Текст книги "После долго и счастливо (ЛП)"
Автор книги: Хлоя Лиезе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)
Но сегодня, прямо сейчас, я чувствую себя как одно из этих животных – мои органы чувств сделались чуткими, восприятие обострилось. Может, это потому что я на идеальном уровне лёгкого опьянения, когда слова ещё не путаются, а тело не стало ленивым. Я спокойна, но вместе с тем бдительна, расслаблена, но сосредоточена. И что-то в воздухе изменяется, пока я потягиваю свой напиток и наблюдаю за приготовлениями музыкантов.
– Воу, – говорит Зигги, опуская свою читалку. – Я не сообразила, что тут живая музыка. Это намного лучше, чем заранее записанные версии, – мгновение спустя она бормочет: – А барабанщик вроде как горяч.
Фрэнки поигрывает бровями.
– Нравятся плохие мальчики, да?
Зигги ярко краснеет.
– Думаю, мне нравятся татуировки.
– Ты же женщина, – мудро комментирует Уилла. – Естественно, тебе нравятся татуировки. Это заложено в нашем ДНК.
– А? – Зигги морщит нос. – Как?
– Я имею в виду… – Уилла потягивает майтай. – Не буквально. Я искажаю правду, потому что Руни здесь нет, чтобы она донимала меня научной точностью, но… – она с умоляющим взглядом поворачивается к Фрэнки.
– Она имеет в виду, – говорит Фрэнки, – что ты не первая женщина, которая смотрит на такого парня и испытывает влечение. Парни с татушками источают определённую ауру опасности и интенсивности. И животной части нашего мозга это нравится. Хотя я скажу, что не надо судить книгу по обложке. Часто типы с самой грубой внешностью втайне имеют большое доброе сердце, – она улыбается и играет трубочкой от коктейля. – А прилежных хороших мальчиков надо остерегаться.
Я прикусываю губу, чтобы сдержать пылкое согласие. Я не хочу травмировать Зигги. Но я остро помню наш первый с Эйденом секс, и какой шок я испытала, когда этот неизменно вежливый, безупречно одетый задрот с докторской степенью перевернул меня на матрасе, закинул мою ногу на своё плечо и нашёптывал мне самые грязные фразочки, что я когда-либо слышала от любовника.
На тот момент это был самый сильный оргазм в моей жизни. И после этого пути назад не было.
Зигги щурится.
– Это… мы говорим о…
Коварная улыбка Фрэнки делается ещё шире.
– О мой бог, – Зигги сильнее сползает по сиденью и поднимает читалку. – Меня стошнит.
– Сурово, Фрэнки, – говорит Уилла.
– Что? Я была деликатной. Это ты сказала, что у её брата большой шланг!
Зигги встаёт и кладёт свою читалку на стол.
– Я пойду в туалет, умою лицо, которое горит из-за того, что вы двое каким-то образом фильтруете свою речь ещё хуже, чем я. А когда я вернусь, больше никаких отсылок к анатомии моих братьев, хватит.
– П-прости, Зигги, – говорит Уилла, стараясь сдержать смех.
Фрэнки отдаёт честь.
– Слушаюсь, капитан.
Я перестаю обращать внимание на разговор Уиллы и Фрэнки, поскольку мой взгляд бродит по ресторану под открытым небом. Ночь делает мир волшебным, со светящимися огнями и медными факелами тики. Воздух кажется более тёплым, сладким, полным жара и ночных цветов, и когда басист для пробы задевает струну, дрожь волнения пробегает по моей спине.
Звук получается громким, и резонанс резко раздаётся через динамики, после чего обрывается. Басист поднимает взгляд и виновато улыбается, когда люди дёргаются от неожиданности.
– Извините за это, ребят.
Он обводит взглядом пространство, а сам опускает бас-гитару и следом проверяет укулеле, а затем его глаза останавливаются на мне. Очередная вспышка осознанности проносится по моему телу. Эхо чего-то, что я не чувствовала месяцами – чистый, животный интерес.
«Привет», – произносит он одними губами.
Я вежливо улыбаюсь в ответ, не размыкая губ, затем отвожу взгляд и сосредотачиваюсь на своём поке.
– Кому хватит храбрости подняться и проверить нам баланс между музыкой и голосом? – спрашивает он в микрофон.
Уилла толкает меня коленом.
