Текст книги "Измена. Забудь обо мне (СИ)"

Автор книги: Хелен Кир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Это звоночек для меня. Внимательнее наблюдаю за Яром. Он делает вид, что все просто отлично, но замечаю, как при наклонах его начинает штормить. Молча забираю Катю из его крепких рук.

– Болит?

– Немного, – признается.

Знаю я его немного. Если хоть чуть-чуть признал боль, значит это капец как остро. Поджимаю губы.

– Таскал тяжести дома?

– Ой, идем уже, Алёнка. Хватит.

Подталкивает. Запирает двери, ставит на сигнализацию. По пути не хочу выяснять отношения, но по приезду свое возьму. Злюсь на Гордеева. Безответственный! Еду всю дорогу, глядя в окно. Дуюсь, как мышь на крупу.

Яр не трогает, лишь изредка спрашивает что-то. Понимает, что негодую.

Я в горячке совсем упустила его здоровье. Ругаю теперь себя.

Если воспроизвести этот месяц, искренне не понимаю, как он все успевал.

Мы и наши проблемы, спортивные снаряды и еще что-то по поводу своей работы решал. А спал когда?

Поэтому и худой как не знаю кто. Злюсь на себя, на него и вообще на все.

– Хватит, родная, – подмигивает через зеркало, – все нормально.

В порыве легонько хлопаю его по плечу. Он умудряется задержать ладонь и аккуратно потянув, чтобы не съехала с сиденья, целует. Таю сразу. Мое предательское тело не хочет сопротивляться. Но мгновение короткое, потому что боюсь свалиться, отстраняюсь сразу же. Цепляю его пальцами по щеке, ласково поглаживая.

Возле Гордеева нас также встречают те же самые мужчины. Они относят вещи, а мы неспешно поднимаемся вслед за ними.

– Алёна, осторожнее здесь. Не споткнись, сейчас ребята вынесут, – под ногой стопка сложенных кусков ламината, переступаю. – Проходи в детскую.

Под негромкое громыхание уборки, иду вглубь. Ничего себе! Вот это Ярик постарался. Красота и функционал невероятно. Нет роскоши, что и понятно, да мне она и не нужна. В квартире продумана каждая деталь. Здесь все, что нужно. Сражена.

Странный писк раздается со стороны кухни. Это … это … Присаживаюсь на диван и поджимаю ноги.

– Ярик, – зову его.

Не то, что я боюсь мышей, в деревне из видимо-невидимо, но мало ли.

В комнату входит Яр с большой коробкой. Именно оттуда раздается писк. Катюшка вздрагивает и сворачивает губешки рыбкой. Волнуется во сне. Прижимаю ее и поглаживаю, в душе все равно замирает.

Гордеев присаживается рядом, я бросаю взгляд в коробку и слезы водопадом льются. Сдержаться нет сил. Наклоняюсь и с чувством целую Яра несколько раз. Сказать что-то не могу, в горле комок, вместо этого прижимаюсь губами еще несколько раз.

– Я подумал, что дочке нужна будет охрана. И еще, Алён. Назвал его Хан.

Киваю. Щенок кавказской овчарки неловко вылезает из короба и утыкается в руку носом. Пищит и скулит. Есть хочет.

45.

Сказать ей сейчас или подождать? Пытливо смотрю в глаза и теряюсь. Не знаю. Страх одолевает. Выдержит Алёнка такую ношу или нет?

Каюсь, эгоистично забрал ее и дочь. Своеобразный способ застолбить, привязать к себе крепче на своей территории. Весь месяц только и жил их переездом.

Вытираю хрустальные капли с лица любимой женщины. Моя маленькая изломанная девочка, как же жаль, что пришлось вытерпеть мощную атаку. Сильная моя, стальная кнопка. Правая рука скользит по щекам, а левая прижимает дочку. Всецело застолблен сам навечно и привязан также.

Щенок взвизгивает, требует внимания. Разрывает наш зрительный контакт и Алена присаживается перед ним.

Радуюсь, что Катюша не просыпается, пока мы тут эмоционируем. Хан лезет, тычется в ладони, требует еды. Хотя траглодит недавно поел, но это бесполезно. Сколько не дай все сожрет маленькая мохнатая бочка.

– Какой красивый, – всхлипывает Алёна. – и цвет такой же. Яри-ик, – проникновенно шепчет.

