Текст книги "Измена. Забудь обо мне (СИ)"

Автор книги: Хелен Кир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Собираюсь, осторожно выхожу из центра. Немного стыдно за вспышку беспокойства. Ничего не поделать, я сейчас сам дух противоречия и максимальной взвинченности.

Пила валерьянку и ничего, чем ближе дата, тем сильнее одолевает страх. Не то, что прям изнемогаю и бесконтрольно трясусь, нет. Я же не дурочка. Переживаю. Вот и все. Успокаиваю себя каждый раз тем, что наконец-то увижу дочь. Ради такого можно потерпеть? Конечно, да!

Осматриваюсь по сторонам скорее по привычке.

Диана не встретит, придется добираться одной. Ничего страшного, у нее важное мероприятие. Она так долго к нему готовилась, одновременно нервничала, как доеду до дома. Я ее замучила. Или она меня своей бесконечной тряской. Еле выгнала на злополучную конференцию, строго-настрого приказав не волноваться и сосредоточиться на работе.

На улице красота. Несмотря на прохладу, хочется пройтись. До дома всего-то четыре остановки.

Придерживаю живот, медленно иду, наслаждаясь свежим воздухом. Чувствую себя немного отрешенно, никогда не думала, что беременность может поменять отношение ко всему. Все стало странно далеким, неважным.

То, что когда-то посчитала бы триггерным, обидным, все теперь мимо меня. Сергей в прошлом, смазано вспоминаю наш брак. Будто и не со мной было. Слава Богу он куда-то пропал, а я и рада. Есть лишь одно воспоминание, при котором в сердце больно екает. Когда-нибудь решусь купить маленький комочек, а пока не могу. А когда решусь, даже имя менять не буду. Назову так же – Хан.

Останавливаюсь перед ТЦ и решаю зайти. Поднимаюсь сразу на третий этаж, где много детских магазинов. И куда же мне идти как не в отдел для новорожденных. Я никогда не соблюдаю дурацкие приметы. Дома уже целый комод вещичек. Жизнь она, знаете ли, пострашнее всяких примет.

С удовольствием перебираю стопочки. Такое красивое все, от умиления слезы наворачиваются. Лепота! Рай для малышей. Набираю всего, что хочется. Забираю пакеты и ухожу, а то глаз уже лежит еще на одном костюмчике.

Пыхчу, тащу пакеты. Приду домой, Дианка опять смеяться станет, хотя сама покупает будущей крестнице не меньше. Думает не знаю, что организовала у себя потайную полку куда дополнительно складывает наряды. Смешная. Меня подкалывает, а сама тащит и прячет мешками.

Тяжеловато. Может зря пешком пошла. Все же еще пару остановок идти. Ставлю пакеты на лавочку. Садится не рискую. Холодно еще. Едва достаю телефон, чтобы вызвать такси, как слышу рядом.

– Не вредно ли в твоем положении тяжести таскать?

Тело простреливает током. Между лопаток начинает гореть немилосердно. Ноги становятся на секунду ватными.

Не оборачиваюсь. Не знаю, как реагировать. Только пульс предательски вылетает из допустимой нормы. Прыгает где-то между одеждой и кожей. Собрав все силы, делаю оборот.

В метре от меня стоит хмурый Яр. Брови собраны, челюсти как каменные. Под глазами отчего-то залегли огромные синяки.

– Привет, – вроде бы спокойно говорю.

– Садись, отвезу, – подхватывает пакеты, а мне остается лишь плестись за ним к машине. Ну правда сил нет идти пешком.

Встреча быстрая, стремительная. Не знаю, что и думать. Яр молча наблюдает, как вытягиваю ремень и пытаюсь пристегнуться. Потом нагибается в опасной близости, перехватывает замок. Вдыхаю запретный запах, по легким мигом распространяется самый разящий яд, забываю выдохнуть. Удерживаю в себе отраву, за веками, как всегда, рвет и детонирует. Яркие пятна собираются и жгут настолько, что против воли распахиваю глаза и тут же упираюсь в его горящий.

Яр так близко …

34.

Ее близость невыносима.

Заторможено моргаю, жру Алёнку визуально. Ожег ее кожей получается термическим в последней стадии. Варится все: покров, мышцы, мясо почти отваливается. Печет. И вместе в тем в эпицентре глобальной боли зарождается сильнейшее обезболивающее. Оно сука с наркотическим эффектом. Накрывает от тесноты, растаскивает.