– Он смотрит на тебя. Давай. Иди.
Я потягиваю майтай.
– Нет.
– Почему нет? – спрашивает Фрэнки.
– Этот парень смотрит на меня так, будто я – ужин. Мне не хочется становиться главным блюдом.
– Ой, да он безобидный, – говорит Уилла. – Ты сама сказала, что давно не пела в караоке. Пение делает тебя счастливой, Фрейя. Так что получай удовольствие, игнорируй флирт и открывай сцену!
Басист задевает струну, и та издает томный звук.
– Никто? – спрашивает он. – Даже хорошенькая блондинка в кроваво-красном сарафане?
К моим щекам приливает жар. Я накрываю лоб ладонью как козырьком, прячась.
– Я же говорила, что это платье – плохая идея.
Уилла поигрывает бровями.
– А я говорила, что это платье – лучшая идея. Красный смотрится на тебе прямо-таки греховно.
– Это всё декольте. Сисечки, – Фрэнки изображает поцелуй шеф-повара. – Великолепно!
– После этого я прикончу вас обеих, – бормочу я, затем опускаю руку и снова смотрю тому парню в глаза.
Он триумфально улыбается и переключается на мелодию известной песни о любви.
Мужчины. Изящность на уровне слона в посудной лавке.
– А вот и она, – говорит он.
Я встаю, беру свой коктейль и пробираюсь вперед, к сцене.
Когда я уже близко, парень обходит микрофон и улыбается мне. Он примерно моего роста, и вблизи я вынуждена признать, что он привлекателен. Пирсинг в брови. Пронизывающие ореховые глаза. Насыщенно бронзовая кожа и тёмные волосы, собранные в гульку на затылке. Татуировки, поднимающиеся по правой руке.
Левой рукой я ставлю свой майтай на ближайший столик. Моё кольцо отражает искры света и привлекает его внимание.
Он вздыхает.
– Лучшие всегда уже заняты.
Я невольно улыбаюсь теперь, когда знаю, что мы на более комфортной территории.
– Меня сюда вытащили ради моего семейного положения, или я создаю впечатление той, кто умеет петь?
Он смеется.
– Я надеялся насчёт первого и был уверен во втором. Зовут Марком.
– Привет, Марк. Фрейя. Что у нас будет?
– Что ты поёшь? – спрашивает он, поигрывая струнами и делая шаг назад.
– Да что угодно.
– Хм, – он прикусывает губу. – У тебя голос с хрипотцой. Альт?
– Не то чтобы я хотела хвастаться, но мой голос становится таким, как я захочу. Так что обо мне не беспокойся.
Он смеётся, запрокинув голову.
– Чёрт, у меня проблемы. Ладно, Адель, – говорит он, подмигивая, затем берёт укулеле и быстро наигрывает мелодию. – Готова?
– Ага.
Когда он увеличивает громкость и повторяет вступление, я хватаю микрофон, наполняю лёгкие воздухом и беру первую ноту, тёплую и насыщенную, как солнечный свет, льющийся из моего горла. Глаза щиплет от слёз, когда я чувствую силу в своём голосе. Это землетрясение в моей груди, предупреждение, сотрясающее меня из центра тела и во все стороны.
«Больше никогда не забывай меня вот так».
Как я позволила этому ускользнуть от меня? Как я настолько онемела, что похоронила эту нужду петь, подобную потребности в дыхании, потребности в чувствах?
Каким-то уголком своего сознания я понимаю, что притупила свои чувства тогда, когда притупила свою боль. Потому что ты не можешь выбирать, какие эмоции чувствовать – или ты осознаёшь и испытываешь их все, или нет. И я выбрала онемение, чтобы пережить боль своего брака.
Но больше нет. Моё сердце, его глубина и дикость созданы не для того, чтобы быть похороненными. Моё сердце должно придавать силы моей жизни. Питать мою работу, мои отношения, моё стремление к радости. И я снова принимаю эту силу, пока каждая нота пробивает мои лёгкие и разносится по пространству вокруг. Я даю себе обещание: я больше не брошу себя вот так. Я больше никогда не буду подавлять эту жизненно важную часть себя.
Когда Марк ускоряет темп и присоединяется ко мне в гармонии, остальные музыканты тоже подключаются. Я закрываю глаза и во всё горло пою припев. Впервые за долгое время я чувствую себя живой.