От ее «Ярик» впадаю в долбанутую эйфорию. Мне так по кайфу чистая радость малышки. Душу любому отродью продам, лишь бы вот так улыбалась.

Собакен как чувствует. Крутит задом, что вертолет. Медвежатина! Оттаскиваю, чтобы не мешал. Щен выворачивается, радостно поскуливает.

– Когда все наладится, хочу дом купить за городом, – прощупываю почву. – Катя будет расти, Хану место требуется. Тут мы не поместимся. Как считаешь?

Кивает сразу же. Вот это подарок!

От души немного отлетает ком волнения. Не сопротивляется и уже хорошо.

– Я не ожидала, – шепчет, – спасибо. Боялась собаку покупать, после того как … – закашливается. –Ходила в питомник, но не смогла.

– Все хорошо, – успокаивающе сжимаю руку.

– Яр, я не знаю, что сказать. Понимаешь, это для меня невыразимо, – сверкает глазами, а там столько всего плещется. – Весь мир перевернулся, представляешь? Подержи еще Катюшку.

Поднимаю бровь. Знает же, что дитя не в тягость. Конечно, я готов дочку вечность таскать. Алёнка подхватывает щена и отходит с ним к окну. На всякий случай говорю.

– Я привил. Он чистый, как хрусталь.

– Не сомневаюсь, – глухо говорит, зарываясь в шерсть собаки. Спина ее напрягается, понимаю, что сейчас рванет. – Пойдем-ка, Кать с тобой на кухню поедим.

Подхватываясь, уношу дочку, даю побыть наедине с мыслями Алёнке. Понимаю, что это своеобразный обрыв в пропасть, но я не мог не купить Хана. Всегда помнил, что для нее значит кавказец и с чем он связан.

Знаю же в каком состоянии она была, после убийства овчарки. Решил, вернуть ощущения единения с погибшими родителями. Может для кого-то прозвучит тупо, но в нашем случае это не так. Всеми силами искупаю косвенную вину. Жду разговора о той самой аварии, но пока Алёнка ни о чем не спрашивает.

Выжидаю минут тридцать, иду назад.

Она сидит на диване, а Хан дрыхнет в коробе. Заслышав наши шаги, поднимает голову.

– Яр, а зачем покупать, если можно отремонтировать дом моих родителей?

С лету бомбардирует предположениями. Не знаю, что повлияло. Я не надеялся подлизаться приобретением собаки и воскрешением былого, но если это помогло, то черт побери, я не против. Вся моя жизнь теперь – Алёна и Катя. И теперь и снова и после – весь гребаный мир переверну, только бы рядом были.

– Мой дом, – уточняет она.

Если раньше согласился не раздумывая, то теперь не могу. У нас кое-кто появился. Теперь приоритеты не только наши во главу угла ставятся. Есть человечек главнее и важнее.

– Алён, Катюше в школу как ходить? В городе подготовка лучше, – осторожно замечаю.

– А-а, ты об этом, так-то да. Просто так еще долго, даже не подумала, – тянет, замедленно моргая.

Растерянно смотрит на дочку. Хлопает ресницами, словно поверить не может, что Катюшка быстро вырастет.

– Его можно привести в порядок и ездить на отдых, пока свой не выстроим, – предлагаю на всякий случай. – Не против?

– Вариант.

– Подожди, – подхожу, присаживаюсь рядом, – расстроилась?

– Да нет, навеяло что-то знаешь. Будто с мостика с головой в воспоминания нырнула.

– Открой вон ту папку. Смотри, там предполагаемые участки.

Я их долго выбирал. Там реально перспектива. Через пару лет выстроен будет огромный поселок прямо в черте города. О том, что могу не потянуть строительство не думаю. Все будет. Как говорил один из книжных героев: дайте только срок (Егор Прокудин – прим. автора).

Вот и мне дайте. Только бы все прокатило у Линя. А там я постараюсь выжать максимум из всех доступных ресурсов.

– М-м. Неплохо.

Наблюдаю, как листает и, кажется, останавливается на том, что я заприметил. Надо же как сходятся мысли.

– Иди сюда, нам поговорить нужно, – тяну к себе. Прижимаю дочку к себе, покачиваю. Катя мой щит, она питает силой, несокрушимой верой в то, что все будет хорошо. – Мне придется уехать.

Застывает лицом. Но немного погодя, натянуто улыбается. Скрещивает до белизны пальцы, выкручивает.

– Так, я понимала. Когда?