Понятия не имею как поеду, потому что больше всего хочу взять за руку и прижать к своей щеке. Хотя бы немного подышать, набраться целебной силы. Мне пиздец как надо.

– Ехать нужно, – шепчет еле слышно, а я как баран стою, как вкопанный. – Яр, ты чего?

Ползу взглядом ниже. Аккуратный животик прикрыт свитером крупной вязки. Алёнка, заметив любопытство, кладет сверху ладошку и медленно поглаживает.

Сглатываю.

В голове шальная мысль: спросить чей или нет?

Больше всего на свете хочу знать. Никогда и ничем так одержим не был. Только теперь боюсь, что любой вопрос может оказать негативное влияние на наше общение. Оно и так с трудом налаживается. Я все еще дикарь и толком не отошел от травмы, она уязвима и по всем показателям рожать скоро.

Как беспокоить, я же не тварь конченная. А если спровоцирую чего, вовек же себе не прощу. Я теперь любой шаг по отношению к ней контролирую.

Но все равно … Я почти умираю от неизвестности.

– Минуту подожди, – прошу Алёнку.

Грабастаю пачку парламента и быстро выхожу из машины. С глаз ухожу, шарюсь около багажника. Жадно курю. Пиздец трясти начинает. Навылет!

Смотрю в одну точку. В целом мне все равно, кто отец, решение принято давно – кто бы не был батей … Короче, я все приму. Вот как есть, так и есть. И как родного любить стану. Приоритета нету, да и быть не может. Все изменилось. Главное – она. Все.

Назад возвращаться труднее. Немного не в своей тарелку ощущаю себя. Со стороны выгляжу, как минимум странно. Думаю, она удивлена. Хотя что тут выё … Я сам с себя поражаюсь.

Прямо бы в моменте забыл обо всем и начал с чистого листа. Меня вновь на шаг назад тянет, боюсь сесть и выпалить, о чем думаю. Как сдержаться? Это ж только мои желания, мечты, а не ее. Вцепляюсь в волосы, оттормаживаюсь как горелая резина автопрома, что служит уже года четыре и к чертям облысела. Торможу со свистом. Стоять, сука. Заткнись и ничего не говори.

Служи псом теперь. За все грехи тяжкие, что сотворить успел. Только так.

Ладно. Разберемся.

Алёнка беспокойно встречается со мной взглядом. Отражает мой фейспам легким недоумением. Терпеливо ждет.

– Сразу домой? – излишне газую с нервяка. – Никуда не надо больше?

Пусть скажет, что срочно надо в Копенгаген, я отвезу. Катастрофично не хватает ее присутствия в жизни, мне нужна ежедневная многочасовая капельница с Алёнкиным нахождением рядом. Иначе сдохну.

– Яр, – задумчиво сплетает пальчики, – может завезешь в еще один магазин для беременных? – мучительно краснеет. Я же плавлюсь от неизвестного чувства. Мне одновременно больно и сладко. Инъекции непонятной субстанции то возрождают, то убивают наповал. – Если нет, то извини.

Неправильно поняла.

Разворачиваюсь к ней и в минутной слабости прижимаюсь к подголовнику виском. У Алёнки в глазах сиюминутная тревога, аж вперед подается, но словно одумавшись отшатывается назад. Я вслед за ней, так резко отшатнулась. Успеваю выбросить руку и задержать удар затылком. Приложилась бы!

– Тихо, – держу за плечи, – удариться можешь.

И ток по ладоням. Разряды по венам. Ноги слабеют – жесть. У меня колени дрожат, когда такое было? С кем? Только с ней. Всегда. Всегда!

– Угу, – снова краснеет, аккуратно, стараясь не обидеть, освобождается.

Мгновенно поддаюсь. Важнее состояния беременной девушки нет ничего и не будет. Так что все, что пожелает.

Проверяю еще раз ремень на ней, смотрю, где находится магазин и наконец едем. За ездой спокойнее и увереннее, внимание переключаю и будто бы в себя прихожу. Даже спокойно разговаривать начинаем о том, о сем. Не трогаем только брата, нашу давнюю историю и на потом беременность откладываем.

Алёнка успокаивается окончательно.

– Наладил в Китае все?

– Как сказать, – задумываюсь, прежде чем ответить. – Наверное, да.

– Сервисы будешь продвигать?

– Продал.

– Что-о?

Она настолько искренне огорчается, будто сильно задевает. Но меня нисколько не удивляет, Алёна как никто другой знала, насколько мне важен бизнес.

– Так вышло.