Дико и прекрасно живой.
Глава 17. Фрейя
Плейлист: Cage the Elephant – Whole Wide World – Unpeeled
Бурля адреналином, я плюхаюсь обратно на своё место, задыхающаяся и вспотевшая. Такое чувство, будто лампочка во мне снова горит, горячая и раскалённая, и я вздыхаю с облегчением.
– Это было невероятно, – говорит Уилла, подвигая ко мне свежую порцию коктейля.
Я беру из бокала цветок гибискуса, облизываю стебелёк, затем пристраиваю его за своим ухом.
– Спасибо. Это ощущалось невероятно.
– Ты всех размазала, сестрёнка.
Узнав голос своего младшего брата, я машинально отвечаю:
– Спасибо, Олли, – затем повторным взглядом окидываю долговязого блондина, стоящего рядом. – Олли?
Я резко поворачиваю голову, расширяя фокус внимания и подмечая две широкоплечие фигуры, прислоняющиеся к колонне возле нашего столика. Райдер. Рен.
Я оборачиваюсь за себя. Аксель. Вправо. Вигго. Он улыбается.
– Привет, сестричка.
– Привет, – осторожно отвечаю я, оглядывая их всех. – Вы что тут делаете, ребята?
Оливер наклоняется мимо меня и хватает кусочек копчёной свинины.
– Слышали, тут живое караоке.
– Вот и решили заскочить, – говорит Вигго.
Я смотрю на Рена. Он чист сердцем и ужасно не умеет врать. Но он сосредоточен на Фрэнки, язык которой проделывает такие штучки с коктейльной трубочкой, что даже я краснею.
Райдера прочесть невозможно. Акселя тоже. Проклятье.
– Где Эйден? – спрашиваю я.
Акс достаёт руку из кармана и показывает на караоке-группу.
– Вон там.
Я так резко поворачиваю голову вперёд, что что-то в моей шее щёлкает, а потом жжётся.
Твою. Ж. Мать.
Эйден забирает у Марка электрогитару, и отсветы факелов оставляют золотые проблески на его тёмных волосах, озаряя его крепкий силуэт. Рубашки с короткими рукавами ни на ком не смотрятся хорошо, кроме Эйдена, и этот вечер не является исключением. На нём синяя батистовая рубашка с небрежно подвёрнутыми рукавами, одна из моих любимых, потому что в ней его яркие, синие как океан глаза кажутся ещё более синими. Мягкая и поношенная ткань облегает мышцы его рук, пока он поднимает ремень гитары и закидывает на плечо.
Шорты хаки. Длинные загорелые ноги с тёмными волосками. Я помню, как они ощущались, задевая меня в постели прошлой ночью, помню тот импульс тоски, пронзивший меня, когда он повернулся и вздохнул во сне.
Когда его пальцы перебирают струны, я скрещиваю ноги от ноющего ощущения между ними.
Я пьяная. Дело наверняка в этом.
– Мне уже мерещится, – бормочу я.
– Почему ты так решила? – небрежно спрашивает Райдер. В какой-то момент моей беззвучной паники, пока я смотрела на Эйдена, Райдер оказался возле Уиллы на её стуле, и его палец принялся лениво играть с её кудрями.
– Потому что Эйден может читать лекции про прогрессивные бизнес-практики и микрозаймы перед 11-тысячной аудиторией, но когда я в последний раз попыталась вытащить его в караоке со мной, он чуть не вылез из собственной шкуры. Он стесняется петь перед другими людьми.
Хотя у него очень красивый голос. И когда он играет на гитаре, мне кажется, что я вижу ту часть его, что выходит на поверхность лишь тогда, когда мы делим музыку.
Вигго пристраивает задницу на спинку моего кресла и поправляет гибискус в моих волосах.
– Когда это было?
Я сглатываю, мой взгляд устремляется вперёд, где Эйден стоит спиной к нам и говорит с музыкантами.
– Несколько лет назад.
– Хм, – отзывается Вигго. – Давно. Может, он поборол тот страх.
– А может… – Оливер поднимает взгляд от моего поке, которое стащил себе, и съедает ещё кусочек. – Может, он до сих пор боится выступать и очень нервничает, но всё равно это делает.
– С чего бы вдруг?
Вигго склоняет голову набок.
– Вот и мне интересно.