– В ближайшее время. Тебе может быть тяжело со всем этим добром. Точно не хочешь цветы оставить на время?

Машет головой. Я же реально переживаю. Ну не потянет Алёнка столько, а мне с ума сходи там.

– Точно. Это дополнительный заработок. Не брошу никогда. Может Дианку попрошу приезжать почаще.

– Не надо. В сейфе посмотри. Там лежит для тебя.

Поднимается с недоумением смотрит на разложенные стопки. Я терпеливо перечисляю.

– На такси. На еду. На врачей. И вот там запас. Тебе должно хватить надолго. Если будут проблемы, то звони Семену, он все решит.

Аленка бледнеет. Её будто на «стоп» ставят. Бледнеет и все бросив подходит. Садится в ноги.

– Что ты от меня скрываешь?

– Ты чего?

– Ты врешь, Гордеев! Будто прощаешься со мной. Куда ты! Ярослав, говори.

– Успокойся, – тихо отвечаю. – Ну разбудишь же.

Алена с испугом смотрит на Катю. Но потом успокаивается.

– Мне нужно в Китай.

– Почему молчал? Тебе хуже?

– Ты же знала, что мне туда ехать. Чего кричишь?

– Знала. Все как-то внезапно.

– Все будет хорошо. Веришь мне?

Придвигается и утыкается в плечо.

– Попробуй только, чтобы было по-другому.

Глажу по спине. Попробую. Надеюсь, что поездка поможет, а об ухудшении пусть Алёна ничего не знает. Ни к чему. Надеюсь, что вывезу. Очень.

46.

Мой Гордеев улетел. Мы уже пару недель без него. Я справляюсь. Все успеваю. Благодарю небо за спокойную дочь, за Хана. Золотая собака, проблем нет от слова совсем. Не орет, ни скулит. Мотается по квартире как бесшумный шаолиньский монах. Уравновешенный кобелек. Я его обожаю.

Яр улетал очень тяжело. Морально разумеется. Поддерживала, конечно. Но дело не в поддержке, хотя и в ней тоже. Мы никак не можем переступить черту. Все время мешает что-то. Я сплю в комнате дочери, он в своей спальне. Хотя изначально она рассчитана на семейную, я поняла сразу. В комнате дочки стоял прекрасный диван. Поставлен на всякий случай. Вот я и выбрала тот самый случай. Яр не обиделся и слова не сказал.

Что же, значит у нас другой путь и кто знает, чем он закончится.

Дело не в предательстве. Я поняла давно. По сути, прожив долгое время без Гордеева, получив «бесценный опыт» долбанутого замужества с его братом, осознала, что все дрянь и тлен. Важнее другое. Не присутствие Татки мешало тогда, не измена с ней или что там у них было, нет.

В глубине души мы оба знаем истинный дамоклов меч. Он пострашнее дурных измен и бесцельных разговоров о любви и всего прочего.

– Хан, брось, – командую щену. – Отцепись от палки, вот же плохиш.

Отдираю корягу, но не отдает. Порыкивает, оговаривается. Треплет и назад отскакивает. Вот же неслух. Про «нет проблем» я поторопилась с выводами. На улице бесчинствует, как может маленький проказник.

– А-а, – запевает Катя.

Отлично. Сразу вдвоем, да?

Лезу в коляску, вытаскиваю дочь. Успокаиваю, проверяю. И сразу в голую щиколотку тычется наглая морда.

– Хан, упаду же, – беззлобно ругаю.

Присаживаюсь на скамейку, достаю бутылочку, всовываю дочке. Моя проголодавшая малышка с жадностью присасывается. Хан тут же кладет морду на колени.

– Ой, ну не надо. Кто перед выходом из дома сожрал полную миску?

Прикрывает лапами нос. Достаю ему немного корма, смотрю куда положить. Едва кладу как, р-р-раз и нету. Зато успокаивается. Тоже не обделили, да? Треплю по наглой мордашке.

Его подарок … С умилением смотрю. Хотя нет. Ханыш это не подарок, это восполнение пробела, затыкание зияющей дыры в душе. Память о родителях, память о детстве, память о защите и преданности.

Мой Хан – своеобразная регенерация душевного покоя и мечты в будущее. Это основа, фундамент и вера в себя. Это рефреном, слоями падающая броня и стократная защита от невзгод. Вот, что значила для меня моя собака. О том, как подло его застрелил Сергей, когда Хан защищал, стараюсь не думать. Я стерла огромным усилием воли страшные кадры, иначе свихнулась бы. Правда. Я не вру.