Молчит. Задумчиво накручивает прядь волос на пальчик. Сосредоточено думает. Бровки нахмурила, губки бантиком. Такая милая. Такая беззащитная и нет прекрасней женщины на свете. Сжимаю крепче руль, я сейчас с ума окончательно двинуть. Ведет конкретно.

Губы колет страшно. Желание рождается из ниоткуда. Обрушается, как мгновенный ураган без всякой нарастающей.

Облизываю свои, чтобы хоть как-то охладить. Унять бы пожарище без вариантов. Я сейчас реально либо задохнусь, либо сдохну.

– Ой, – восклицает, хватаясь за живот.

Вытаращиваю глаза и практически встаю за рулем на ноги. Мечусь, затормаживаюсь, херачу с ходу аварийку.

– Что? – ору, как придурок. – Что? Началось?

– Толкается, – тихо шепчет, со страхом удивления не отводит от меня взгляд. – Ты чего? Она просто толкается.

Она … Она толкается … она!

Бл … ин.

Девочка.

35

– У тебя дочь?

Дурак ты, Яр. Это у нас дочь. У нас!

Хочется потрясти руками прямо перед его носом и ткнуть им же прямо в верхушку живота. Вылупи уже свои глаза и наконец узрей очевидное. Все орет внутри благим матом. А-а-а! Бесит-бесит-бесит. Догадайся уже, не унижай меня объяснениями.

– Да, – поджимаю губы. – Дочь.

– М-м.

Мне становится тесно. Душно. Разрывает каскад нахлынувших ощущений. Я не понимаю … Не понимаю? Он дурак?

Глажу живот, успокаиваю дочку. А егоза внутри будто ловит волнение и впитывает. Лупит куда попадет, никогда такого не было. Что ж за брейк исполняет, сгибаюсь, а потом пытаюсь расслабиться. Не до Яра немного становится.

Верчусь на сиденье, пытаюсь сползти пониже, чтобы расслабиться.

– Погоди, – отмирает Гордей. Наклоняется, откидывает спинку, я назад потихоньку отъезжаю. Проморгавшись, раскрываю глаза шире, а он рядом. Близко-близко. И назад мне никак, там твердость кресла мешает. – Так нормально? – ошалело сипит, рассматривая внимательнее, будто сейчас …сейчас …

– Да, – ответно хриплю. – Ты не мог бы немного, – дергаю головой, показывая, что нужно пространства больше, – ну-у … назад.

– Я? Да … Мог.

Стремительно отодвигается и я дышу. Судорожно набираю воздуха в легкие, запускаю вентиляцию на полную.

– Ш-ш-ш, – теряюсь во времени и пространстве, шепчу успокаивающе то ли себе, то ли Яру, то ли дочке.

Минут десять молчим, погруженные в свои размышления. Я постепенно успокаиваюсь, малышка тоже. Вынужденно себе приказываю – нечего из себя наизнанку выворачиваться, хватит.

А Ярослав вообще кажется и не дышит. Смотрит в одну точку. Лишь ресницы изредка падают и поднимаются.

– Алёна, – тихо спрашивает, – скажи мне. Какие планы на будущее?

Очнулся. Не видно по мне, да? Поеду в Ливерпуль. Только чемоданы возьму и покачусь. Да господи, что так все сложно. Понимаю, что мы сами усложняем, но по-другому никак. Никак! Упрямство – достоинство ослов. Истина известная, тут не поспорить.

Как все бесит. На языке столько ругательств, что страшно. Выматериться бы от души. Сидим, как два дурака.

– Родить нормально.

– А потом?

– Растить.

– Одной?

Шикарно. У меня же претендентов миллион. Дома по шкафам разложены в штабелях на полках.

– Ты видишь кого-то рядом со мной?

Завод внутри распрямляется в опасной стадии звонкого дзынька. Как сейчас стрельнет и наповал. Прикрываю глаза, отворачиваюсь. Я бы сказала ему, но мне обидно. Обидно!!!

Твердолобый недогадливый баран.

– Нет.

– Про Сергея подумал? – мрачно усмехаюсь.

Это первое что в запале приходит в голову. Если сейчас скажет, что да, точно тресну. Неужели в больных фантазиях где-то может подумать, что после всего приняла бы предложения бывшего мужа? Что он вообще тогда хорошего обо мне может думать.

– Нет. Но …

– Все. Я сказала, что одна. Мне никто не нужен. Как твоя Тата?

