Текст книги "После долго и счастливо (ЛП)"
Автор книги: Хлоя Лиезе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
Она показывает на меня, вся бурлит и обращается к доктору Дитрих.
– Он оправдывает тот факт, что отгораживается от меня, ведёт себя как Джордж Бейли, который оставляет жёнушку дома, шарахается по сраному Бедфорд-Фоллз и заламывает руки из-за денег.
Я обожаю этот фильм, «Эта замечательная жизнь», но держу рот на замке. Фрейя может вышибить дверь с пинка, если я скажу об этом.
– Я твой партнёр, – сердито говорит она мне. – Я должна брести с тобой по сугробам, а не торчать в доме, в который мы всё вложили, и гадать, когда ты вернёшься. Ты сам запер дверь, оставив себя на улице, Эйден Кристофер Маккормак…
Чёрт. Меня отчитали с упоминанием полного имени.
– …и теперь недоволен тем, что я там и осталась? Ну так кто ж виноват?! Зайди обратно, иначе всё кончено, и хватит с меня.
Фрейя вылетает из кабинета и с грохотом захлопывает за собой дверь.
Доктор Дитрих переводит взгляд на дверь, затем на меня.
– Похоже, я задела больную мозоль.
Вздыхая, я тру лицо.
– Ага.
– Вот в чём дело, Эйден, – доктор Дитрих подаётся поближе. – Отношения подобны человеческому телу, и без кислорода коммуникации они протянут недолго, если один человек отстраняется и лишает их общения так сильно, как это, похоже, сделал ты. Я знаю, уязвимым быть непросто. Я знаю, ты хотел защитить Фрейю. Но твоя защита удерживает тебя на расстоянии вытянутой руки. Если ты хочешь близости с женой, тебе надо подойти ближе, довериться ей, даже если ты ужасно боишься… нет, потому что ты ужасно боишься. Вдохни жизнь обратно в этот брак.
Пока я перевариваю слова доктора Дитрих, мой разум зацикливается на выбежавшей Фрейе, и мой организм переполняется адреналином. Мне надо погнаться за ней, убедиться, что она не вскипела настолько, что пойдёт к шоссе, пересечёт заграждения и убьёт себя по дороге к метро просто чтобы насолить мне.
Ужасающий образ того, как это происходит, промелькивает перед моим мысленным взором. Я знаю, что умею мыслить креативно, и это преимущество, но оно не кажется таковым, когда я закрываю глаза и представляю, как моя жена умирает под автобусом.
Я вскакиваю с дивана, хватаю свой свитер и бегу к двери.
– Я это сделаю, обещаю.
– Подожди! – окликает она.
Выругавшись себе под нос, я разворачиваюсь на пороге.
– Да?
– Никакого секса, – говорит она, морщась. – Мне никогда не нравилось говорить паре такое, но вы двое не в той ситуации, когда хватит купить занавесочки и обновить краску на стенах. Вы в той ситуации, когда нужен капремонт. Пока что без секса. Это поможет, хочешь верь, хочешь нет. Это… приносит ясность.
Милостивое облегчение. Если секса не ожидается, то это минус одна вещь, с которой мне сейчас надо разобраться. Я готов расцеловать доктора Дитрих. Ну то есть, не буквально.
«Фрейя, засранец ты этакий! Иди за своей женой!»
Доктор Дитрих снова читает мои мысли.
– Иди за ней, – она отмахивается от меня. – Иди уже.
Выбежав на парковку, я вижу, что Фрейя добралась лишь до машины и сердито присела на капоте.
Я медленно иду к нашей Хонде Сивик, разблокировав двери своим брелком. Должно быть, она забыла свои ключи. Не в первый раз. На моих губах играет печальная улыбка, потому что в этих знакомых паттернах чувствуется странная интимность. Фрейя каждую неделю теряет ключи, но мне втайне всегда нравилось, что она чувствует себя достаточно в безопасности, чтобы изначально оставлять их где попало. Это означало, что она доверяет мне, ведь я их найду.
– Фрейя…
Она поднимает руку.
– Я не хочу сейчас разговаривать.
– Но настанет ли момент, когда ты захочешь?
– Ты, – она встаёт и топает в мою сторону. Её палец тычет в мою грудь. – Ты вообще не имеешь чёртова права вякать. Ты начал это молчание. Не смей винить меня в этом. А теперь садись в машину и отвези меня домой или дай мне ключи, Эйден.
