
Фрейя падает на коврик для Твистера, закрыв лицо, и начинает плакать. Прежде чем доктор Дитрих успевает что-то сказать, прежде чем сознательная мысль формируется у меня в голове, я уже притягиваю Фрейю в свои объятия.
Доктор Дитрих приседает на корточки, размеренно и мягко гладя Фрейю ладонью по спине.
После нескольких минут её плача, показавшихся вечными и вызвавших у меня такое ощущение, будто моё сердце пилой вырезают из груди, Фрейя выпрямляется и вытирает глаза.
– Извините, что я сорвалась, – шепчет она.
– Давайте закончим с игрой. Присаживайтесь оба, – говорит доктор Дитрих, снова садясь на свой стул.
Мы с Фрейей встаём, затем опускаемся на диван, и наши тела оказываются чуть ближе друг к другу, чем в начале. Я стараюсь не замечать это, не наделять смыслом. Если Фрейя и обращает внимание, то не показывает.
– Фрейя, меня беспокоит, что ты извинилась за плач, – говорит доктор Дитрих. – Я горжусь тобой за то, что ты плакала. Прочувствовать наши чувства – это смелое и здоровое поведение.
Фрейя слабо улыбается доктору Дитрих сквозь слёзы, затем сморкается.
– Чем вызваны твои слёзы? – спрашивает доктор Дитрих. – Назови свои эмоции словами.
Фрейя прикусывает губу.
– Боль. Смятение. Злость.
– Хорошо. Продолжай, если хочешь.
– Я не понимаю, почему мы здесь. Если Эйден хочет чувствовать любовь со мной, почему наша коммуникация изначально пострадала? Почему он скрывал всё от меня – его работу, его тревожность и её влияние на физическую близость? Это действительно потому, что он разбирался сам с собой? Он не мог сказать мне… всё это по ходу процесса?
Доктор Дитрих покачивается на стуле.
– Ну, думаю, тебе стоит спросить у него. А ещё я думаю, тебе надо спросить себя: ты тоже утаивала от Эйдена мысли или чувства, о которых ему стоит знать?
Фрейя смотрит на свои ладони, затем поднимает взгляд на меня, и в её глазах блестит новая уязвимость.
– Я… – она прочищает горло. – Иногда я вроде как закупориваю свои чувства внутри и стараюсь разобраться с ними, прежде чем говорить ему.
– Ладно, – мягко произносит доктор Дитрих. – Почему?
Фрейя нервно косится на меня, затем отводит глаза.
– Я не хочу беспокоить Эйдена, когда мои эмоции зашкаливают. Я знаю, его расстраивает, когда я слетаю с катушек.
– Фрейя, – я сжимаю её ладонь. Так больно слышать, что она скрывает себя, причиняет себе такую боль, чтобы защитить меня.
«Продыши это, Эйден. Дыши».
– Фрейя, – шепчу я. – Я всегда хочу знать, что ты чувствуешь.
– Кто бы говорил, – огрызается она сквозь слёзы.
– Потому что это я страдаю от тревожности, а не ты! Тебе не нужно тащить на себе всё то ментальное бремя, что и я. Я стараюсь вносить коррективы, чтобы было справедливо.
– Ах, – доктор Дитрих поднимает ладонь. – Насчет этого слова, «справедливо»… идея «справедливости» в браке или любых отношениях попросту невозможна. Никакой брак не является справедливым. Он комплементарный, взаимодополняющий. Идея справедливости – это в лучшем случае абсурд, в худшем случае эйблизм.
Мы оба резко поворачиваем головы и смотрим на неё.
– Эйблизм? – переспрашивает Фрейя.
– Эйблизм, – подтверждает доктор Дитрих. – Потому что утверждение, будто отношения должны быть «справедливыми», намекает, что лишь определённый баланс и распределение навыков и возможностей имеет ценность. Это утверждает деспотичную, вредоносную идею, что для нормального партнёрства необходима некая «нормальность» или «стандарт». Тогда как в реальности нужны лишь два человека, которые любят то, что они дают друг другу, и вместе делят работу любви и жизни.
