Текст книги "Музей современной любви"

Автор книги: Хизер Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Она уже на финишной прямой. Семь дней – это ничто.

41

Шел семьдесят четвертый день, атриум был переполнен. Все узнали актеров. Сначала вошел Алан Рикман, элегантный, близоруко щурившийся. Теперь от толпы сотрудников МоМА отделилась Миранда Ричардсон и ждала у границы квадрата. Ее имя шепотом передавалось по атриуму, словно эхо в пещере.

– Она такая крошечная!

– Выглядит потрясающе!

Миранда была одета очень просто: светлые брюки, белая блузка с запахом, волосы собраны в хвост. У нее были идеальные скулы, казалось, она стареет очень обстоятельно, без видимых усилий. Смотритель наклонил голову и зашептал ей на ухо. Актриса кивнула и улыбнулась ему. Марина сидела за столом, опустив голову. Помещение наполнилось людьми. Зрители стекались к белой границе квадрата, садились, стояли. Левин никогда не видел такой толпы. От усталости у него кружилась голова; грязный, одеревеневший после ночи, проведенной на тротуаре возле МоМА с сорока тремя другими кандидатами, отчаянно желающими посидеть перед Мариной в предпоследний день «В присутствии художника».

Смотритель кивнул, и Миранда Ричардсон подошла к пустому деревянному стулу. Толпа притихла. Защелкали затворы, замигали вспышки.

– Никакой съемки, – громко объявил смотритель.

Мужчина на дальней стороне квадрата открыто проигнорировал требование и продолжал наводить свою малышку «минолту». Люди тайно снимали на телефоны, прикрывая их рукой. Марина подняла голову, открыла глаза и посмотрела на актрису. Лицо ее слегка передернулось – возможно, так только показалось. По атриуму разнесся приглушенный вздох. За его стенами вибрировал восьмимиллионный город, но над квадратом на миг воцарилась тишина.

Минут десять Марина и актриса неотрывно смотрели друг другу в глаза, потом актриса опустила голову, встала и вышла из квадрата. Смотритель подхватил ее мягкие коричневые сандалии и протянул ей.

Затем к стулу подошла и села женщина, сопровождавшая актрису. Марина открыла глаза и снова подняла взгляд. Толпа задвигалась. Перед Левином в очереди стояло семь человек.

Большую часть ночи Элайас провела с ним. Левин поведал ей, что намерен занять очередь, и приятельница ответила, что не может упустить шанс взять интервью у людей, которые готовы спать на асфальте, лишь бы принять участие в художественной акции.

– Только не у меня, – сказал Левин. – Если не возражаешь.

– Конечно, нет, если ты не хочешь, чтобы у тебя брали интервью. Я просто составлю тебе компанию.

И тем не менее Левин был удивлен и обрадован, когда в девять часов вечера Элайас все же явилась и бросила рядом с ним свою спортивную сумку и надувной матрас, объяснив парню, сидевшему рядом с Левином, что она журналистка и не собирается пролезать без очереди. Она просто выполняет свою работу. Парень был прямо-таки сражен ее красотой, Левин даже подумал, что сейчас Элайас могла бы приказать ему все что угодно и он согласился бы.

Элайас отправилась вдоль очереди, а Левин стал надувать для нее матрас. Он не мог до конца поверить в безумие того, что делал. Всю свою жизнь он терпеть не мог походы.

Элайас посоветовала ему купить надувной матрас, но Левин подумал, что это уж слишком. К полуночи он уже жутко жалел, что захватил с собой только коврик для пилатеса. Всего-то и надо было потратить двадцать баксов в «Кеймарте» – и он мог бы чувствовать себя вполне комфортно. Он чуть не расплакался от собственной неприспособленности, которая под неподвижным засвеченным небом приобрела немыслимые масштабы.

– Ты не можешь бояться звезд. Почему я об этом не знала? – рассмеялась Элайас, когда холод пробрался к ним под пальто и шляпы и они в своих спальных мешках привалились к стене.

– Ничем не могу помочь.

– Ну, боялся бы ты моря. Или машин. Чего-то, что может тебя убить, но не этой же красоты бояться, Арки.