И Ярик попытался мне вернуть веру. Бесценно!

Теплый язык касается тыльной стороны ладони.

– Эй, ты чего?

– Р-р-р, – мотает головой и пытается схватить зубами манжет.

Ясно, хочет играть. Достаю резиновые шарики, бросаю вдаль. Хан вроде пытается бежать, а потом резко останавливается.

И вдруг.

– Р-р-р.

Что такое, он никогда не реагировал так. Маленький еще. А тут прям рычит. Неумело, тонко, но порыкивает. Чудеса. А может он уникум у нас, а? Ведь бывает же? Я почему-то верю, что Хан эксклюзив.

Я своей собаке доверяю, да? Несмотря на то, что кроха еще. Оглядываюсь по сторонам, ищу источник беспокойства.

И черт побери нахожу.

Недалеко от нас стоит женщина.

В возрасте. Элегантная. Ухоженная и чертовски похожа на Ярослава. Или он на нее.

– Ханыш, – не знаю почему прилепилась ко мне дурная кличка. Ханыш какой-то, может потому, что он мал еще. Не знаю. – Ко мне.

Стоит. Щен не дрессирован, что и понятно. Рано. Но кое-что все равно понимает или окончательно уверовала в собакена, думаю, что он как человек. Дома я с ним разговариваю, если честно. И Катьку он сторожит.

Подтаскиваю его к себе.

– Проходите, – кричу женщине.

Мало ли. Вдруг она боится. Люди по-всякому на собак реагируют, даже маленьких опасаются. Может она из противников животных, кто знает. Проблемы нам не нужны.

– Я к вам, – отвечает и направляется на встречу.

Зависнув, соображаю.

Вблизи она еще красивее и явственнее похожа на Ярослава. Именно на него. Нос, чувственные губы и такие же буйные волосы. Высокая, но отчего-то очень изможденная. Замученная какая-то.

Или нет? Ведь тогда с отцом была другая женщина, когда я с Сергеем еще жила. Ничего не понимаю.

– Меня зовут Тина.

– А отчество?

– Ну если хотите Валентина Владимировна. Я мама Ярослава.

– Оу, – не знаю, как реагировать. – Очень приятно.

– В дом не пригласите? Ярик там?

– Нет. Он в … – запинаюсь. Не знаю, можно ли говорить. – Пройдем к нам, – выкручиваюсь. – Чаю хотите?

– Спасибо, – напряжение ее отпускает. – Хороший пес. А это она? – показывает на коляску. – Моя внучка, да?

– По всей видимости, да.

– Алёна, я рада, – трогает за рукав. – Если еще выслушаете, то вдвойне буду благодарна. Мне есть, что рассказать.

47.

Мать Гордеева осторожно разувается и проходит сразу на кухню. Мнется и стесняется. Мне так неудобно, что она себя не в своей тарелке чувствует. Она словно облаком беспросветной печали в пополам с виной окутана.

Решительно взмахиваю рукой в приветственном жесте. Говорю, чтобы ощущала себя как дома. А то мне самой не по себе. Валентина Владимировна смущенно и как-то затравленно улыбается. Провожаю ее мыть руки, сама на кухне споласкиваю.

Катя кряхтит. Мгновенно раздеваю дочь, сажаю в слинг. Так, что тут у нас. Чай и зефир. Отлично.

– Вам помочь?

– Нет, спасибо, – улыбаюсь и ловко достаю чайные пары.

– Хотите подержу?

Машинально хватаю Катьку, прижимая к себе. Я пока не готова доверить ребенка. Мать Яра прячет взгляд, но я правда не могу. Может и надо дать, но нет! Укрываю боязнь за улыбкой и прокашлявшись щебечу.

– Да что вы, мне не тяжело. Все хорошо.

Она понимающе кивает. Вроде сглаживается неловкое впечатление от ситуации. Кручусь по кухне, как белка в колесе. Затираю окончательные следы дискомфорта.

– Дайте хоть чай разолью, – встает она.

– Ага, – отдаю заварник, – спасибо. Я пока бутерброды сделаю. Вы же с дороги.

Пока режу все, стараемся разговаривать. О погоде, о природе. О собаке. Но все не то. Главное впереди. И вот это главное наступает.

– А когда Яр будет дома?

– Валентина Владимировна, я боюсь сегодня вы его не дождетесь.