Низкие ритмичные аккорды песни, которая мне точно известна, но я её пока не узнала, разносятся по воздуху. Я поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда голос Эйдена звучит через микрофон, и наши взгляды встречаются – два проводка под напряжением снова соединились и выгнулись дугой разряда. То примитивное ощущение, что я снова могу чувствовать Эйдена – его нервозность, его интенсивность, его любовь – обдаёт раскалённой и потрескивающей вспышкой, простреливая ту связь, что живёт под моей кожей.
У него красивый голос – насыщенный и низкий, немного хрипловатый. Когда мы встречались и только-только поженились, он много практиковался с гитарой, и мы часами пели. Когда у нас не было денег на посещение всяких заведений, когда у нас был только разваливающийся дом, нуждающийся в ремонте, два спасённых кота-потеряшки и всё время в мире, мы расправлялись со своими делами, а потом сидели на заднем дворе, заросшем полевыми цветами и лимонным деревом с ярко-жёлтыми фруктами.
Я делала так много лимонада, что у нас во рту образовались язвочки.
И Эйден пел эту песню.
Я узнаю её, когда вступает барабанщик, и моё сердце колотится так же сильно и быстро. Эйден удерживает мой взгляд, перебирая струны и играя по памяти. И когда он доходит до припева, поёт обещание, что ничто не помешает ему найти любимую женщину, я чувствую, как мир подо мной кренится.
Исчезает всё, кроме Эйдена. Мир становится мягким и теряет фокус, как размытое пятно ночного неба, тёплого ветра и света факелов. Каждый мой вдох горячий и резкий, окрашенный слезами. Такое чувство, будто боль от всего сломанного медленно срастается обратно. Это причиняет боль, как первый бережный, ужасно пугающий шаг к исцелению.
Эйден до сих пор смотрит на меня, и его губы изгибаются в мягкой улыбке.
Я улыбаюсь в ответ. И маленький бутон надежды расцветает в моей груди.
***
Песня завершилась, но она эхом отдается в моём теле, пока Эйден не отводит от меня глаз, даже снимая ремень гитары с плеча и передавая инструмент Марку. Стоя лицом к густому скоплению людей, которые подошли ближе к сцене, включая нескольких женщин, с интересом заглядывающихся на него, Эйден отводит глаза ровно настолько, чтобы обойти их. Я надеюсь, что они видят толстый ободок обручального кольца на его пальце. Я надеюсь, что они знают – он мой.
Мой. Интенсивность моей реакции нервирует меня, и сердце ухает в пятки от воспоминания: продавец-консультант, игнорирующая меня и бессовестно флиртующая с ним. Пока он выбирал обручальные кольца. Ну потому что все флиртуют с Эйденом. Мне приходится нести этот крест, раз я вышла замуж за обаятельного и красивого мужчину.
– Чем я могу вам помочь? – спросила она.
Она похлопала ресницами и опёрлась на витрину с ювелирными украшениями. Но Эйден смотрел на кольца за стеклом. Он ни разу не поднял взгляд, держал меня за руку и большим пальцем выписывал медленные круги на моей ладони. Привычка, которая успокаивала и его, и меня.
– Мне нужно что-то, – сказал он, – что кричит «несвободен».
Он выбрал широкий и ровный ободок кольца. Кольца, которое я теперь нахожу взглядом – полированное белое золото, ярко контрастирующее с его загорелой натруженной кожей, сверкающее в тёплом освещении, пока Эйден проводит пальцами по волосам и отводит вспотевшие пряди со лба. Я отсюда вижу, что его руки дрожат.
Он нервничал, пока пел перед всеми этими людьми. Но всё равно сделал это. Ради меня.
– Вы на него надавили, – говорю я Вигго, хотя мои глаза не отрываются от Эйдена.
Краем глаза я вижу, как Вигго вскидывает руки.
– Он сам пошёл туда…
– Но вы сказали ему сделать это. Вы все ему сказали, я не сомневаюсь, – меня переполняет желание защитить. Я хочу схватить своих братьев и настучать по их твёрдолобым башкам, пока они не послушаются и не перестанут наконец-то лезть в мои дела. – Ему необязательно так мучить себя, чтобы показать мне, что я для него значу.
Вигго скрещивает руки на груди и смотрит сердито.
– Никто его ни к чему не принуждал.