Я иду к её стороне и открываю дверцу. Фрейя садится и выдёргивает дверцу из моей хватки. Я думал, что всё между нами уже не может быть хуже. Я был так уверен, что мы достигли дна.
Я ошибался.
Глава 8. Эйден
Плейлист: The Lumineers – Sleep on the Floor
После сессии с психологом Фрейя по приходу домой сразу скрывается в ванной, и замок запирается с громким, выразительным щелчком.
Я говорю себе, что мне стоит остаться, подождать, когда она выйдет, принявшая душ и остывшая, а потом попытаться поговорить. Но я не могу. Я понятия не имею, что сказать, понятия не имею, как ободрить её, когда я едва могу ободрить себя. Я не могу больше ни секунды оставаться в этом доме. Так что я быстро пишу записку, оставляю её на кухонном столе для Фрейи и собираю сумку со спортивной одеждой и теннисными туфлями.
Припарковавшись у кампуса, я захожу на местный беговой трек и бегу. Бегу и бегу, пока ноги не превращаются в желе, а лёгкие не начинают гореть. Я слишком долго не выходил на пробежку, потому что был так занят, но мне стоит находить на это время – я всегда чувствую себя лучше после пробежки, когда прилив эндорфинов и других мощных гормонов приятных ощущений переполняет мой мозг. Они помогают от тревожности и всего остального, что как будто душит меня, как только я переступаю порог нашего дома.
Вымотав себя до изнеможения и приняв душ в раздевалке, я надеваю обратно ту же одежду, в которой был у психолога, затем прячусь в своём кабинете и слетаю с катушек. Будучи профессором колледжа, который занимает отнюдь не низшее положение в иерархии департамента, я располагаю неплохим маленьким офисом – диван, стол, книжный шкаф, нормальное окно и кондиционер. И пусть это далеко от дома, для меня здесь безопасное пространство. Если быть честным, то тут я и прятался, когда не знал, как быть для Фрейи тем мужем, которым мне хотелось быть.
И поэтому я снова здесь. Потому что я не знаю, что делать. Как пойти домой и посмотреть ей в лицо; что я могу ей пообещать после того, через что её братья пропустили меня у Рена дома, после того, что доктор Дитрих сказала на приёме сегодня.
Я знаю, что её братья хотели как лучше. Я знаю, что они по-своему хотели показать, что они прикрывают мне спину, хотят помочь нам с Фрейей в этот тяжёлый период. Но чёрт возьми, это лишь добавило давления. Давления и снова давления. Необходимости функционировать как они – показывать эмоции, обращаться за помощью, чувствовать, спорить, быть неидеальным во всей той манере, которая даётся Фрейе легко, и в которой я до сих пор запинающийся новичок.
После укора доктора Дитрих в том, что я своим поведением душил наши отношения, тогда как я всего лишь хотел защитить нас от несправедливой жестокости и угроз внешнего мира… бл*дь, это просто сокрушает. Потому что её слова ясно дали понять, насколько я искажён. Мой разум саботирует меня, всегда видя худшее в ситуации. Моё сердце – это засранец-предатель, оно всегда слишком сильно колотится из-за неправильных вещей, вроде денег, безопасности и порядка, но при этом любит женщину, которой пофиг на материальные блага, чьё сердце жаждет дикости, страсти, процветает в суматошные, живые моменты жизни.
Я никогда не чувствовал себя настолько фундаментально неподходящим для Фрейи, настолько непригодным любить её так, как она заслуживает. И когда я плюхаюсь на свой офисный диван и смотрю в потолок, моё сердце бьётся как птичка в слишком тесной клетке. И я знаю: это поворотный момент.
Остаться и бороться за неё. Заставить себя вернуться в то состояние, в котором душой знаю, что нам суждено быть вместе вопреки всем нашим различиям. Бороться, чтобы снова чувствовать близость и родство с женщиной, которую я люблю каждой фиброй своей души…
Или наконец-то поддаться тому голосу, который врёт и нашёптывает ужасные вещи. Что я подведу её, что я разобью ей сердце, что я саботирую нас и испорчу всё, что мы построили вместе, и даже то будущее, что мы ещё не создали.