– Спрашивать где он – бесполезно? Так понимаю.

– Я бы не хотела, – пожимаю плечами.

– Правильно, деточка, – устало выдыхает. – Тоже не сказала бы. Знаете, я отвратительная мать. Чудовищная. Сбежала от детей и мужа.

Ничего о стороне жизни родителей Яра я не знала. Сергей изначально рисовал совсем иное. Даже не подозревала, что у них большая компания, имя на рынке сбыта и так далее. Но уже давно пришла к выводу, Сергей всегда врал. Я существовала с ним в иной реальности, тщательно завешанной и наглухо зашторенной.

Информация поражает до глубины души. Значит и у этой женщины вся жизнь наперекосяк.

– Как?!

Восклицаю, прикрывая рот рукой. От возгласа щен дергается и приподнимает голову с торчащим ухом, а потом не обнаружив ничего страшного заваливается спать дальше. Катюшка слава богу не вздрагивает. Возится сама по себе и гулит что-то на своем.

– Не выдержала заскоков. Знаете, муж с ума сошел. Впал в старообрядчество. Все грехом стало. Разогнал друзей, на работе домострой организовал. Остались самые стойкие, платит им достаточно, чтобы выдерживать его сумасбродство. Нарядился в холщевые штаны и зарос, как каторжник.

– С чего все это?

– Кто знает? – разводит руками. – Встретился с одним человеком, типа проповедника, не знаю, как правильно называются такие. И пошло-поехало. Детей стал прессовать, требовать от них черт знает что, много наследников нужно было. Угрожал счета ликвидировать. Заигрался совсем. Они начали сопротивляться. Кому хочется жениться в малолетнем возрасте и строгать детей, м? У них же веселье одно на уме. И Гордеев сошел с ума. Денег не давал, машины отобрал. Еду отбирал в наказание.

– Какой ужас.

– Ярик стал на амбразуру первым. А чем могут дети показать бунтарство? Конечно, гуляниями до рассвета и беспутным образом жизни. Муж и так его не баловал. За то, что всегда свою точку зрения отстаивал. Ярослав как молодой бычок, знаете? Бодался с отцом все время. Того бесило сопротивление. Давил, порой жестко.

Прижимаю дочь к себе. Я не понимаю, почему она не защитила. Ведь неужели мать не должна жертвовать ради детей всем? Свободой? Счастьем? Нет?

– Почему вы не защитили детей?

– Я защищала! – капаю слезы из глаз. – Порой так бросалась, что потом с синяками в кладовке отлеживалась. Есть такое наказание – удары кнутом по спине.

Встает и задирает свитер. Вся поверхность спины в грубо заросших рубцах.

– Боже…

– Приноровился так, что кожу снимал. Как в прошлые времена особые мастера. Вот и он. Грозил, что если лезть в воспитание стану, то он и их так. И что было делать? Молчала. Лишь бы не трогал.

– Господи …

– В тот день, когда случилась авария, унесшая жизни твоих родителей, – внезапно переходит на «ты», но это лучше всего для меня. – Дети увидели небольшую часть наказания. Яр вспылил и бросился меня защищать. Потасовка длилась недолго. Сын разбил губы отцу. Кровь хлынула жуть. Я в ногах валялась, чтобы не трогал. Он отпустил. А вечером все произошло.

Не знаю, как реагировать. Не знаю, что сказать, поэтому молчу.

– Он сел в машину товарищей. А те оказались не в себе. Яр позже заметил, что они под наркотиками. Он пытался вытянуть руль на себя, пытался предотвратить, но ему не удалось. Самое страшное то, что муж хотел сделать его виновным. За то, что сын бросился меня защищать. За неподчинение. За строптивость. Как же я его умоляла … Кричала. Просила. Обещала все, что угодно. Муж согласился. Но за выполнение просьбы я лишилась сыновей.

– Какой ужас.

– Да. Но как я поняла, Яра никто не перестал шантажировать. Он по документам вышел чистым, но давление осталось.

– Поэтому он в семье изгой, как себя называл все время.

– В семье только один урод – мой бывший муж.

– Вы могли бы связаться с ними, объяснить почему пропали.

– Нет, – горестно вздыхает. Сергей встал на сторону отца, а Яр … Отец его бы уничтожил потом за общение со мной. Хватка у этого человека мертвая. А так почти не трогал потом. Лишь напоминал периодически, что вытащил из передряги почти без последствий.