– Это просто пустота. По сути, прошлое, несущееся на нас. Там все, кроме солнца, давным-давно перестало существовать.

– Это немного угнетает. Как тебе удается отделаться от таких паршивых мыслей?

Левин рассмеялся.

– С помощью музыки.

– Этого достаточно?

– Вообще-то нет.

Разговор в очереди постепенно затихал. Люди устроились поудобнее и стали ждать, когда наступит ночь.

В какой-то момент Элайас перевернулась и посмотрела на Левина, лежащего на своем жалком тоненьком коврике. Она улыбнулась ему. Левин тоже посмотрел на нее.

– Ну давай. У тебя совсем заброшенный вид. Давай, обними меня.

И Левин обнял ее. Несколько волшебных часов он обнимал Элайас Брин, а потом она обнимала его на надувном матрасе возле МоМА; они прижимались друг к другу, как двое детей на ночевке в гостях, а город вокруг них продолжал свою безостановочную жизнь.

Левину снилась Лидия. Они оба лежали на похоронных дрогах, облаченные в традиционные одеяния покойников. Толпа неизвестных плакальщиков везла их в похоронное бюро. Но они не умерли. Левин разбудил Лидию, убежал вместе с ней из похоронного бюро, пересек улицу, завел в кафе и страстно поцеловал. Проснувшись, он вспомнил об одной ссоре.

– Ты недоволен, но ведь дело, должно быть, в тебе самом, Арки, – заявила ему Лидия.

– Ну и отлично, уж в твоей-то жизни все всегда хорошо.

– В самом деле? Разве тебе что-то известно о моей жизни?

– Я много чего замечаю.

– Но не факт, что… Черт возьми, Арки, ты просто слеп.

– Да, я замечаю… Но я последний человек, которому ты помогаешь. На первом месте всегда Элис, потом твои заказчики, подруги. Я имею в виду, когда, черт возьми, дойдет очередь и до меня?

– Все для тебя, милый мой. Все всегда делается именно для тебя, а ты даже не понял этого. Но с меня довольно. Это не моя обязанность. У меня много собственных дел. Извини, если моя самореализация мешает твоей. Мне очень, очень жаль, что у меня нет времени, чтобы обеспечивать и твою самореализацию тоже.

– Пошла ты. Если все так плохо, почему бы тебе не уйти? Вы обе, ты и Элис, просто возьмите и уйдите.

– А вот это правильно, ведь тогда все будут тебя жалеть!

С уходом Элис поводов для ссор стало гораздо меньше. Но Левина все равно терзал стыд. Лидия была так больна, а он принимал ее оптимизм за непотопляемость, а не за храбрость.

Когда Левин снова проснулся, уже наступило утро, и люди стали уходить за кофе и пирожками. В семь утра большой ажиотаж вызвало появление продавца хот-догов, торговавшего перед музеем. Левин и Элайас подкрепились кофе и сэндвичами с беконом, яйцом и сыром, которые он принес из кафе на Шестой улице. Они отпустили несколько шуточек насчет проведенной вместе ночи и снова свернулись калачиком под рассветным небом.

Наконец в половине десятого утра их впустили в вестибюль музея. А в половине одиннадцатого смотрители сопроводили людей, выстроившихся стройной шеренгой, наверх, в хорошо знакомое помещение, в центре которого ожидала на своем стуле Марина Абрамович в белом платье, с опущенной головой. К ночной очереди присоединились вновь прибывшие, и теперь уже по музею змеился хвост из более чем сотни человек. К десяти пятидесяти пропустили всех знаменитостей, и когда они удалились, границу квадрата один за другим начали пересекать обычные люди, чтобы занять место напротив художницы.

– А если кто-нибудь решит просидеть весь день? – спросил Левин у Элайас.

– Вспыхнет бунт. Не волнуйся, дождешься своего часа. Я знаю.

Все утро Элайас расхаживала по атриуму, беря интервью. Когда человек, стоявший впереди Левина, наконец сел перед Мариной, Элайас вернулась и встала рядом.

– Что-нибудь посоветуешь? – спросил Левин у приятельницы.

– Считай до десяти, когда будешь подходить к ней.