– Смешно, – сатанеет на глазах. – Как видишь ее тоже рядом нет.

– Но … – усмехаюсь.

Один-один. Вот так. Тем же оружием в ту же рану. Я тоже укусить могу, несмотря на уязвимое положение. Так что язык и мысли пусть держит при себе.

– С Таткой давно история закончена, Алён. Почти сразу.

– А что так? – с давно забытым чувством подначиваю.

– Непонятно, да? Не знаешь, что стало причиной?

– Угу. Все, Яр, хватит. Воспоминаний достаточно.

– А мне нет.

– А мне да!

Бешено сверлим друг друга, сейчас дыры пропорем. Вокруг нас полыхает, звенит и гудит. Еще немного и рванет. Давно забытое чувство наполняет, мы падаем в прошлое. А там жесть! Все единой картинкой неразрывной проносится перед глазами, оживляет так ясно, что хоть караул кричи.

Я снова никому и ничему не верю. Все слова в никуда. М-м-м! Как же они меня довели. Один маньяк дурацкий, который преследовал лишь одну цель, а другой предал и сбежал. Одна я дура наивная. Все суетилась, счастья искала, влюбилась и думала, что Гордей все же настоящий.

Самое ужасное, что я его и теперь … Ах, что ты будешь делать.

– Кто отец?

– Знаешь что! Не надо такие вопросы задавать.

– Кто отец?

– Граф, мать его, Калиостро! Доволен?

Сгребаю вещи и дергаю ручку на двери. Не успеваю отщелкнуть замок, как Гордей разъяренным змеем бросается и блокирует выход. Лицо искажается, я слышу скрип зубов и глухое рычание.

Подавив стон, возвращается в свое кресло и побледнев вжимается головой в фиксатор. На лбу выступают крупные капли пота.

Пугаюсь. Забываю о дурацкой ругани. Бледнею так сильно, что сама чувствую его боль. Боже … Да наплевать на разборки, не могу понять, что с Гордеем сейчас творится. Он белого цвета, даже синюшного, лицо искажено, губы серые.

– Ярик? Тебе больно?

– В бардачке герметичный шприц с лекарством, вколи в бедро.

Без слов лезу, тороплюсь как могу. Вскрываю упаковку, не думая вкалываю. Впрыскиваю лекарство. Гордей почти не дышит. Тревожно замолкаю, жду. Яра отпускает лишь минут через пятнадцать.

– Напугал? Прости.

– У тебя проблемы со здоровьем?

Молчит. Скрипит зубами и кусает губы в кровь. Осторожно дотрагиваюсь до пальцев, сжимаю, немо говорю, что мне надо знать. А сама молюсь, пусть скажет. Пожалуйста, пусть признается. Ведь мне не все равно!

– Теперь да.

36.

Как бы не хотел сдержать боль, но она прорывается. Линь предупреждал. Спазм можно снять только в компклексе. А я забыл таблетки дома. Добраться сейчас без проблем до подъезда Алёны не выйдет.

Превозмогая боль, прошу.

– Я в порядке. Просто иногда бывает. Сейчас все отлично. Прости, что напугал. Есть просьба, нужно заехать ко мне ненадолго. Не против?

Давай же. Разреши мне. Пожалуйста!

Алёна мнется, хлопает ресничками. Беспомощно пожимает плечами. А я горю. Как шмаль последней пробы, тлею и пыхчу. Только не снаружи, внутри. Меня привычно скручивает в засохший крендель. Теперь каждый раз так. Отличие в том, что в кашу ощущений покореженность тела стремительно добавляется.

– Яр, я спешу. Мне нужно еще в одно место забежать.

– М-м.

– Ты можешь ехать, – торопливо добавляет. – Сама доберусь, здесь недалеко. Вот только, – поворачивается, пробирает внимательным взглядом на дне которого плещется тревога, – ты точно сам доберешься? Не больно?

Признаюсь не потому, что реально боль есть, мне очень хочется побыть с ней еще.

Окутала меня, опутала сетями невидимыми, да и видимыми тоже. Неоспоримая истина. Каждый раз теперь мне мало ее. Даст подышать немного и опять голодаю. Загибает судьба за ошибки, наказывает. И казалось бы, что проще сейчас расставить все точки.

– Больно. Без тебя не справлюсь.

– Что нужно сделать?

– Поехать со мной и помочь.

Вот так в лоб! Разложить все и пойти дальше. Желательно вместе.

– Да? Ладно …

– Если не трудно.

– Не трудно.