Доктор Дитрих по-доброму улыбается нам.
– Эйден, ты пытаешься уберечь Фрейю от необходимости эмоционально нести на себе «больше», чем она должна по твоему мнению. Фрейя, ты избегаешь честности насчёт чувств и мыслей, которые по твоему мнению заставят Эйдена чувствовать «больше», чем по-твоему должен. У вас обоих хорошие намерения, но это ужасная идея. И многие пары так делают. Даже после того, как ты, Фрейя, поклялась любить его всего, а ты, Эйден, поклялся отдавать ей всего себя.
Фрейя моргает, глядя на меня, и у неё глаза на мокром месте. Я смотрю на неё, так сильно желая обнять и поцелуями высушить её слёзы.
– Фрейя просто пыталась меня защитить, – говорю я доктору Дитрих, не сводя глаз с Фрейи. – И я тоже пытался защитить её.
– Да, – говорит доктор Дитрих. – Но мы защищаем своих супругов от тех вещей, которые способны нанести настоящий урон – насилие, жестокость – а не от наших врождённых уязвимостей и потребностей. Эти вещи они должны любить и взаимодополнять. В противном случае, – выразительно дополняет она, – страдает наша близость, наша связь… наша любовь.
Фрейя всматривается в мои глаза.
– Логично.
– И ещё, Фрейя, – говорит доктор Дитрих, – мои клиенты-женщины часто осознают это на приёме – они утаивают свои чувства, потому что наша культура диктует, что нас не воспринимают всерьёз, когда мы «эмоциональны». Но я скажу тебе – твоему мужу нужно слышать твои слова о чувствах. Эйден, надеюсь, ты понимаешь их значимость.
Я киваю.
– Понимаю. Но может, я не давал это ясно понять. Я хочу, чтобы ты говорила мне, Фрейя. Я постараюсь получше демонстрировать это.
Фрейя поднимает на меня взгляд.
– Хорошо, – тихо говорит она.
Наши глаза встречаются, взгляды изучают лица. Это всё равно что впервые за долгое время стереть туман с зеркала и поистине увидеть, что передо мной. Я гадаю, чувствует ли Фрейя то же самое.
– Итак, – говорит доктор Дитрих, руша момент. – Это сказалось на вашей сексуальной близости. Эйден сказал тебе, что когда его тревожность настолько сильна, это влияет на его либидо. Как у тебя дела, Фрейя? В сексуальном плане.
Щёки Фрейи розовеют.
– Бывало и лучше.
К моему лицу тоже приливает жар. Это ощущается как абсолютный провал.
Доктор Дитрих вопросительно приподнимает брови.
– Ты не могла бы рассказать подробнее?
– Ну, – произносит Фрейя. – Прошли… месяцы. Я точно не знаю, что пришло первым – ощущение, что Эйден работает намного больше, или что он не проявляет инициативу как раньше. Так что я чувствовала себя отверженной. Как будто он меня не хотел. А потом и я перестала хотеть секса. Я не желала, чтобы он отстранялся от меня эмоционально, но думал, что всё равно может получить мое тело.
– Я так не думаю! – говорю я ей. – Я никогда не хотел безэмоционального секса с тобой.
Доктор Дитрих переводит взгляд на меня, склонив голову набок.
– Так что ты чувствуешь?
– Что рождение ребёнка – это немалый подвиг, – признаюсь я прежде, чем мне удается остановить себя. – Что воспитывать ребёнка в одном из самых дорогих городов Америки, с нашими-то студенческими займами – это немало, и это потребует большего, чем я делал прежде. Я немного зациклился на работе, чтобы подготовить нас к этому, и каким-то образом всё превратилось в то, что я отвергаю её, хочу её тело, но не её сердце?
Бл*дь, это обвинение ранит.
– Эйден, ты так говоришь, будто один несёшь на себе эту ответственность, – рявкает Фрейя. – А это не так. Я в курсе, сколько стоит проживание и обеспечение ребёнка. У меня есть подруги с детьми, которым пришлось принять невероятно сложные решения касаемо карьеры и материнства. Я несла это в себе и много обдумывала, учитывая, что я тоже работаю и помогаю оплачивать счета.