– Мы из Лондона, – раздалось рядом с Левином. – И даже не представляли, что очередь такая длинная. Во сколько вы сюда пришли?

– В семнадцать тридцать, – ответил он. – Вчера вечером. Очередь начала образовываться сразу после закрытия музея.

– Ничего себе! Хотите сказать, что прождали снаружи всю ночь?

– Спал на улице, – усмехнулся Левин. – Я упертый.

Левин представлял себе, как будет выглядеть в прямом эфире. Вспомнил о подушке-Марине и о том, как поблагодарил ее вчера вечером, прежде чем разобрать и вернуть ее части на диван и в гостевую спальню. Подумал о Лидии. Узнает ли она его, если увидит на экране? Ему было больно думать об этом.

А потом стул перед Мариной наконец освободился. Смотритель хлопнул его по плечу.

– Пора, – сказал он. – Поддерживайте зрительный контакт, не разговаривайте. Когда закончите, опустите глаза. И уходите.

Левин пересек границу квадрата и стал считать до десяти. Сел. Стул оказался привинчен к полу. До сих пор он не знал, но именно поэтому все сидели так, как сидели. Стул нельзя было сдвинуть с места. Абрамович сидела с закрытыми глазами, опустив голову. Левин вздохнул. Он чувствовал дрожь усталости и тот же накал нервов, который испытал, когда оркестр впервые начал исполнять его сочинение.

Он остро ощущал, что вокруг него разговаривают люди. Закрыл глаза, потом открыл их, встретился взглядом с Мариной, и все вокруг замерло.

42

Лидия Фиорентино, в замужестве Левин, плыла в ночном небе, и у нее не было формы. Она продвигалась медленно, вяло, а луна была ее проводником. Ночь обнимала Лидию – крошечный огонек в огромном море огней.

Позднее она уже не плавала по звездам и морю. Ее обхватывали, переносили, мыли. У нее не было слов. Не было звуков. Она сделалась бесформенной, прозрачной, состоящей из мелких частиц. Она была слиянием атомов, высвободившихся в момент зарождения Вселенной. Нежным радужным рассветным небом. Океаном облаков над песчаными дюнами. День был одиночным ударом по треугольнику. Ночь была странствием. Лидия была голубкой в лесу Макса Эрнста. Звездой Миро, наблюдавшей за женщиной и птицей. Она была рыбой Ман Рэя, лежащей на мелководье в предрассветной мгле. Розой со стола Доротеи Таннинг^[41]. Золотистой у Тернера и зеленой у Сёра. Она откуда-то исчезла, и у нее осталось лишь смутное воспоминание о прошлом. Мимолетные промельки глаза, ткани, голоса, имени. Надо вернуться. Но куда? Есть только здесь. Ничто – это все. У Лидии нет формы.

Она цветок, вырастающий из яйца в руке у водоема с Нарциссом^[42]. Ах, ушли и потеряны эти четыре времени года.

Лидия дожидалась ангела неуверенности. У горизонта стояли на страже тяжелые тучи.

Ее омывал дождь. Теплый ливень над или под туманом. Ее заворачивали в белый кокон. В ее глазах мелькал свет. Во рту появился вкус. Другой вкус. Хорошо. Хорошо, говорили ей. Это замечательно, Лидия.

Появилась рука, еще одна рука, нога, еще одна нога. Их трогали люди, приходившие днем и ночью. Возникали какие-то голоса и лица, что-то говорившие ей. Они снова и снова повторяли: «Лидия, Лидия, Лидия». Трогали руку, ногу.

Ее завернули в одеяла, и свет обжег ей веки. У нее не было названия для чего-то теплого и ярких плоскостей, которые менялись с течением дня. У нее вообще не было слов. Слова были мимолетными конструкциями, появлявшимися и тут же пропадавшими. Возникло и тут же исчезло «солнце». «Океан». А потом вернулась великая пустота, и Лидия поплыла. Невесомая, бесформенная, безмолвная, безвременная.

Но время шло. Проходили недели и месяцы.

В какой-то момент Лидия заметила рядом молодую женщину, но у нее не было слов. Ей нравилось это место без слов и без чувств. Его простота. Какая-то нежность убаюкивала ее на свету, и во тьме, и во всех переходных состояниях между ними.