Я хочу быть сильным. Я хочу быть храбрым для Фрейи. Потому что она заслуживает, чтобы за неё боролись, чтобы её прощение заслуживали, чтобы её доверие вновь завоёвывали. Я хочу поехать домой и попросить прощения, сказать, что я всё исправлю. Но могу ли я обещать ей это, когда понятия не имею, как нас исправить?
Мой взгляд мечется по комнате, полной книг на встроенных полках, по столу с аккуратными стопками папок. Столько знаний и порядка. Но нигде здесь нет нужных мне ответов.
Застонав, я тру лицо.
– Бл*дь.
– Даже так, да?
Я едва не падаю с дивана, испугавшись голоса позади меня. Выгнув шею, я вижу, что это Том Райан, наш уборщик. Как всегда, на нём выцветшая чёрная бейсболка, надвинутая низко на лоб, серая униформа уборщика. Он высокий и худой, с кустистой седеющей головой, представляет собой внушительного типа, но при этом язык его тела сгорбленный, подобострастный. Он никогда никому не смотрит в глаза, всегда держит взгляд опущенным, говорит тихо. Мы месяцами пересекались здесь, когда я приходил на вечерние пары и часы для консультаций, и он не говорил ни слова. Но однажды я задержался допоздна, импульсивно завёл с ним разговор, а потом он отпустил шуточку, которую я даже не запомнил, и я осознал, что у него отличное сухое чувство юмора.
Теперь… ну, теперь я могу вроде как назвать его другом. Одним из тех людей, которые неожиданно приходят в твою жизнь, и между вами всё просто щёлкает. Теперь мы регулярно общаемся – каждый раз, когда я допоздна работаю в офисе, а он приходит опустошить мусорные корзины, пропылесосить и навести порядок.
Он составляет хорошую компанию, напоминает добродушного дядю (не то чтобы у меня такие имелись). Я просто предпочитаю не быть застанным врасплох и не дёргаться с такой силой, что сердце готово вырваться из груди.
– Я застал тебя врасплох? – спрашивает он, заходя в кабинет.
Я обмякаю на диване и выдыхаю, прижимая ладонь к бешено колотящемуся сердцу.
– Ты напугал меня до усрачки.
– Вот не надо, – говорит он, нагибаясь над мусорной корзиной и высыпая её содержимое в большой бак, который он толкает перед собой на колёсиках. – Я слишком стар, чтобы убирать дерьмо. Но прости, что напугал. Я думал, ты слышал, как я подошёл.
– Нет, приятель, ты бесшумный как шпион.
Он бросает мусорку, затем придерживает её, не давая опрокинуться. Я замечаю, что его рука дрожит, и поскольку мой мозг гениален в воображении худших сценариев, я начинаю беспокоиться, вдруг он нездоров, вдруг он становится хилым, вдруг однажды этого уборщика, с которым я образовал странную связь, уже не будет здесь и…
Том уверенным и быстрым движением вытягивает шнур пылесоса, выдёргивая меня из спирали негативных мыслей.
– Почему ты до сих пор здесь? – спрашивает он. – Ужасно позднее время, чтобы торчать в офисе.
– Просто… думаю, – я встаю с дивана, проводя пальцами по своим волосам. Мне стоит уйти. Я всегда чувствую себя виноватым, когда сижу, пока он работает; особенно учитывая то, что человек его возраста должен отдыхать на пенсии, а не пылесосить ковры, полировать полы и нагибаться за мусорными корзинами. – Я пойду, не буду мешать, – говорю я ему.
– Уж пожалуйста. Тебе пора быть дома. Я тебя уже один раз выгонял.
– Ага, – я почесываю шею сзади. – Ну. Иногда жене надо побыть без меня. И приходя сюда, я могу ей это дать.
Том качает головой.
– Неа. Это не хорошо. Иди домой и оставайся там, – он подходит к моему столу, хватает мою спортивную сумку и кидает к моим ногам. – Когда женщина говорит оставить её в покое, когда она отстраняется и ведёт себя так, будто хочет, чтобы вас разделяли километры – на самом деле это последнее, чего она хочет.