Задавать и ждать ответов больше не планирую. Завожу авто, сразу направляюсь домой. Всю дорогу едем молча. Я ничего не говорю, потому что боль усиливается, а Аленка сосредоточенно думает.

Когда у подъезда глушу мотор, она также сидит, устремив взгляд в даль.

Сгребаю с заднего сиденья мешки. Один из них рвется. На поверхность сыплется яркая детская одежда. И все бы нормально, но меня выносит от мягких вещичек. Никогда с таким не сталкивался, а сейчас ловлю шоковый триггер.

Розовые ползунки вгоняют в состояние потрясения. Трогаю ткань … Мягкая …

В чертовой мышце начинает нестерпимо трещать и щелкать.

– Оставь их, – просит Аленка, – мы же быстро вернемся.

– Хорошо.

Она спокойно идет вслед за мной. На подъеме подъездных ступеней вынужденно беру за руку, нужно помочь подняться. Ворую возможность прикосновения нагло и жадно. Запаковываю нежную ладошку в своей и уже больше не отпускаю до самых дверей.

– Оу, – выдыхает после того, как заходим, – тут все изменилось.

– Да.

Завожу ее сразу в кухню, по пути прикрывая дверь в комнату, где занимаюсь. Там нечего смотреть. Пахнет потом, отчаянной борьбой и частично безнадегой.

– Может что-то хочешь? – внимательно смотрю. – Проголодалась?

– Ты долго? – складывает руки на животе.

Она спокойна. Безмятежна и вроде бы как не нервничает, а меня противоположно кроет. Настолько, что частично о таблетках забываю. Ловлю себя на том, что сейчас больше всего хочу ее прижать к себе, обнять и хоть немного забыться.

– Нет. Дай мне минут двадцать.

– Да. Я подожду.

Ухожу в спальню. На тумбочке лежит мое лекарство. Оно всегда здесь. Распаковываю блистер, заглатываю положенную дозу, со стоном падаю на кровать. Нужно пять минут, чтобы подействовало.

Жду, когда отпустит. Немощным при Алёне появляться не хочу. Сквозь дробную пульсацию улавливаю легкие шаги, слышу тихий скрип дверей. Она зашла туда?

Не выждав время, морщась, поднимаюсь. Тихо выхожу из спальни. На пороге тренажерной стоит, смотрит на все приблуды, прикрыв ладошкой губы. Алёна меня не видит. Облокачиваюсь, смотрю что будет дальше.

Она проходит во внутрь, я следом. Алёнка настолько увлечена, что не замечает абсолютно ничего. Застываю у раскрытой двери, наблюдаю. Выводить ее оттуда смысла нет. Все равно все увидела.

Перебирает массу лекарств на столе. Трогает снимки спины. Пугается упаковок со шприцами. Бессильно взмахивает руками. А потом рассеянно смотрит на спортивные снаряды.

– Боже мой … Не может быть …

Шепчет, сжимая кулаки. Мне невыносимо смотреть, как она варится в соку жалости ко мне. Все что угодно, только не жалость. Делаю шаг, чтобы успокоить и вывести ее отсюда, как она снова торопливо идет к столу, хватая снимок. Внимательно читает описание, шевеля дрожащими губами.

Теряю терпение. Не хватало, чтобы она так расстраивалась.

В два шага преодолеваю пространство, выхватываю пленку и беру за руку.

– Идем.

– Подожди, – вырывается. Чтобы не навредить сразу отпускаю. – Яр, когда это случилось, м?

– Все позади.

– Когда это случилось, ну? Почему ты сразу не сказал? Что это все здесь … Уколы. Таблетки. А?

– Хватит волноваться, – улыбаюсь, успокаиваю, потому что очень боюсь за нее. – Я в порядке.

– Это ты называешь в порядке? – обводит рукой вокруг.

– Мне намного лучше, – рявкаю из-за того, что Алёна не глядя и не разобравшись приписала меня сразу к беспомощным. – Я хожу, езжу. Что еще нужно?

37.

Он врет. Не может у излечившегося человека быть столько всего. Агрегаты эти … Да они жуткие! На пыточную похоже.

В голове несутся кадры, как он тяжело наклоняется, как при соприкосновении спиной с жестким морщится. Как иногда замирает и по лицу катятся едва уловимые судороги. После всего бисеринки пота градом рассыпаются.

– Рассказывай.

Говорю неопровержимо твердо. Спешить больше некуда. Можно уже раз и навсегда по-человечески объясниться, а? В голову закрадываются страшные подозрения. Я уже не знаю, что думать.