Ароматы омывали ее язык, сладкие, мягкие, яркие, насыщенные. Лидия пробовала их, и вместе со вкусами приходили видения. К ней возвращались лица, узоры, ковры, запахи, которые вызывали воспоминания о комнатах и людях. Ваниль. Словно кто-то напечатал это слово у нее в мозгу и она прочла его про себя, озвучив каким-то внутренним голосом.

Внешнего голоса не было. Лидия молча наблюдала за палатой и посетителями. Она была приемником звука. Обитателем. Наблюдателем и объектом наблюдения.

Частицы тени и солнечного света перемещались по стеклу. Лидия была тишиной тумана, надвигающегося с моря. Формой и бесформенностью облаков, мазок за мазком покрывающих небо. Шорохом волн, накатывающих на берег, и каждый миг все было новое, новое, новое. У нее на языке появился вкус. Она сглотнула.

Теперь Лидия проснулась. Она увидела птиц, взмывающих в небо. Обесцвеченное, покрытое рябью море, потемневший песок. Зазвучала музыка. Музыка? Это ведь музыка? Да, да.

Музыка увлекла ее за собой, и дорога воспоминаний, извиваясь, потянулась наверх; хотелось прошептать имя, издать звук, звук, но никаких слов для этого в ней не осталось.

Лидии снилось, что тело ее распластано на земле, ноги лежат на Манхэттене, а голова покоится в Великих озерах. Она раскинулась до Канады, а к югу до Бостона и Вашингтона. Протянула руки на Средний Запад, просовывая пальцы между отрогами Скалистых гор, дотянулась пальцами ног до самой Флориды. Другой рукой дотронулась до серых галечных пляжей Португалии. Тело Лидии продолжало растягиваться по всему миру. Ее кожа плавала у побережий и над горами. Лидия устремляла взгляд в темную бездну, и ей хотелось сойти с этой планеты и ускользнуть в звездный свет. Она была уверена, что это дорога домой.

«Домой, – подумала Лидия. – Домой». Слова засохли и выветрились у нее из головы. Внутри обитал шум, такой же, как и она, безголосый. Он тоже не мог двигаться. Не мог протянуть руку и заговорить с людьми, которые входили в комнату. Лидия вместе со своим одиночеством взирала на свет, тьму и все промежуточные состояния между ними, создаваемые для нее морем и небом, и понимала: что-то предстоит. Что-то предстояло, и звезды пока не могли вернуть ее себе.

На столе у окна копились письма и открытки. Сиделки расставляли их так, чтобы Лидия могла их видеть. Они понимали, что случай необычный. Мисс Фиорентино выразила недвусмысленное желание, зафиксированное в судебных документах, чтобы ее никто не навещал, за исключением дочери и нескольких избранных подруг, регулярно приезжавших сюда. Но зрелище было тяжелое. Трудно смотреть на человека в ее состоянии. Мисс Фиорентино не подавала никаких признаков того, что вообще что-то слышит или видит. Физиотерапия показала, что ее тело пока еще способно на определенные усилия. Но, вероятно, это лишь вопрос времени, когда у нее снова случится инсульт или откажут почки. Состояние было ужасное, а когда дело так плохо, люди долго не протягивают.

Сиделки видели случаи и хуже, и лучше. Немногие возвращались отсюда домой. Но время от времени происходили маленькие чудеса. Иногда перенесшие инсульт снова обретали способность двигаться. Иногда люди выходили из комы.

Лидии читали вслух письма, приходившие каждую неделю от некоей Иоланды.

Дорогая миссис Фиорентино!

Надеюсь, Вы с каждым днем чувствуете себя все лучше. На этой неделе я приготовила для мистера Левина тушеную ягнятину и фриттату, которую он всегда ест с удовольствием, потому что погода становится все лучше. Ригби не слезает с кушетки у пианино и в настоящий момент предпочитает исключительно консервированные сардины. Лимонное дерево на балконе, похоже, начало наслаждаться жизнью.