– Ну, видишь ли, на самом деле это опасный ход мысли…
– Я не говорю тебе навязываться ей силой. Иисусе. Я говорю, что когда твоя жена ведёт себя так, будто хочет, чтобы ты ушёл, на деле она просит доказать, что ты хочешь её достаточно сильно, чтобы остаться и бороться.
Я смотрю на спортивную сумку, не в силах найти слов и чувствуя себя таким потерянным, бл*дь. Потому что часть меня думает, что Том прав. А часть меня боится, что Фрейя поистине считает мой эпичный провал непростительным, и её вспышка злости у психолога не утихнет, а лишь нарастёт и углубится.
– Я бывал на твоём месте, – говорит Том. – И выучил это на своей шкуре. Иди домой.
– Том, я это ценю, но каждый брак по-своему уникален.
– Может, но проблемы в браке одинаковые, – отвернувшись, он поднимает предметы с пола, готовясь пылесосить. – Самодовольство. Вот что их убивает. Бесстрастность. Смирение. Дни превращаются в недели. Недели превращаются в месяцы. Месяцы превращаются в годы.
Он показывает на старенькое издание «Поэтики» Аристотеля, которое я храню ещё с последнего курса колледжа.
– Ты, наверное, читал это несколько лет назад. Помнишь, что Аристотель говорил про трагедию?
– Да, – медленно отвечаю я, не понимая, к чему он ведёт.
– Вот об этом моменте он говорит – перипетия, поворотная точка, и развязка, момент узнавания – когда твоя жена говорит тебе уйти, когда ты наконец-то видишь ваши отношения и её чувства в такой манере, которой не видел прежде. «Переход от незнания к знанию, или к дружбе, или вражде тех, кого судьба обрекла… на счастье или несчастье», – цитирует он. – Что идёт дальше?
Я хрипло сглатываю.
– Сцена страдания.
– Сцена страдания, – говорит он. – Верно. «Действие, производящее гибель или боль, например, разные виды смерти на сцене, припадки мучительной боли, нанесение ран».
– Ну, теперь я полон оптимизма.
Он вздыхает.
– Да нет, конечно. Потому что ты человек. И я тоже. Разве есть что-то более человечное, чем желание избежать боли? Я думал, что если какое-то время побуду на расстоянии, то смогу избежать этого, дать всему остыть, а потом вернусь, когда напряжение спадёт. Это не казалось таким опасным – желание отстраниться от боли из-за того, что расклеилось между нами.
Он натягивает бейсболку пониже и говорит:
– Но избегание как наркотик. И каждый день, что проходит без напряжения, беспокойства или разочарования, убаюкивает тебя обещанием умиротворения и лёгкости. Ты даёшь ей время, говоришь себе, что всё затихнет, а на деле обернуться не успеешь, как всё слишком затихло, а потом у тебя в офисе оказываются бумаги, и не те, которые ты оцениваешь как преподаватель.
При одной лишь мысли об этом боль пронзает меня ножом.
– Нет. Фрейя со мной не разведётся.
Ещё нет. Она не может. Она должна дать мне шанс. Должна.
– Поверь мне, – сообщает он, – когда женщина говорит тебе, что достигла переломной точки, на деле она миновала эту точку некоторое время назад. Теперь настал твой момент, как говорит Аристотель. Теперь тебе нужно совершить рывок и сделать всё возможное, чтобы исправить ситуацию. Это единственный способ. Ты сам только что сказал мне.
– Том, это размышления Аристотеля о трагедии.
– Вот именно. В какой-то момент любая любовь – это трагедия. Просто она необязательно должна оставаться таковой. Мы выбираем свои финалы. В этом и есть посыл Аристотеля. Трагедия выстраивается, она имеет структуру. И если ты не хочешь такого финала, ты убираешься с этой траектории. Ты меняешь повествование.
Я стою там, ошеломлённый.
Я только что получил лучшую в своей жизни лекцию по Аристотелю от уборщика. Не то чтобы я удивлён. Том умный, и я как никто другой знаю, что работа с низким доходом – вовсе не показатель, по которому можно судить об интеллекте или мудрости человека. Просто… я не ожидал, что в этом объяснении будет столько смысла.
Это прозрение озаряет тёмный фон моей безнадёги подобно молнии – мы с Фрейей не способны вернуться в прежнее состояние, но можем проникнуться этим болезненным моментом, извлечь урок и вместе стать чем более сильным, более хорошим.