Я ему не отвечаю. Я наблюдаю за Эйденом, который удерживает мой взгляд, пробираясь ко мне, рассекая толпу, которая затихает, когда Марк берёт укулеле и начинает играть мелодию в стиле регги. Моё сердце грохочет в ритме ударных, когда Эйден подходит ближе, словно большой кот, крадущийся сквозь джунгли. И когда до него остаётся лишь несколько метров, я встаю с кресла и делаю инстинктивный шаг назад, приготовившись к тому, что он на меня накинется.
Вот только он делает это нежно, сдержанно. Волна, нараставшая до устрашающих высот, неожиданно переходит в мягкий и убаюкивающий спад.
– Фрейя, – тихо говорит он. Шершавые, нетвёрдые ладони обхватывают моё лицо, его тело вскользь задевает моё. Тёплый и нежный, мягчайший поцелуй дотрагивается до моих губ, содержа в себе отголосок мятных листьев и рома. Поцелуй благоговейный. Осторожный. Как и наш первый поцелуй, который я до сих пор помню, потому что Эйден поцеловал меня так, будто не мог поверить, что это происходит.
Слёзы наворачиваются на мои глаза, и я кладу ладони поверх его рук, затем провожу по предплечьям. Эйден заставляет нас медленно попятиться в тень. Тёмные глянцевые листья легонько задевают мою кожу, когда он прижимает меня к колонне, спрятанной от чужих глаз и факелов тики. В свете луны прохладнее, и я дрожу.
– Зачем ты это сделал? – шепчу я. – Ты ненавидишь петь на публике.
Его ладони проходятся по моей шее, большой палец медленно проводит по моему горлу. Во мне вспыхивает дождь искр.
– Это называется грандиозные жесты. И пресмыкание.
У меня вырывается удивлённый смешок.
– Что?
– Музыка говорит с тобой, Фрейя. Она заставляет тебя чувствовать. И раньше мы делили это, чувствовали эту связь. Я хотел… я хотел показать тебе, что ты значишь для меня. Я хотел, чтобы ты снова это почувствовала.
– Так и было, – шепчу я. – Я это почувствовала.
Эйден крадёт ещё один мягкий поцелуй, затем отстраняется, и его выражение серьёзнеет.
– Вчера ты сказала мне то, что непросто было услышать. Но… мне нужно было это услышать. Что мои действия слишком долго не показывали тебе, что я тебя желаю. Мне ненавистно понимать, что я не показывал тебе, как много ты для меня значишь, Фрейя. Я пытался, но осознал, что делал это в своей манере, а не в твоей. Вся моя работа делалась ради нас, но ценой этому стало то, что позволяло тебе чувствовать себя любимой. Прости, что мне потребовалось так много времени, чтобы понять. Я хочу исправить это, стать лучше.
Перед моими глазами всё расплывается от горячих слёз.
– И что потом, Эйден?
Его лицо напрягается от непонимания.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты заманишь меня в своей… манере, как ты умеешь, и я поведусь, а потом я буду хотеть этого от тебя, Эйден. И конечно, это возможно здесь, пока мы в раю, а потом, когда мы вернёмся домой, и будет звонить телефон, и на почту будут сыпаться письма, и ты будешь не менее занят и…
– Всё будет иначе, – шепчет он. – Я обещаю. Сегодня вечером я поговорю с Дэном. Как только мы вернёмся в дом. Я придумаю, как снять с себя часть обязанностей. И да, поначалу это будет вызывать у меня стресс, и нет, результат не будет достигнут за одну ночь. Я уверен, что опять как-нибудь налажаю, но теперь я понимаю, Фрейя. Я решительно настроен это изменить.
На мои глаза наворачиваются слёзы. Боже. Это все те слова, которые я хотела услышать. Всё, что я надеялась услышать. Но как я могу знать? Как я могу верить, что он больше не причинит мне боли?
Я всматриваюсь в его глаза и сдерживаю слёзы. Мой живот скручивает узлами. Мне так страшно, я стою на краю обрыва. Потому что в этом и суть – свободный прыжок веры. Веры в то, что ты не ошиблась, что верёвка, на которую ты полагаешься, тебя подхватит, и стремительное падение приведёт не к гибели, а к приливу облегчения, к крепкой способности быть храброй и бесстрашной.