Мне нужно знать. Подхожу к нему вплотную. Яр невольно дергается, зрачки мерцают, как закопченное стекло. Тускло и по-адски завораживающе. Он как демон со сломленными крыльями. Падает, а сам меня обгорелыми крыльями закрывает.

Меня обескураживает сильнейший порыв эмоций, что идет от Гордея. Боюсь сметет и не заметит. От бешеной энергии не могу сконцентрироваться, бомбит вокруг. Чтобы отвлечься, отвожу глаза.

В квартире Яра отсутствует прежний лоск. Все скупо, по-спартански. Куда пропали картины со стены? Я точно помню, что они были здесь. Вот на этом месте, где теперь светлеют обои. Что за ерунда?

И вообще такое ощущение, что имущество с молотка ушло. Все неживое, казенное стало.

Яр молчит. Словно почувствовав немое изумление, отходит чуть дальше, засовывает руки в карманы, только я вижу, как ткань вздрагивает. Ну не молчи. Я же не хрустальная, всего лишь беременная, черт побери! Сейчас важнее того, что с ним случилось нет ничего. Мне не все равно. Желание неопровержимо давит, провоцирует. В раздражении мечу взгляды полные нетерпения.

Неужели не понимает, что я готова выслушать. Понять и сделать хоть что-то для него?

– Нечего говорить, – нехотя выцеживает слова. – У меня все нормально.

– Яр! – повышаю голос. А потом, задохнувшись, выворачиваю шею. Запрокидываю голову и стараюсь дышать ровно. Пережив не самую приятную минуту, гневно приказываю. – Мне надо знать. Расскажи.

С секунду зависает. Мечет гром и молнии. Они немые, от этого становится жутковато. Темнеет на глазах, будто выше ростом становится. Под прицельным вопросом не сгибается. Да разве от Гордея другого ждать было можно?

Понимаю, что мало чего добьюсь. Бормочу под нос «хорошо» и срываюсь к столу. Хватаю снимки и все, что под руку попадется. Несусь к Яру, сую прямо под нос.

– Травма спины! Травма! Там иероглифы. Думаешь, я дура и не понимаю, что ты там лечился? Была операция, да? И не одна? Так? Вот, тут еще на русском приписка, – из пачки выпадают листы. – Тут писанины на книгу хватит. Что это такое? А?

– Успокойся! – рявкает и аккуратно вытаскивает кипу. Бросает на рядом стоящий снаряд с низкой лавкой. – Что было, то прошло.

Ах, так! Не хочет. Значит. Растерянно хлопаю глазами. Микс эмоций непередаваем. Хочется наорать на него, прокричаться как следует, а потом вытрясти горькую правду. От беспомощности в моих глазах слезы. Чурбан! Как был, так им и остался.

Яр не спускает с меня настороженный взгляд. Он бережет каждое движение, каждый порыв. И когда готова бессильно отступить назад, вдруг обнимает, осторожно прижимая.

Покачивает, поглаживает волосы. Тихо шикает на ухо, призывая молчать, но я не могу. Обхватываю ответно. Не понимая на что надеясь, обхватываю спину и прощупываю, что-то ищу. Глажу, прикладываю руки. Повреждения ищу. Их нет. Спина гладкая, ровная с виду.

– Исследуешь? – болезненный смешок прорывается в ухо.

– Мгм, – подтверждаю.

– Нашла что-то?

– Ищу, – мну спину, сосредоточенно трогаю.

Стена, выстроенная нами же со времени того момента, когда застала его с другой постепенно рушится. Падает и исчезает. Не совсем, конечно, пыль оседает противно и едко. Синхронно стараемся ею не дышать.

– Я скучал.

– Мгм.

Пусть что угодно говорит. Трогаю. Вот тут что-то … А-а, показалось.

– Сложно представить, да? – на мгновение отрывается, а потом снова обнимает. Тихонько поворачиваюсь боком, потому что дочке на нравится, что ее плотно прижали. Яр тут же подстраивается. – Это правда, Алён.

– Давай не будем?

Не хочу портить момент.

Он настолько зыбкий, что страшно. Вдруг снова все упадет и разлетится как карточный домик.

– Как раз будем. Когда еще представится.

– Ты серьезно? Переводишь разговор со здоровья в плоскость прошлых отношений?

– Не надо так. В вышку перевести хочу.

– Яр, не поздно ли нам?

– Нет. Я приму все, что бы ты не дала мне. Ребенка тоже.