Помогает? Да её последняя зарплата была крупнее моей, а значит, она всё же получила то повышение, к которому стремилась. А я снова, как последний засранец, забыл сказать что-нибудь. Я вздохнул с облегчением и перенёс сумму в накопления, мой пульс чуть успокоился, когда та цифра сделалась чуть больше, а потом на электронную почту упало письмо насчёт приложения, поглотило всю мою радость и затащило обратно в мир нескончаемых списков дел.
– Я не пытаюсь намекать, что ты этого не делаешь, Фрейя, – говорю я ей. – Просто ты иначе относишься к грядущим расходам, будучи уверенной, что мы справимся. Я намного лучше знаком с тем, что бывает, когда ты не готов финансово, и я веду себя соответствующе. Ты счастливо напеваешь себе под нос, открывая счета. Я стискиваю зубы и провожу мысленные подсчёты, что потребуется сделать, чтобы поддерживать уровень наших сбережений. Я пытаюсь сохранять баланс между двумя позициями, и это означает обеспечение дополнительного дохода, стабильности для нас, чтобы когда ребёнок родится, мне не приходилось постоянно работать. Чтобы я уже разделался с этим аспектом. И тогда я смогу заботиться о вас обоих, активно присутствовать в роли мужа и родителя.
– Ага, – говорит Фрейя, скрещивая руки на груди. – Вот опять это.
Доктор Дитрих переводит взгляд между нами.
– Что тут таится в прошлом? Я так понимаю, вы пытаетесь забеременеть?
Фрейя напряжённо кивает.
– Таков был план, да.
Доктор Дитрих смотрит на меня.
– Эйден?
– Да. Таков был план.
– И? – настаивает она.
– Я вырос в бедности, – говорю я доктору Дитрих. – Отец свалил в закат, когда я был ребенком, мама от этого так и не оправилась. Всю жизнь мне приходилось усердно вкалывать за каждую копейку, чтобы наконец-то, впервые в жизни, обзавестись нормальными накоплениями. Поскольку рождение ребёнка сулит внушительными расходами, я стремился к финансовой стабильности и работал над проектом…
– О котором он мне не рассказывал, – встревает Фрейя.
Я бросаю на неё взгляд.
– Не рассказывал, да. Просто потребовалась бешеная гонка и постоянная перестановка деталей, чтобы дойти до нынешнего этапа, иметь некое подобие результата, способного действительно прийти к успеху. Я не собирался скрывать это вечно.
– Но зачем вообще было скрывать? – спрашивает доктор Дитрих. – Доверие и открытость в браке чрезвычайно важны.
– Как я и сказал, поначалу это была голубая мечта. Я просто хотел взрастить её, прежде чем говорить Фрейе, чтобы уже миновал риск, что это окажется абсолютным разочарованием, – я поворачиваюсь к Фрейе и говорю ей. – Я собирался сказать тебе сразу же, как только убедился, что есть шанс на успех. Это стало бы подарком, позитивным шагом к лучшей жизни для нашей семьи. В тот день, когда я пришёл домой, а ты собрала мне сумку, я готов был рассказать тебе.
Лицо Фрейи искажается от боли.
– Почему ты не сказал мне после?
– Потому что мы почти не разговаривали, Фрейя, и я был практически уверен, что ты меньше всего хочешь слышать от меня разговоры о работе, – она опускает взгляд на свои руки, так что я продолжаю, надеясь, что смогу успокоить её, хоть немного достучаться. – Для нас нет никаких финансовых рисков, я не рискую нашим капиталом. На тебя это никак не повлияет…
– Вот только это влияет на тебя, Эйден, и тем самым влияет на меня, потому что я твоя жена, твоя спутница по жизни, которая переживает за тебя! – Фрейя встаёт и хватает сумочку. – Вот это дерьмо я терпеть не могу. Одно дело – то, о чём мы говорили ранее, как мы на цыпочках ходили вокруг твоей тревожности и моих чувств. Думаю, тут в её словах есть смысл. И я это услышала. Но это? Это дерьмо про деньги?