Мне нужно посмотреть сквозь прошлые поступки Эйдена и верить тому, что он обещает сделать. Мне надо выбрать его, рискнуть – не из-за того, что диктует недавнее прошлое, а из-за того, кем я считаю Эйдена в его душе, в его лучшей версии себя.
Я смотрю на него, пока лунный свет обрисовывает грани его лица, пока его глаза светятся немыслимой звёздной синевой. И моё сердце гулко ударяется о рёбра.
Эйден всматривается в мои глаза и слишком хорошо читает меня.
– Пожалуйста, Фрейя.
Я не могу объяснить, почему делаю это, что придаёт мне храбрости ступить в эти воды, что однажды уже потопили меня. Вот только я смотрю в его глаза и вижу там проблеск мужчины, за которого вышла замуж, а также обещание выросшего и изменившегося мужчины, которого я лишь начинаю понимать. Наши брачные обеты эхом отдаются во мне, и я крепко цепляюсь за них для храбрости.
Я обещаю надеяться на всё, верить во всё…
– Да, – шепчу я.
Эйден резко выдыхает, аккуратно обвивая меня руками. Его губы такие мягкие, каждое его слово подчёркивается ласковыми поцелуями.
– Спасибо. Спасибо, спасибо, спасибо.
Глава 18. Эйден
Плейлист: Flipturn – August (Acoustic)
Фрейя растянулась на животе поверх полотенца и читает, подперев подбородок ладонями.
Я не могу не смотреть на неё, на её ступни, которыми она покачивает, перелистывая страницу, на бантики на её бёдрах, трепещущие на ветру. Тоненькие светлые волоски на её теле блестят на солнце. Я хочу делать грязные, боготворящие вещи с телом своей жены, и всё это сейчас не представляется возможным. По крайней мере, за пределами моего разума, где всё это остаётся, обрастая деталями и изобретательностью.
А это означает, что как бы мне ни хотелось читать книгу, данную мне Вигго, я уже десять раз перечитал одну и ту же строчку.
Моя теща поворачивается на своём шезлонге и улыбается мне.
– Ты читаешь любовный роман, Эйден?
Фрейя приподнимает голову и косится на меня.
Я захлопываю книгу, попавшись с поличным, и мои щёки заливает жаром.
– Ага. Вигго мне одолжил.
Алекс, мой тесть, поднимает взгляд от своей книги и щурится, присматриваясь к обложке.
– А. Клейпас. Она хороша.
Мои брови удивлённо приподнимаются.
– Ты её читал?
Он улыбается.
– Я каждый вечер читаю Элин любовные романы.
Она шлёпает его по руке.
– Ты их травмируешь.
– Что? – переспрашивает он. – Я же сказал, что читаю их тебе, а не то, что я…
– Александр, – Элин хватает его за подбородок и целует. – Тебе надо окунуться. Ведёшь себя гадко.
– Да? – он наклоняется за очередным поцелуем.
Фрейя утыкается лицом в свою книгу и стонет.
Это заставляет их обоих рассмеяться, и Алекс встаёт, поднимая Элин на ноги. И я не впервые поражаюсь им. Семь детей. Травма, кардинально меняющая жизнь. Три десятилетия вместе. И они до сих пор смотрят друг на друга с безмерным обожанием.
Я сглатываю едкий привкус разочарования, подступающего к горлу. Потому что я чувствую то же самое к Фрейе, и когда думаю о том, чтобы состариться с ней, выстроить совместную жизнь, я представляю, что всё ещё хочу её, желаю её, ценю её вот так. И всё же резкий прилив обострившейся тревожности, давление планирования семьи привели к тому, что я чуть не испортил наш брак окончательно.
Я отбрасываю эти упаднические мысли в сторону. Я не могу позволить им даже немножко задержаться в моём мозгу. Фрейя даёт мне шанс всё исправить. Она сама мне так сказала. Я должен держаться за это.
– Мне надо в туалет, Алекс, – говорит Элин, мягко отстраняясь из его объятий. – Поплаваю попозже.
– Эйден, – отрывисто говорит мой тесть.
Я тереблю свою книгу.
– Да.
– Пошли, сынок, – он тепло улыбается. – Давай поплаваем.