– Вот как? Готов взять чужого ребенка на свои плечи?

Прищуриваюсь. Как дура провоцирую, да. Понимаю, что идиотничаю. Казалось бы, вот скажи и вся недолга, но не могу пока. Язык заклинило.

В глазах Яра ни капли сомнения.

– Да. Не проблема.

– Скажи, ты совсем ненормальный?

– Кажется, да. Иначе удержал бы тебя еще тогда.

– И ничего не смущало никогда?

– Смущало. Но повторяю – я готов нести за вас ответственность.

– М-м.

– Попробуем?

– Заново начать?

– Да.

– Мне рожать скоро. Когда пробовать?

– Не проблема. Я буду рядом.

– Хватит переводить разговор. Я говорю о твоем здоровье.

– А я о нашем будущем.

– Нас больше нет, Яр.

– Есть, Алёна. Конечно, есть.

Между нами лопается звенящая струна. Вибрирует так звонко, что становится осязаемо больно. Вскидываю голову, чтобы еще раз посмотреть в глаза тому, кто причинил нестерпимую боль, но едва столкнувшись, понимаю, Гордей горит заживо. Также как и я.

– Я тебя люблю. Понимаешь? Несмотря на сломанные крылья, обещаю, что всю оставшуюся жизнь любить буду еще крепче.

38.

Он прижимается лицом. Так нежно соприкасается, что едва на ногах стою. Признался, да … Признался …

Спирает дыхание. Чертово кислородное голодание, я когда-нибудь без воздуха останусь. Что ж такое. Мало того, что гормоны шпарят, так еще и признания с ног сбивают. Где взять шанс доносить дочку нормально, когда ее папа такое выкидывает.

За зажмуренными веками салюты рвутся, я дрожу как будто под током стою. Любит. Он сказал, что любит …

И потом – еще крепче … Ох, боже.

Я ждала. Да! Ждала такую минуту, тысячу раз себе представляла. Думала, как поведу себя в моменте, что отвечу. Конечно, мечтала, что все не так будет. Найду гордость, накопаю и скажу, а вот я чего достигла теперь. Смогла без тебя и жалей теперь обо всем, что не удержал, а я зефирная королева.

А на деле?

Стою и умираю от любви. Пылаю до слез.

– Алён, – горячий шепот сражает напрочь. Я таю и плавлюсь. – Можно поцелую?

Вся краска в лицо бросается. Градусы в комнате после распаляющего шепота на несколько поднимаются. Яр так проникновенно шепчет о любви, клянется и просит прощения за все-все. Я слышу, но воспринимаю через раз. Его близость разум отнимает. Понимаю, как я соскучилась.

Ничто не стерло воспоминаний о нем, как бы не прятала в темный угол. Как бы не изживала и не гнала. Я люблю его. Так сильно, что внутри ломается. Какой бы сильной не казалась, как бы не держалась и все прочее – он мое все.

– Можно, – едва слышно отвечаю.

Короткий выдох обжигает.

Гордей нежно ведет пальцами по скуле, уходит в точку за ухо и нажимает на что-то. О-о-о, сносит в прямом смысле слова. Так мне пленительно и чувственно. Неприлично … А-а-а … Непр …иличн-но-о-о … Так себя вести … Беременной женщине … Боже … что он со мной делает!

– Не забывай обо мне больше, – прижимается губами к моим.

Мы вибрируем и распадаемся в потрясающей близости. Нет, это не секс, это выше. Это проникновение на ментальном уровне. На молекулярном. Соприкасаемся лицами, верхними слоями друг в друга проникаем, смешиваемся.

– Ты обо мне не забывай, – ответно прошу. – Я больше не смогу вынести. Яр. Ярик …

Мой голос едва-едва слышен, звуки на краешках губ ловит Яр. Принимает.

– Никогда. Никогда …

– Не забуду.

В два голоса говорим.

И как только пробивает вышкой, нас одновременно обсыпаем дрожью. Одновременно запаковываемся в объятья друг друга. Растворяемся.

– Прости, – вырывается у него.

Поднимаю взгляд, на лице Яра такая страшная мука. От жалости и понимания его раскаяния рвется струна внутри. Поднимаю пальцы и касаюсь мужественных упрямо сжатых губ. Гордеев вздрагивает мощно, сильно. Тут же ответно прижимается, целуя каждый.

– Простила.

– Я тебя люблю.

– Тебя люблю.

Он подхватывает меня на руки, я словно просыпаюсь. Первое что приходит в голову – травма.