Трагедия выстраивается, сказал Том.
А это значит, что я могу изменить курс и найти такой путь вперёд, который не продолжит нас разлучать, а снова сблизит. Я парень, специализирующийся на бизнесе и цифры. Я понимаю, как менять траекторию. Я понимаю, что когда один подход не работает, ты корректируешь формулу и пробуешь снова.
«Если ты не хочешь такого финала, ты убираешься с этой траектории. Ты меняешь повествование».
Слова Тома эхом отдаются в моей голове, превращаясь в шепоток надежды. Надежды, что помимо необходимой работы с психологом, я могу вернуться домой и справиться со своей похеренной башкой. Я могу схватить наш распад и увести его от арки трагедии обратно к тому пути, с которого мы начинали. К пути долгих жарких ночей и тихих вечеров, прикосновений, разговоров, доверия друг другу; к дороге, которая вымощена смехом, игривостью и усердной работой, бл*дь. Я могу показать Фрейе то, чего не показывал слишком долго – как много она значит для меня, как сильно я её люблю.
– А теперь убирайся, – ворчит он.
Прежде чем я успеваю ответить Тому или хоть поблагодарить за совет, он включает пылесос. Я понимаю намёк. Разговор завершён. Так что я подхватываю свою спортивную сумку и ухожу.
Снаружи царит одна из тех редких ночей, когда реально можно видеть звёзды, несмотря на городское освещение. Я смотрю на этот бархатно-чёрный свод, испещрённый бриллиантами звёзд, и вспоминаю наш медовый месяц. Тогда мы мало могли себе позволить, поэтому запланировали провести большую часть его в доме её семьи в Вашингтоне. Но её родители удивили нас неделей в Плайя дель Кармен по программе «всё включено».
Я вижу перед своим мысленным взглядом Фрейю, в её полупрозрачной белой сорочке, трепещущей поверх загорелой кожи; её светлые волосы длинные и растрёпанные, как экзотический ночной цветок, распустившийся в естественной среде обитания. Она кружилась перед нашим уединенным бунгало на берегу, и волны с мягким шумом накатывали на песок. Затем она остановилась и вытянула руку.
– Смотри, Мишка, – сказала она, и тёплая привязанность придуманного ей прозвища переполняла её голос. Я взял её за руку и обнял, чувствуя ошеломительный, прекрасный вес ответственности за эту женщину, которая каким-то невероятным образом выбрала меня. От неё пахло солёным воздухом и цветочным венком, который она утром носила в волосах, и я обнял её так крепко, что она пискнула. – Эйден, смотри.
Там было столько звёзд. Столько много звёзд. И они ничего для меня не значили… нет, это неправда, не совсем ничего. Просто в тот момент, в нашу первую брачную ночь, моя жена приковывала всё моё внимание, и в отличие от Фрейи, я не вырос, сидя на коленке папы, глядя на звёзды и слушая истории про них.
– Ошеломительно, – прошептал я ей в шею.
Она улыбнулась. Я почувствовал это виском.
– Ты мне подыгрываешь.
– Мне нравится тебя слушать. Просто я немного отвлёкся на эту чрезвычайно очаровательную женщину в моих объятиях.
Фрейя вздохнула. Тем сладким, прерывистым вздохом, который означал, что я начинал одерживать над ней победу. Мои губы прошлись по её шее, легче звёздного света целуя её кожу, и она счастливо задрожала.
– Это Лира, – прошептала она, показывая на скопление звёзд. – Арфа… ну, лира то есть… Орфея, великого музыканта.
– Хм, – одна лямка спала, обнажив её загорелое плечо. Я поцеловал её туда, упиваясь жаром её кожи, плотью и кровью, живостью её тёплого тела рядом.
– Ну, Орфей был очень популярным, типа как древнегреческая версия горячей рок-звезды, – сказала она. – И он влюбился в Эвридику, которая была по сути заурядной Джейн. Простой смертной. Однажды, пока Орфей был в дороге, занимался своими делишками рок-звезды, Эвридика оказалась в гуще войны, а в те времена это было очень опасно для женщины. Так что она сбежала ради спасения своей жизни. При этом она наступила на ядовитую змею, и та её укусила. И она умерла.
Я остановился и взглянул на неё.
– Иисусе, Фрейя. К чему всё это идёт?