Я не могу отказать ему, когда он зовёт меня «сынок», и он это знает. Встав, я откладываю книгу и присоединяюсь к нему, наблюдая за его осторожными шагами по песку, пока мы приближаемся к воде. У Алекса самый современный, не боящийся воды протез левой ноги, которую ампутировали чуть выше колена, когда Фрейя была ещё маленькой, а он был полевым медиком в армии. Я смотрю, как он идёт – спина прямая, левая нога ступает с небольшой задержкой, пока он оценивает твёрдость песка – и молюсь, чтобы он не упал.
– Я в порядке, Эйден, – говорит он.
Я резко вскидываю взгляд.
– Извини. Я не хотел создать впечатление, будто считаю иначе.
Его пронизывающие зелёные глаза пару мгновений изучают меня, морской бриз ерошит его медные волосы, которые он передал Рену и Зигги, но уже перемежающиеся сединой оттенка чистой бумаги, прижатой к новенькому пенни. Он кладёт ладонь на моё плечо и сжимает.
– Твоё беспокойство глубоко пускает корни, потому что ты любишь всем сердцем, Эйден. Я не возражаю против твоего беспокойства. Просто хотел тебя успокоить.
– Я это ценю, – моё горло будто набухло, когда я сглатываю. – Но я понимаю, что иногда это может показаться избыточным.
– Как и растение, которое не было подрезано. Это не означает, что корни плохие. Просто ему нужна помощь, чтобы оставаться в норме. Я всегда думал, что это важное сходство между тобой и Фрейей.
Я кошусь на него.
– Что? – мы с Фрейей такие противоположности, что комментарий абсолютно застаёт меня врасплох. – В чём мы схожи?
Алекс широко улыбается.
– Вы оба любите всем сердцем, и из этого исходят ваши убеждения. Твои убеждения сплетаются с прагматизмом и, конечно же, с твоей тревожностью. Убеждения Фрейи сплетаются с её потребностью угодить, желанием исцелить. Это как бутон и лист одного растения могут быть абсолютно разными, но расти на одной почве, от одной корневой системы. Так я воспринимаю вас двоих.
– Я… никогда не задумывался об этом под таким углом. Но то, что вы так думаете обо мне и Фрейе – это глубочайший комплимент.
Мы заходим в воду, и Алекс плавно ныряет в накатывающую волну. Я следую за ним как раз вовремя, после чего мы выныриваем с другой стороны и стираем воду с лиц. Он переворачивается на спину и дрейфует совсем как Фрейя в наш первый заход в океан. Пусть она копия матери, на мгновение я вижу её в его улыбке.
– Парни говорят, что ты затеял внушительный бизнес-проект, – говорит он. – Никаких подробностей, только то, что это заставляет тебя вкалывать с утра до вечера. Как ты держишься?
– О, – я убираю волосы с лица. – Бывало и лучше.
Алекс косится на меня.
– Пребываешь в стрессе.
– Да. Это моя вина. Я контролирую каждую мелочь, хотя не обязан. Но вчера я позвонил своему бизнес-партнёру и обсудил кое-какие планы, чтобы помочь мне делегировать часть ответственности. И ещё он ввёл меня в курс дела касаемо финансов. Если в следующие несколько недель всё будет хорошо, мы получим инвестора-ангела, и тогда я сумею наконец-то расслабиться.
– Возьми себе передышку, как только разберёшься с финансированием.
– Непременно.
– Но до тех пор весьма напряжённо? – спрашивает он.
Я киваю.
– Ага. Последние несколько месяцев были не самыми простыми в этом отношении.
Алекс заплывает подальше, и я следую за ним, перебирая конечностями в бирюзовой воде.
– После моей операции… – он кивком показывает на свою левую ногу и чёрный протез, выделяющийся в воде. – Я переживал тяжёлый период. Месяцами едва мог держать голову над поверхностью. Я привыкал к жизни на гражданке, дома с двумя детьми… один ещё и новорождённый, появившийся буквально через три месяца после моей операции. А потом у Элин была послеродовая депрессия. Ты об этом знал?
Я качаю головой.
– Если так подумать, я не уверен, что кто-то из детей знает. Просто я и не подумал это обсуждать, но когда у вас с Фрейей появятся дети, тебе нужно будет следить, нет ли симптомов.
– Конечно.
– Вот и хорошо. Так о чём это я? О. Да. Так вот, я вернулся к работе в больнице, а не в горячих точках. На руках у меня был Аксель с его адским поведением новорождённого, Фрейя, которая была невыносимым карапузом, Элин, превратившаяся в тень прежней себя, и я сам, отчаянно желающий ощутить немного нормальности, когда всё так изменилось.