Каждое письмо заканчивалось одним и тем же:

Я сделала обычные припасы, и все готово к тому времени, когда Вам станет настолько лучше, что Вы сможете вернуться домой. Мы все очень скучаем и поминаем Вас в наших молитвах.

Иоланда

43

И вот наконец они встречаются лицом к лицу, эти два человека. Марина Абрамович и Арки Левин. Мне – мемуаристу, интуиту, доброму духу, гению, фантазии – поручено стоять рядом с ними. Я – домашний эльф всех, служащих искусству с помощью кисти, музыки, тела, голоса, формы или слова. Я приобрел привычку не говорить слишком много. И фокус в том, чтобы проникнуть внутрь, постучать в дверь их сознания за миг до пробуждения, в минуту одиночества, когда они глядят в окно кафе, где на мгновение все замирает, под деревом, когда они наблюдают за игрой солнечного света и жизнь вдруг превращается в костяшки домино, послушно ложащиеся друг за другом, или в неповторимый момент прозрения будущего.

Конечно, между этими мгновениями могут пройти годы. По большей части люди отвечают «нет». Они говорят: нет, я не хочу вставать с постели. Нет, я не хочу так много работать. Нет, сегодня у меня нет времени. Нет, я сейчас не слушаю. Люди беспрестанно говорят «нет», а потом удивляются, откуда это отчаяние. Отчаяние не особенно меня интересует. Нетерпеливая готовность с кистью или ручкой в руке, у клавиатуры, перед куском глины, на сцене куда привлекательнее. А иногда мне только и остается, что разбудить.

Понимаете ли вы теперь всю трудность моей задачи? Всё, чем они обладают, громкое, настойчивое, хранится в них самих. Но что нужно, чтобы стать творцом? Нужно слушать. А разве они слушают? Жизнь большинства людей полна гомона и смятения, от которых трудно избавиться. По крайней мере, так мне кажется.

Сейчас Левин слушал. Он был пригвожден к стулу. Прикован к лицу Марины. Она была более внушительна, чем он себе представлял. Глаза ее напоминали мокрое черное дерево. Утро за утром Левин представлял себе, как эти глаза взирают на него, но они оказались глубже, а сама Марина и дальше, и гораздо ближе. Видит ли она его? Что она видит? Из толпы доносились приглушенные звуки ударных, похожие на дыхание или сердцебиение. У самого Левина пульс был неустойчивый. Над ним возвышался залитый солнечным светом атриум. Ему вспомнились строки Леонарда Коэна:

Как старый порванный барабан, окно на крыше зияет,

И прошлогоднего человека труды хлынувший дождь заливает.

Левин увидел, что очутился в лесу «Кавы». Марина шла рядом с ним по берегу реки. Она смеялась над чем-то, словно они были старыми друзьями. Их окружали папоротники, покрытые тончайшим слоем снега, над их головами летела стая длинношеих серых птиц. Вокруг стояли деревья с мокрыми рыжими блестящими стволами, и между ветвей, словно струи дождя, падали солнечные лучи. Левин заметил лучи, подобные струям дождя. Он замечал каждую крупицу жизни. «Тебе нечего бояться, – сказала ему Марина. – Мы уже ходили этой дорогой». Левин заметил перед собой две цепочки следов на снегу. Услышал крик птицы. Увидел дугу месяца между деревьями – тонкий серп в голубом небе. Его спутница произнесла: «Мы и есть все эти вещи. Мы ничем не отличаемся от земли. Мы ничем не отличаемся от времени. Мы – камень, и лист, и птица, рождающиеся на земле, вскормленные землей и возвращающиеся в землю после смерти. На протяжении сорока тысяч лет мы ели, жили и умирали на этой планете. Видишь, как можно изучить закономерность явлений, если только внимательно наблюдать».

Левин увидел, что Марина стоит на краю песчаной дюны, небо над которой было пурпурным, а земля вокруг розовой. Потом они оказались в другом месте, где над полуночным морем поднимались две луны, и пошли вдоль берега. Левин знал, что направляется домой.

«Но не сейчас, – проговорила Марина. – Еще рано. Ты забыл нечто очень важное».

Левин испытал чувство абсолютного одиночества, точно в мире кроме него никто никогда не жил. Он хотел взять Марину за руку, но она была призраком – и она была Лидией.