Она повернулась, скользнула своим носом по моему и украла быстрый, слишком короткий поцелуй.
– Орфей отправился в Преисподнюю, чтобы спасти Эвридику, и играл на лире, очаровав Аида своими зашибенными навыками.
Я хрюкнул, не отрываясь от её кожи, но почувствовал, что мой смех быстро угас.
– Что случилось?
Её бледные как лунный свет глаза всматривались в мои.
– Аид сказал Орфею, что он может забрать Эвридику и вернуть её обратно к жизни на одном условии: он обязан не оборачиваться, пока они покидали преисподнюю.
Мои объятия сжались крепче.
– И что случилось? Он обернулся, да?
Фрейя кивнула.
– Что? – я слышал, что почти ору, увлёкшись намного сильнее, чем в начале, но Фрейя такая же, как её папа. Она говорит, а ты слушаешь. Она делится, а ты хочешь быть частью этого. Она меня заворожила. – Ну то есть, разве так сложно, – спросил я у неё, – не делать одной-единственной вещи, которая всё испортит? Чтобы защитить любимую, ему надо было всего лишь не оборачиваться и смотреть перед собой.
Фрейя печально улыбнулась.
– Думаю, в этом и урок. Это сложнее, чем кажется. Эвридика устала после времени, проведённого в преисподней, и отставала от него. Орфею сложно было поверить, что она последует за ним до конца. Его любви оказалось недостаточно, чтобы перебороть его страх. Так что в самом конце пути Орфей запнулся и обернулся, тем самым навеки обрекая Эвридику на преисподнюю.
– Потом он остаток своей жизни играл на лире… – она показала на россыпь звёзд, которая мне вовсе не казалась похожей на арфу. – Бродил без цели, отказываясь жениться на другой.
Я помню, как крепко обнимал её, глядя ей в глаза, когда она закусила губу и сказала:
– Извини. Я забыла, какая это печальная история. Просто помню, что меня это тронуло.
Затем я развернул её в своих объятиях и прижал к себе.
– Я обещаю, что буду смотреть вперёд, Фрейя.
Она улыбнулась и сказала:
– Я знаю, что так и будет, – а потом скрепила моё обещание и её веру долгим, глубоким поцелуем.
Моя грудь ноет, когда я останавливаюсь на парковке рядом с нашей старой и потрепанной Хондой Сивик. Я бросаю сумку на капот и выдёргиваю цепочку, на которой висит металлическая подвеска с отпечатанным текстом – тёплая от моей кожи, спрятанная под моей рубашкой. Мой подарок от Фрейи в первую брачную ночь.
Эйдену
Спасибо за это «долго и счастливо», превосходящее мои самые смелые мечты.
С любовью, Фрейя.
От «долго и счастливо» к такому. Боже, как это произошло?
Резкие, тугие уколы боли пронзают мою грудь. Я сделал ровно то, чего обещал не делать. Как и Орфей, я оглянулся. Я оглянулся на ад, который познал в детстве, и почувствовал, как пламя поднимается выше, как страх хватает меня за обе руки. И я затащил Фрейю с собой.
Но это не какая-то древняя история, не какой-то обречённый мрачный миф. Том правильно сказал… это необязательно должно закончиться трагедией. Мы выбираем свои финалы, и я выбрал свой.
Я выбрал Фрейю.
Я хватаю сумку, сажусь в машину и завожу двигатель. Я еду домой. И я не оборачиваюсь.
Больше нет.
Глава 9. Фрейя
Плейлист: Imogen Heap – Hide and Seek
– Фрейя? – Кэсси, наш администратор регистратуры, заглядывает в комнату отдыха.
Я поднимаю взгляд от своей чашки чая.
– Да?
Она улыбается, сверкнув брекетами.
– Там к тебе кое-кто пришёл.
– Что? Ты же сказала, что мой последний пациент…
– Отменил приём. Да. Это не пациент. Почему ты до сих пор здесь, кстати?
Я смотрю в кружку.
– Ник меня подвозит.
Кэсси непонимающе смотрит на меня, но не спрашивает, почему я не позвонила Эйдену.