Не знаю, что сказать. Как же надо ненавидеть своего ребенка, чтобы испортить ему жизнь. Будь прокляты такие деспоты. Как их земля носит. Зачем им бог дает плодиться и размножаться не понимаю. Ведь сколько бездетных пар на земле, мечтающих о ребенке и никак. А эти … Рожают и издеваются. Больные идиоты.

– А брак с Сергеем?

– Это компенсация за потерянных родителей.

– Чья?

Обмираю от ужасной новости. Что за ерунда, а? Что за игры? Они там с ума посходили?

– Германа. То есть он велел жениться на тебе Сергею.

– Зачем?

– Алёна, идея о многочисленных внуках была у него всегда. Решил, что так будет лучше для всех.

– Значит, завещание ваш муж давно составил?

– Конечно. Он строит в тайге срубы. Выкупил там землю. Мечтает о своей деревне, понимаете?

– Господи, – ужасаюсь, – какой шизоид. Ужас.

– Да. И самое страшное, что управы на него нет. Деньги. Они все решают. Надеюсь, Ярослав прощен? После того, что рассказала. Я знаю, что Сергей давил на него событиями и манипулировал.

– Ему не удалось. Но с Яром мы еще не обсуждали ничего. Я знаю все обрывочно.

– Теперь знаете все. Кстати, где он? Ты так и не сказала.

48.

– Что говорит доктор?

С тревогой слежу за Гордеевым. Оброс и еще больше похудел. Глаза лихорадочно блестят. И самое неприятное, что я вижу, как он отводит взгляд, когда начинаю вопросами прессовать. Бесит ужасно.

Не понимает да, что волнуюсь. Что же дубина-то такая. Опасаться нечего. Мы здесь в его квартире, я пользуюсь всем, чем только можно. Веду быт, лезу в его дела (Яр правда не знает, но на всякий случай держу руку на пульсе в его магазинах). Все успеваю. Такая я функциональная. К работе приучена. Все могу! Ради Яра не сплю и что? Зато успеваю!

Какие ему доказательства нужны, ведь как божий день яснее ясного. Останусь с ним при любом раскладе. Что бы не произошло!

– Как дочка, Алён? – переводит разговор в безопасную плоскость.

– Нормально, – отмахиваюсь. – Скажи прогноз какой у тебя?

Выжидающе смотрю в глаза. Давай, Яр, говори. Он зависает в пространстве взглядом. Будто немеет и в самой глубине считываю вялую обреченность и максимально страшное беспокойство. Нет-нет-нет. Все будет хорошо. Улыбаюсь через силу, всем видом показываю – все отлично.

И вдруг глухой голос, словно не его.

– Жить буду.

Ноги отказывают. Сажусь на самый краешек стула, едва не промахиваюсь. Что за слова и как их понимать. Руки начинают противно дрожать. Говорила же не таскать тяжести, не усердствовать на тренажерах. Говорила же!

Какая спина выдержит, когда бегал как ошпаренный, м? Предупреждала же.

– Ярик …

– Сделали мне тут одну штуку, – морщится, – в голову не бери. Я сейчас немного на лешего похож.

Протягиваю руку к экрану, машинально глажу. Вздрагиваю от того, что изображение прыгает и отдергиваю тут же. Боюсь сбить. Мне хватает секунды, будто к его лицу прикоснулась. Пальцы жжет. Переполняет нежное чувство, затапливает теплом и всепоглощающей ласковостью.

Я скучаю. Как я скучаю.

– Больно? – глотаю жалость, не дай бог увидит.

Ободряюще улыбается. Пытается приподняться, но тут же откидывается назад. Замечаю, как из-под подушки торчат ремни. Господи, страшно как. Он незаметно пытается задвинуть их глубже.

– Терпимо. Линь обещает улучшение. Так что все хорошо. Где Катя?

– Укачивают, – забываясь, задумчиво тяну.

Приедет домой, будет лежать и восстанавливаться. Мысли в голове испуганным зайцем скачут. Может поехать к нему? А его маму на хозяйстве оставить? Не могу, когда он там один. Валентина Владимировна Катюшу с рук теперь не спускает. Всю ночь пронянчила. Я крайне удивлена, но Катя приняла ее беспрекословно. Молчит, улыбается.

Мысль становится крепче. Если что Сеня поможет с магазинами, он и так правая рука Яра. А с букетами … Доделаю заказы, остальные смещу на неделю. Яр важнее. Он главнее всего.