– И внезапно всё это давление показалось… непреодолимым. Однажды утром я проснулся, чувствуя себя так, будто тону.
– И что ты сделал?
Алекс косится на меня и щурится от солнца.
– Я принял помощь.
Мой желудок скручивает узлами.
– От кого?
– От друзей. От моей матери. От психологов. Мама дважды в неделю забирала Фрейю с утра, чтобы дать Элин передышку. Элин начала принимать антидепрессанты и посещать психолога. Я признался своему начальнику в больнице, что взял больше, чем могу вытянуть, так что мы сократили мои рабочие часы. А потом я проследил за тем, чтобы выделять время для семьи, устранять то, что для нас перебор, и дальше постепенно выстраивать нашу жизнь. Но всё равно, тогда приходилось непросто. Тяжёлое было время. А когда Элин попросила третьего ребёнка, я ей сказал, что она бредит.
Я улыбаюсь.
– И как долго это продлилось?
– О, я сдерживал её достаточно долго. Сказал, что нам нужно время передохнуть. Вот почему Фрейя и Аксель так близки по возрасту, а до Рена была ощутимая пауза. У меня есть теория, почему он был таким мирным ребёнком. Он родился в мире. Мы отдохнули и нашли баланс, в целом пребывая в хорошем состоянии, когда он родился.
– А что объясняет ворчливость Райдера?
Раскатистый хохот Алекса разносится над водой.
– О, это просто Райдер. Ворчливый и упрямый как бык, родился когда захотел и как захотел – на три неудобные недели раньше, в вашингтонской хижине. Очень в стиле Мистера Лесника. А потом появились Хаос Первый и Хаос Второй в попытках родить ещё одну девочку, – он окидывает взглядом берег и замечает Зигги, свою копию с яркими зелёными глазами и медными волосами. Она сидит, подобрав колени, и читалка скрывает её лицо. – А потом мы родили её, – мягко произносит он. – И тогда я сказал Элин, что хоть большая семья была моей идеей, и ей это пришлось по душе, но если она хоть взглянет на меня так, будто хочет ещё детей, я уйду в поход в лес и больше не вернусь.
У меня вырывается смех, а взгляд находит Фрейю, которая опирается на ладони и наблюдает за нами.
– Жизнь сложная штука, Эйден, – говорит он. – Дети делают её невероятно прекрасной, но точно не упрощают. Убедись… убедись, что вы оба готовы к этому, и только потом ныряй в омут родительства. Нет ничего постыдного в том, чтобы не спешить и сначала позаботиться о себе.
Я киваю и с трудом сглатывая, стараясь сдержать то, что хочется сказать, ибо я знаю, что Фрейя хочет защитить своих родителей от нашего бардака.
Моего бардака.
Который я учинил для нас.
Но если бы я мог задать ему вопрос, я бы это сделал.
«Как ты это делаешь? Как ты любишь столько открыто? Как ты делаешь это без страха запятнать… всё? Как ты работаешь так усердно, любишь так крепко и успеваешь это всё? Как ты научился это делать? Получится ли у меня?»
Алекс перестает дрейфовать в воде и сокращает расстояние между нами, выдёргивая меня из мыслей. Он сжимает мои плечи и смотрит в глаза, затем говорит:
– Похоже, ты многое несёшь на себе, Эйден, но ты не обязан нести это в одиночку. Я всегда рядом. Пусть я знаю, что я не твой отец, я люблю тебя как родного. Я горжусь возможностью назвать тебя сыном.
В моём горле встаёт ком, после чего я хриплым шёпотом выдавливаю:
– Спасибо.
– Иди сюда, – он привлекает меня к себе, в такое же крепкое объятие, каким он одаривает своих сыновей, и его ладонь стискивает мой затылок.
Я могу расплакаться. И по его примеру я знаю, что это не делает меня слабым или поломанным. Поскольку я видел, что Алекс не раз прослезился, целуя своих сыновей в лоб. Он показал мне, что сила кроется в том, как открыто ты обнажаешь своё сердце, а не в том, как крепко ты его обороняешь. Просто я никогда не думал, что могу так поступить, что я способен на такую уязвимость.