Я рада, что она не спрашивает. Потому что я бы не знала, что ей сказать. Я бы никогда не сказала, что боюсь попросить мужа забрать меня вместо того, чтобы ждать своего коллегу Ника. Я бы никогда не призналась, что боюсь, вдруг Эйден опоздает или скажет, что не может приехать. Любое проявление небрежности окажется последней каплей для меня, когда я и без того такая чувствительная после приёма у психолога, после рыдания в душе, а потом выхода на тихую кухню и обнаружения записки, нацарапанной его аккуратным почерком и сообщавшей, что он пошёл на пробежку.
Пробежку, которая продлилась так долго, что он вернулся лишь через несколько часов, когда я легла в постель. Я ощутила, как прогнулся матрас, и мои предательские лёгкие вдохнули его чистый запах океанской воды. Буквально на мгновение моя ладонь скользнула по кровати к теплу, исходившему от его тела, от широкой спины под мягкой белой футболкой. А потом я вспомнила. Как сильно он меня ранил. Как долго я чувствовала одиночество. Я отдёрнула руку и повернулась лицом к стене.
Мне потребовались часы, чтобы заснуть.
Моя голова пребывает в раздрае. Моё сердце болит. Такое чувство, будто хватит одного неверного действия от Эйдена или меня, и я рухну. Вот почему я прячусь в комнате отдыха и жду, когда Ник закончит со своим пациентом.
– Кто это? – спрашиваю я.
Кэсси улыбается.
– Сама посмотри.
Я щурюсь.
– Какой ты хороший администратор.
– Я администратор, а не вышибала, – говорит она, подмигивая.
Вздыхая, я встаю и иду за ней в лобби, затем спотыкаюсь.
– Эйден?
Он робко улыбается.
– Привет.
– Надо срочно проверить факс! – восклицает Кэсси. – Не обращайте на меня внимание.
Я смотрю на свои теннисные туфли и поднимаю взгляд, когда Кэсси ускользает в подсобку. Эйден суёт руки в карманы и склоняет голову набок.
– Старший физиотерапевт. Тебе идёт.
Моё сердце совершает кульбит. Значит, он видел мою зарплатную квитанцию; он знает, что я получила повышение. Я ненавижу себя за то, как жадно впитываю эту крошку, легчайший намёк на заботливое внимание.
– Медкостюм тот же, – ровно говорю я. – Но спасибо.
Он мгновение колеблется, затем делает шаг ближе и вскользь задевает костяшки моих пальцев своими.
Я закрываю глаза.
«Будь сильной, Фрейя. Не смей поддаваться. Один знающий комплимент. Его рука дотрагивается до твоей. Прикосновение пальцев – это не нечто романтическое, чувственное, соблазнительное или эмоциональное».
Ну, а вы попробуйте почитать «Доводы рассудка» после десяти недель целибата и сказать такое же про себя. Триста страниц тоски и многозначительных пауз, дней в обществе друг друга, таких уязвимых и раненых, и ни один из них не желает посмотреть в глаза тому, что они значат друг для друга, и уж тем более признаться в этом себе.
Я тону в нужде и одиночестве. Я не могу ничего поделать с тем, что тёплые шершавые пальцы Эйдена, переплетающиеся с моими, пробуждают жар под моей кожей. Так что я отвожу руку.
Но Эйден – это Эйден, а это означает, что у него стальные яйца. Он проводит ладонью вверх по моей руке и притягивает к своей груди, в объятия.
– Я горжусь тобой. Я тебе не сказал. А должен был. Прости меня.
Я обвиваю руками его крепкую талию прежде, чем успеваю себя остановить. Объятия нужны мне как воздух. Я переполнена нерастраченной любовью и лаской, которые месяцами не выливались в мою интимную жизнь, и сейчас сдерживаю слёзы, потому что это ощущается опасно приятным. Нетвёрдо вздохнув, пока Эйден прижимает меня к себе, я впитываю его присутствие, тёплый и чистый, мягкий аромат одеколона с запахом океанской волны и мятной конфетки за его щекой. Я утыкаюсь лицом в его воротник.
– Спасибо, – шепчу я.
Крепко сжав мою шею сзади, он целует меня в волосы, затем делает шаг назад.
– Что за повод? – спрашиваю я, смаргивая слёзы и надеясь, что они не так очевидны. – Что ты делаешь здесь?