– Кто?

Камера дергается и лицо Яра становится беспокойным. Он возится, никак не настроит резкость. И я начинаю паниковать. Гордей ничего не знает о своей маме. Нужно как-то помягче.

Понятия не имею, как все воспримет, но женским чутьем понимаю, я единственный мост между ними. Если сломаюсь, то все, хрустальное эфемерное общение может закончится так и не начавшись.

Яр суровеет. Мышцы лица приходят в движение, скулы острые, порезаться можно. Может думает, что … Да нет! Здесь точно не про Сергея. Мысли дурацкие. Но кто же знает, что у Гордея на уме. Рассеянно улыбаюсь и ухожу от ответа. Настроение не то у него. Рисковать не стоит.

– Маятник укачивает, – решаю не волновать.

Лицо разглаживается. Расслабляется.

– Ты как там? Справляешься?

– Нормально все. Вот, – показываю, – заказали двенадцать огромных букетов.

– Надрываешься, да? Я разве мало оставил?

– Дело не «в оставил». Дело в том, что не хочу ничего бросать. Вот и все. Нам лишние деньги не помешают. Кстати, Яр, я тут знаешь, что придумала? Может квартиру мою продать и назад хотя бы один сервис выкупить? Мы с Катюшкой катались в ту сторону. Заваливается он, – мне правда жаль. – Не справляется владелец. Ты как думаешь?

Яр мрачнеет. Раздувает ноздри и отворачивается. Вижу, как на шее выступают жилы. Я тяжело вздыхаю. Почему он так? Вот я же своими поступками всю серьезность нашей дальнейшей жизни доказываю. Почему не принимает? Не нужна мне эта квартира.

– Я ее тебе купил. Тебе! Предлагаешь назад забрать? Ты так обо мне думаешь?

– Хватит геройствовать, – тоже начинаю злиться. – Казна пуста. Давай думать, что дальше делать. Надо же нам выходить из положения.

– Нам? – внимательно всматривается.

– Нам.

Подтверждаю.

Да, я думала над этим. Возможно, приезд его матери пододвинул рамки, не знаю. А возможно я повзрослела и поняла, что жизнь про другое. Не про обиды и месть, не про измены и разводы из-за принципа. Жизнь – это всепрощение и любовь. И поддержка.

– Значит, дальше вместе?

– А должно быть как-то по-иному?

Яр проталкивает тугой ком. Вижу, как судорожно дергается горло. И самой хоть плачь. Обнять бы. Хоть на миг обнять и пригладить непослушные волосы. Хоть немножечко.

– Я тебя очень люблю, Алён. Очень.

– Яр, – запинаюсь, – ты знаешь, я …

– Алёна-а, мы проснулись, – веселый голос раздается почти рядом.

Валентина Владимировна с улыбающейся Катюшей появляется в зоне видимости. Они гулят, становятся рядом, а потом его мама замечает сына.

Яр так напряженно смотрит в камеру, что она тушуется, опускает глаза.

– Сынок … – сдавленно произносит.

– Что она у нас делает?

Резко и непримиримо спрашивает.

49.

– Пульс не в порядке, – укоризненно смотрит Линь.

– Я домой звонил. Объяснял же.

– Вы домой звонили вчера!

Да, Линь прав. Но колошматит меня и сейчас.

Никак не могу понять, что у нас делает мать. Не то, что не рад ее видеть, все давно пожухло и сжурилось в душе. Ни обиды, ни ропота, ни карающих слов. Вряд ли могу иметь на них право. Только вот …

Мать рядом с моей дочкой. У меня долбаный пунктик на счет Катьки. Триггерит если с ней рядом посторонние. Меня взрывает. Мать не посторонняя, мозгами понимаю, но сссука … Не знаю, какие навыки она приобрела за время, что знали друг друга едва с определенного момента.

Сам не понимаю, как мысли выразить. Просто, когда с дочкой Алёнка мне спокойнее.

– Как мои дела, док? – плавно съезжаю с опасного раздумья, что повышает давление и сворачивает кровь.

Линь хмуро листает карту. А я начинаю дергаться. Ну давай, скажи, что все отлично, а? Мне очень надо. Без положительных результатов из больницы не уеду. Позарез стать крепко на конечности нужно. Без этого нельзя.

Молюсь всем богам, пока суровый китаец сканирует результаты. Спину начинает нестерпимо жечь. Сучий эффект слабости в действии. Теряю основу. На миг прикрываю глаза, стискиваю зубы. Пожалуйста! Я очень прошу тебя, судьба. Мне в кресло никак.