Существует ли в каждом браке тайный подсчет каждого поцелуя, каждого оргазма, каждого воскресного утра? Левин увидел, как счетчик перестает тикать и останавливается. Увидел ресницы Лидии, такие бледные без туши. Заглянул в ее глаза, все еще зеленые, как море в тридцати метрах от берега.

– Лидия! – позвал он.

И увидел ее в белой комнате. Она смотрела на море. На пол падал солнечный свет. Лидия подняла руку. Потянулась за карандашом. Карандаш упал. Левин наклонился, чтобы поднять его.

– Лидия! – повторил он.

Она не повернула лица. Левин бережно разжал ее пальцы и вложил в них карандаш. На коленях у нее лежал блокнот. Он наклонился и вдохнул запах ее волос.

– Теперь мы можем идти домой? – спросил он. – Думаю, нам пора.

Марина наклонилась к нему, и Левина пронзила боль. Ему показалось, что ее лицо превратилось в лицо древней женщины, потом в лицо мальчика, девочки, монаха, монахини… Это была то птица, то рыба, то дерево, то кристалл, наполненный силой и пониманием. Затем оно снова стало человеческим, но это было лицо одновременно вечное и бренное, мертвое и живое, спокойное и устрашающее. «Важно не удобство, – услышал Левин слова Марины, словно она вкладывала их прямо ему в голову. – Не целесообразность. Не забвение. Речь идет о памяти. Об обязательствах. Только ты можешь это сделать. И ты должен быть бесстрашен».

Покидая квадрат, Левин с трудом заставлял себя шевелить ногами. Элайас проводила его взглядом, не побеспокоив. Она знала, какую растерянность может испытывать человек после Марины.

Внизу, в вестибюле, Левин взглянул на часы. Он нашел укромное местечко у выхода и набрал номер Пола Уортона, своего юриста. Ему сообщили, что Уортон вернется лишь завтра утром. Левин назначил встречу. После этого позвонил Элис. Вспомнил об Элайас и написал ей эсэмэску, но она должна была остаться в Нью-Йорке на последний день «В присутствии художника». Наконец Левин позвонил Хэлу.

– Как думаешь, не прокатиться ли нам? – спросил он.

44

Итак, мы подошли к семьдесят пятому дню. Окончательное сближение. Прожекторы включены. Марко Анелли наблюдает, как Марина Абрамович выходит из зеленой комнаты и пересекает белую границу. Давиде расправляет вокруг стула складки ее белого платья. Тело Марины в последний раз опускается на стул. Все улыбаются, но Марко не хочется думать о том, что это последний день. Нельзя позволить себе потерять концентрацию.

Фотограф устанавливает камеру и треногу в углу квадрата и делает один снимок Марины, когда она смотрит на него через объектив. Смотрители занимают свои места. Один из них поднимает два пальца, показывая, что осталось две минуты. Включается прямая трансляция. Зрители в Чикаго, Миннеаполисе, Монреале и Мехико, Кейптауне и Каире, Сиднее и Зальцбурге, Хельсинки, Стамбуле и Рейкьявике начинают просмотр.

Музей, шум, время, люди, усталость, погода, цемент под ногами, белые стены, лицо Марины – все это стало напоминать волны на пляже. Марко жил так близко к морю, что больше не слышал его рокота. Теперь иногда, когда к нему в атриуме приходят мысли, они такие громкие, что кажется, будто его разум оглушительно кричит.

Очередь уже выстроилась, и Марко проходит вдоль нее, собирая согласия, как и в любой другой день. Наводит фокус на каждое лицо и выжидает момент, когда напряжение выплескивается из глаз. Приноравливается к пространству, к свету, к перформансу.

Марко преодолел себя. Жгучая боль в ногах и пояснице, шее и плечах после того, как он почти три месяца ежедневно выстаивал на цементном полу, склонившись над камерой, отступила. Он чувствует себя легким, почти невесомым. Ему удалось выжить. Соглашаясь на этот проект, Марко отнюдь не думал о нем как о процессе выживания. Он всем сердцем желал в нем участвовать. А теперь все почти закончилось. Он вспоминает вопрос, который задал ему несколько дней назад один из смотрителей: «Когда вы попадете на небеса, что бы вы хотели услышать от Бога?» – «Еще рано!» – пошутил фотограф. Но сегодня ему лишь хочется, чтобы Бог сказал: «Отличная работа».