– Я пришёл спросить, не хочешь ли ты… – он прочищает горло. – В смысле, когда закончишь. Со своими пациентами. Я пришёл спросить, не хочешь ты поесть мороженого… в смысле сходить на свидание со мной… и поесть мороженого.
Моё нутро совершает кульбит.
– Мороженого? – наше первое свидание было в кафе-мороженом возле кампуса.
– Ага, – он почёсывает шею сзади. – И я подумал, что потом мы могли бы заказать пиццу, когда вернёмся.
– Почему?
Он смотрит на меня, не моргая.
– Ты знаешь, почему.
– Мне нужны слова, – шепчу я.
– Потому что я скучаю по тебе. Потому что я знаю, что десерт на ужин делает тебя счастливой, и… – его голос срывается. Он смотрит на свою обувь. – И я просто хочу, чтобы ты была счастлива, Фрейя.
Моё сердце трепещет в груди, когда его слова откладываются в сознании, когда я пытаюсь бороться с тем, какой слабой я себя чувствую, с какой готовностью я хочу броситься на него и верить, что это означает, что мы вновь на верном пути, и всё будет хорошо.
Но потом я вспоминаю столько вечеров с задержками. Тихих ужинов. Кратких ответов. Одиночество, пустившее корни, пронизывающую до костей ноющую боль, плавно превратившуюся в гипотермическое онемение.
«Он старается. Дай ему шанс».
– На самом деле, мой последний пациент отменил запись, – говорю я ему после долгой паузы. – Так что я могу уйти прямо сейчас. И… я бы не отказалась от мороженого.
Широкая улыбка, которую я так давно не видела, озаряет его лицо, а потом меркнет, будто Эйден пытается скрыть своё облегчение точно так же, как я пытаюсь похоронить свою надежду.
– Супер.
Взяв сумку и заскочив в подсобку, чтобы попрощаться с улыбающейся Кэсси, я иду с Эйденом к нашей машине. Он как всегда открывает передо мной дверцу.
Как всегда.
Это заставляет меня помедлить. «Как всегда» – это формулировка, которую ты начинаешь использовать, когда вы вместе уже какое-то время. Определённые модели поведения становятся предсказуемыми, воспринимаются как должное. Даже такой добрый жест, как открыть для меня дверцу машины.
Я заставляю себя помедлить и насладиться этим – ощущением его так близко, шёпотом вечернего воздуха вокруг нас. Взглянув вверх, я смотрю, как опустившееся низко солнце купает Эйдена в своих золотистых лучах, заставляя его тёмные волосы искриться, отражаясь от сильной линии его носа, от крепко поджатых губ. Губ, по которым я раньше проводила пальцем, а потом целовала, пока они не становились мягкими и улыбающимися.
Глядя на него, я признаю, что знакомость приглушает блеск таинственности партнёра, но от этого он или она не становятся меньшей загадкой. Мы просто перестаём воспринимать их таковыми. Перестаём изучать, перестаём поражаться с потрясённым изумлением новых любовников. Я боюсь признать, что где-то по дороге я перестала видеть в Эйдене загадку, и, думаю, он перестал видеть загадку во мне.
Мне хотелось бы, чтобы всё было не так. И я гадаю, оказались бы мы в этой точке, если бы сделали всё иначе. Если бы мы не решили, что знаем друг друга вдоль и поперёк, и не начали вести себя соответствующим образом, опережая друг друга на один предсказанный шаг. Если бы мы не позволили этому так развести нас друг от друга, от того, как мы изменились, от того факта, что у нас всё равно есть потребности, обиды, интересы и страхи…
– Ты в порядке? – тихо спрашивает Эйден. Его рука ложится на мою поясницу, жар ладони просачивается через медицинский костюм. Во мне нарастает тоска, тихое глубинное томление по тому, чего я так давно не чувствовала с ним.
– Я в порядке, – шепчу я.
Он нежно улыбается.
Когда я опускаюсь на сиденье, Эйден захлопывает за мной дверцу. Он обходит машину спереди, и я смотрю, как он идёт своими длинными целеустремлёнными шагами, как задумчиво прикусывает губу, доставая ключи и занимая водительское место. Окна наполовину опущены, наша поездка проходит с ветерком и в тишине, но я не возражаю. Мы оба погружены в свои мысли, печально не привыкли к такому времени, когда мы сознательно стараемся быть рядом друг с другом.