Перед глазами мелькает Алёнка. Ласковая, нежная, смеющаяся. Она только жить начинает. Я столько хочу подарить, столько вернуть. Сжимаю кулаки. Глотаю. Глотаю тяжелый ком, потому что впервые в жизни до слез. Ведь только обрел фундамент, только встал крепко на почву, и нечаянная травма подкосила жизнь. Срезала, как зеленый невызревший колос.

– Не могу сказать, что все слишком хорошо.

Слова Линя тяжелым комом ложатся на грудь. Таращусь на трещинку в потолке долго, пока она не сливается с белым пятном. Могу позволить себе роскошь больниц еще? Имею право обречь Алёну на существование с таким, как я?

Она ведь не откажется, смирится. Станет помогать, ухаживать. С энтузиастки станется. Она же в жертву себя принесет, положит свою цветущую жизнь к моему покалеченному сломленному алтарю. Только не позволю при самом хреновом раскладе. Не желаю портить ей жизнь!

Хочется из кожи выпрыгнуть, заорать зверем от несправедливости. Столько пройти и свалиться. А-а-а! Прижимаю пальцы тесно, втираю. Единственное незаметное движение, что могу позволить себе. Сжать, вкрошить друг в друга подушечки. До боли, до отрезвляющих рывков полу-послушного тела.

– Я же встаю.

Хриплю мгновенно сорванным голосом. В три слова такую надежду вкладываю, что воздух вокруг трещать начинает. Линь снимает очки, трет переносицу. Потом откидывает одеяло, ощупывает спину, проворачивая на всяк лад.

Заканчивает неожиданно. Снимает очки и, покусывая дужку, внезапно предлагает.

– Ярослав, у меня предложение. Вы вправе выбирать. Готовы выслушать?

– Готов.

Вырывается быстрее обдуманности. Время размышлять исчерпано, его у меня нет. Примерно понимаю, что хочет сказать и внутренне готовлюсь.

– Вы уезжали от нас в лучшем состоянии. Это факт, – назидательно тычет пальцем. – Но Вы! Ослушались моих рекомендаций. Из положительной динамики лишь корсет спины укреплен. Только этого мало. Тяжести таскали? Я отвечу за вас, не пытайтесь. Да! Носились на максимальных оборотах? Да! И вот результат.

Замолкает. Линь в принципе неспешный человек, не понимает, что характеры и темпераменты у нас очень разные. И там, где Линь обдумывает траекторию, я бегу к финишу не гнушаясь допинга. Подкидывает от молчания. Тем более Линь встает и выходит. Молча.

В шоке смотрю в след. Передумал, что ли? Или все же я безнадежен?

Смотрю на рядом стоящую коляску. Сесть туда в силах, подняться не проблема. Но делать этого не стану, иначе вместо вновь назначенных десяти дней проваляюсь дольше.

Вбиваюсь головой в подушку. Казалось, в определенные периоды жизни, что самое страшной уже было: трагедия с аварией, сумасбродный отец, непонятные отношения с матерью. Много чего было. Боль от причиненной мерзости любимой женщине. Неизвестность о Кате.

Перебираю в памяти больные моменты. В который раз убеждаюсь: страшнее всего неизвестность и ожидание. Ты ни хера не способен изменить, особенно если зависим. Вот самый пиздец.

– Ярослав, – прерывает тяжкие мысли Линь. – Продолжим. – присаживается рядом. – Итак ваша спина может существовать, но недолго. Наша клиника использует вакцины, – достает пачку документов, кладет рядом. – Изучите, если интересно. Лекарство реанимирует вещество, что необходимо для поддержания нормальной жизни. Побочка есть. Скрывать не стану. Если попадете в счастливый процент, то все будет хорошо. В принципе, у вас неплохие показатели, иначе бы не рекомендовал.

Вот это предложение.

На лбу выступает противный липкий пот. Побыть кроликом, да? А если нет, что со мной будет?

– Так как катастрофа случилась на территории завода, они оплатят вам препарат. Я связывался со страховой кампанией. Все подтверждено.

– То есть сам бы не потянул?

– Боюсь, что нет. Очень дорого, Ярослав. Очень.

– И что посоветуете, доктор?

– Вам решать, – пожимает плечами. – Я не имею права советовать. Могу рекомендовать.