Он не ожидал ни волнения, которое переполняет сейчас атриум, ни радости, которая отражается в стольких взглядах и лицах. Казалось, будто люди обрели какое-то новое представление о жизни. Умереть сегодня, думает Марко, будет слишком рано.

45

После похорон Даницы Абрамович в Белграде Марина отправилась в квартиру матери, чтобы разобрать ее вещи. В спальне она нашла одежду, рассортированную по цветам: бежевые костюмы, синие костюмы, летние пальто, зимние пальто. Светлые туфли, темные туфли.

На кровати лежало бледно-зеленое стеганое покрывало. Прикроватная лампа, которую никогда не выключали по ночам, в конце концов погасла. В ящике стола до сих пор лежал заряженный пистолет. Марина с детства помнила истории о подвигах матери на войне. На поле боя Даница дала перелить свою кровь отцу, с которым была совершенно не знакома, поскольку не было другого способа спасти его жизнь. Она начала изучать медицину за полгода до нацистского вторжения в тысяча девятьсот сорок первом году. Войо выжил, а когда поправился, снова пошел сражаться. Война продолжалась.

Год спустя все еще сражавшийся Войо наткнулся на группу больных партизан, спасавшихся бегством от наступающих немецких солдат. Он откинул одеяло и увидел ту женщину, Даницу, которая пожертвовала ему свою кровь. Она умирала от тифа. Войо посадил ее на своего белого коня и отвез в безопасное место.

Даница никогда не говорила о войне. Она неизменно молчала, когда Войо рассказывал, как дожидался, притаившись в снегу, пока немцы напорются на взрывчатку, которую он и его люди схоронили в корнях деревьев. Как он был сражен двенадцатью выстрелами в спину и спасся лишь благодаря толстой шинели. Как ему чуть не отрубило руку топором, брошенным из-за реки. Как однажды пришлось съесть собственную мертвую лошадь, а потом он лишился усов, опаленных взрывом.

В квартире, под кроватью матери Марина наткнулась на чемодан, которого никогда раньше не видела. Она разложила его содержимое на зеленом покрывале. В чемодане хранились альбомы с вырезками статей о ее перформансах. Но под альбомами лежал кожаный бумажник с документами, подписанными президентом Югославии Иосипом Броз Тито. Там было указано, что мать Марины участвовала в семи партизанских сражениях с нацистами и получила высшую награду за храбрость. В тысяча девятьсот сорок четвертом году, когда она вела колонну грузовиков с ранеными солдатами в ближайший госпиталь, они попали под сильный обстрел. Целились в топливные баки. Повсюду были пламя и взрывы. Наступил хаос. Но Даница Розич вынесла на собственной спине и на руках тридцать мужчин и женщин, некоторых в полубессознательном состоянии и с тяжелыми ранениями. Волоча их по снегу и каким-то образом уворачиваясь от пуль и гранат, она доставила каждого из них в безопасное место.

46

У себя дома Джейн Миллер наблюдала за Мариной Абрамович по веб-трансляции.

«Сегодня главный день, – думала женщина. – Сегодня главный день».