Шикаю, злюсь на его дурацкую безответственность. Волшебство мига рассеивается, остается суровая реальность. Яр молча тащит меня к дивану. Сажает на колени, не отпускает ни на секунду.

– Как ты можешь так поступать? – выговариваю, как неразумному дитю. – Ну что же ты делаешь?

– Подожди, – серьезно отвечает. – Ален, я хочу спросить.

– Отвечу.

– Позволь мне прежде, – не спрашивая кладет руки на живот. От неожиданности немного пытаюсь отодвинуться, но он не дает. – Это мой?

Не этого ли я хотела, м?

Но разве не настал тот момент, когда я могу расставить все точки над «и».

Не догадываются парни о таком, им надо прямо в лоб. Так по всем показателям выходит. Сколько не вуалируй и не ожидай, бесполезно. Не дотумкают.

– Твоя.

Яр судорожно сглатывает и закрывает руками лицо.

– То есть я был придурком, так?

– Выходит, так.

– Дай мне минуту.

Он отходит к окну и стоит так минут десять. Я же на звенящем нерве балансирую. Сегодняшний день меня вынес из тела. Волнение и стресс, как не крути. Откидываюсь на спинку, понимаю, что вдруг стало все не так. Ну так … прям что-то …

Внезапно становится мокро.

Живот сжимается и будто становится меньше.

– Ярослав, – растерянно шепчу, поднимаясь с дивана.

– Что? Алён …

– Я, кажется, рожаю, – таращусь на лужу около ног. – Ярик, я рожаю-ю!

39.

Алёна беспомощно цепляется мне в руку. С ужасом смотрит на мокрое пятно под ногами. Оно все расползается. Да сколько там этой воды?!

Хватаю ее, прижимаю к себе. Шепчу разную тарабарщину, лишь бы успокоилась. Алёнка тихо пищит и не думает меня отпускать. Ответно держит. Ей страшно. Ей так страшно, что у меня глотку камнем перехватывает. Забываю обо всем: о спине, о том, что все тайное на поверхность всплыло, об эмоциональном ступоре. Цель одна – спасти, укрыть, помочь.

Все что угодно, только бы не боялась так.

– Яр, – хватает за ворот, – не бросай меня.

Глаза распахнутые, испуганные. Сердце затапливает. Оно блядь удивительно переполняется, сейчас треснет и разорвется, столько там всего вмещается.

– Тихо, – аккуратно спускаю вниз, обхватываю лицо, вытираю слезы. – Я с тобой. С тобой.

– Страшно, – голос на сип срывается. Хватается за мои руки, сверху и через кожу передается ее надежда, что я буду с ней. Да, конечно, буду. Теперь ни на минуту не оставлю. – Надо забрать сумку.

– Какую?

Туплю. Какая сумка? Документы где?

Вспоминаю, что у меня должны лежать дубликаты договора. Обязаны по ним принять, если вдруг у Алёнки нет с собой.

– Я собрала для роддома. Там много, что нужно. Фен, полотенца, пеленки, ватные палочки.

– Алёна, – несмотря на ситуацию, становится немного смешно.

Она не моргает, будто замерла.

Какой фен? О чем моя детка говорит? Но лишь взглянув на нее, понимаю, настолько в шоке, что перечисления вполне себе нормальные. Отгораживается может так, я ни хера не соображаю в психологии беременных.

– Алёна, документы с собой?

– Какие?

– В роддом. Сумка не проблема, я привезу.

– Не уходи! – снова мертвой хваткой цепляется. – Не оставляй меня.

– Нет-нет, я никуда, – глажу и жалею. – Где твоя сумка?

Тихонько пищит.

Продирает морозом, надеюсь роды не начнутся с минуты на минуту. Аккуратно кладу ее на диван, а сам копаюсь в недрах в надежде найти карту или что там у них бывает. На счастье, пачка лежит сверху. Есть!

– Родная, – сажусь перед ней. – Сейчас ты успокоишься, и мы поедем в центр. Дыши. Все будет хорошо.

– Да, – морщится и кладет руки на живот. – О-о, что же такое?

– Что? Больно? – с волнением поглядываю на нее.

Твою мать, ну, пожалуйста, дотерпи до доктора. Я же сдохну, если придется роды принимать.

Хочется сунуть башку в раковину, наполненную льдом. Прийти в себя, понять как дальше. Надо уговорить Алёнку встать и дойти до машины. Надо блядь что-то делать!