Поэтому, проигнорировав и грязные вещи, которые она взяла у дочери, чтобы постирать, и муравьев, оккупировавших настенный выключатель, и электронные письма, на которые надо было ответить, Джейн просто сидела и смотрела. Она понимала, что ее судьба каким-то образом связана с судьбой Марины. Когда Марина встала, Джейн тоже должна была встать. Для нее наступило время скорби, и скорбь вечно будет с ней. Карл был такой же частью ее существа, как печень или поджелудочная железа. Горе – таким же осязаемым, как дождь. В каждый отдельно взятый момент от него страдали миллионы людей. Говорят, время лечит, но это вовсе не так. Горе – это рубеж, коренящийся в неизбежном. Джейн чувствовала, что, когда Марина встанет, она, Джейн, займет свое место в шаге от неизбежного. Она пересечет Испанию. Она возьмет с собой свое горе, свою любовь и свои наблюдения за жизнью, продолжавшейся уже пятьдесят пять лет. Здесь, дома, ее дети и дети ее детей будут жить среди собственных неизбежностей. А может быть, это и есть искусство, думала она, потратившая годы на то, чтобы дать ему определение и повесить на веревку для просушки, словно рубашку в ветреный день. «Вот ты какое, искусство!» Ты запечатлеваешь мгновения в самой сердцевине жизни. Мальчик, ожидающий, когда закипят яйца. Толпа, слушающая музыку в парке, гуляющая под дождем или купающаяся в Сене. Свобода, ведущая народ, и дула расстрельной команды, нацеленные на людей у стены. Цветущие кувшинки и мучительный крик, красный квадрат, живущий в каждом сердце, цветовые ритмы пшеничного поля, звезды, кружащиеся в ночном небе. Джейн смотрела на Марину Абрамович в белом платье в этот последний день ее несокрушимой любви. Ибо чем еще был этот перформанс для Абрамович? Актом любви, который говорил: «Вот чем я была, вот чем я стала, путешествуя по местам моей души, моего народа, семьи и предков. Вот чему я научилась. Все дело в причастности. Достаточно крупицы осмысления, чистосердечия и бесстрашия, и мы сможем испытать величайшую любовь. Нечто большее, чем любовь, но у нас нет более подходящего слова». «Как у Канта», – подумала Джейн. Вещь, которая существует, но непостижима, пока вы не усвоите, что она просто есть.

Джейн знала, что некогда она бы попыталась называть эту вещь Богом, но сколько проблем вызывали в мире эти попытки определить, чем или кем являлся или является Бог. Должно быть какое-то другое слово, и она решила, что у нее в запасе несколько сотен миль, чтобы подумать об этом на просторах Испании во время своего паломничества. И громко рассмеялась, потому что ей показалось уместным поразмышлять в длительном путешествии над названием идеи, которая была Богом. Они с Карлом проделают долгий путь вместе.

Джейн по-прежнему не отрывала взгляда от художницы в белом платье. Она сидела и наблюдала за ней в знак уважения. Она смотрела, как истекают последние часы «В присутствии художника» и к женщине за столом подсаживаются все новые и новые участники. Джейн чувствовала, что стала свидетелем явления непостижимой красоты среди людей, которые прикоснулись к этому искусству и нашли отражение великой тайны. Кто мы? Как нам жить?

47

Начиная с девятого марта Марина Абрамович просидела на этом стуле семьсот тридцать шесть часов. Сегодня вид у нее был сияющий. Толпа вокруг возбужденно гудела. Съемочные группы искали наилучшие позиции. Сверкали вспышки.

Весь день ликование захлестывало и Бриттику, щекоча ей ребра, покрывая мурашками кожу на руках, на голове. Пришла длинная эсэмэска от Джейн из Джорджии: «Браво, Марина! Какое достижение! 1 сент. уезжаю в Мадрид. Родные считают меня сумасшедшей. Я их удивила. Но это ерунда по сравнению с твоей выходкой! Ну и ну! Впрочем, я как будто понимаю. Давай еще встретимся. Напишу тебе на электронную почту. Тебе тоже браво!»

Бриттика прочитала сообщение и улыбнулась. Поправила черный парик, который надела, скрываясь от смотрителей, которые почти наверняка вышвырнули бы ее, если бы заметили в музее. Ей это ясно дали понять. Впрочем, когда их ярость поутихла, к ней проявили милость. Полицию не вызывали. И никаких обвинений предъявлять не стали. По-видимому, смирились с неоднозначностью ситуации.

Сегодня без своих розовых волос, цветных контактных линз и макияжа Бриттика выглядела почти как любая другая китаянка. Короче говоря, стала невидимкой. Она чувствовала, как толпа теснит ее. Атриум был переполнен. Балконы забиты битком. Девушка и сама не понимала, почему решилась на этот поступок. У нее никогда не было тяги к эксгибиционизму. Но после стольких лет изучения Марины ей хотелось показать, что она отдала всё. И что всё в порядке.