Текст книги "Измена. Забудь обо мне (СИ)"

Автор книги: Хелен Кир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

– Терпимо. Ярик, не уходи далеко.

– Да здесь я. Короче, вот что сделаем. Давай потихоньку вставать, надо ехать. Где твой телефон?

– Вот.

– Как доктор записан? – копаюсь в трубе в поисках контакта.

– Александр Иванович. Так и записан.

– Понял, – беру за руку, ласково перебираю пальчики.

Сажусь на пол и набираю дока. Слава богу принимает вызов мгновенно. Коротко задает вопросы. Я делаю все, что он мне говорит. Без лишних телодвижений, все по факту. Алёнка замолкает, вслушиваясь. Доктор успокаивает, объясняет, что сию минуту никто не родит. Оказывается, это долго.

Меня продирает дрожь. То есть она будет вот так да … Мучится и плакать? Не, ну это ж пиздец.

Глядя в глаза своей женщине, задаю главный вопрос Александру Ивановичу.

– С ней можно?

– Что именно?

– С ней? В палату и потом на роды?

Алёна округляет глаза и на миг забывая о волнении начинает возмущаться. Но мне плевать. Ей страшно, больно, а эмоции от смущения. Твердо отвожу ее руку, срываю попытки вырвать телефон, грозно шикаю, прикрывая динамик.

– С тобой, сказал! Все!

– Ты там в обморок упадешь? – тоже грозно шепчет. – Я видела в роликах, как отцы падали. И потом … Потом … не могли с женами … Вообще!

– Значит, хуевые это отцы!

– Дурак!

– Док, выезжаем.

Окончательно ломаю сопротивление. Уговорами поднимаю Алёнку, подхватываю ее сумку и едва заперев квартиру, спускаюсь вниз. Укладываю на заднее сиденье, наказываю чтобы не боялась. Сейчас доедем.

Алёна покорно ложится, тихонько причитает. Я взбудораженный и немного ошалевший. У меня дочка, да? Сейчас будет. В смысле через сколько-то времени. У меня дочь! Дочь!!!

В угаре завожу тачку, еле трогаюсь, боюсь вред причинить. На повороте в зеркале мелькает знакомая машина. Не обращаю внимания, но что-то цепляет по сердцу. Еще раз поправляю обзор и замечаю, что за рулем Серый.

Тебя здесь не хватало!

40.

Не думала, что роды так больно. Дети – это прекрасно, но глаза каждый раз как у совы из Винни Пуха. Все время на выкате и хочется что-то лопотать бесконечно. Лежу, уставившись в потолок. Вся мокрая и испуганная. Успокаивает лишь присутствие Ярика.

Несмотря на нарастающую боль, морщусь от досады. Начала его так называть – Ярик. Он целый Ярище! Мне спокойнее с ним. Он такой уверенный с виду, а я растерялась. Гордеев ведет себя так, будто знает весь процесс. Прямо кремень, а не мужик.

Яр ведет медленно, но уже хочется попасть скорее в больницу. О-о-о, все только начинается. Снова начинаю паниковать с волной схватки. Дальше что будет? Сжимаю свитер на животе, скулю сквозь сжатые зубы. Помню, дочка все чувствует, она не должна волноваться. Дышу. Размеренно и глубоко.

Схватки не такие сильные, пока можно относительно пережить.

– М-м-м, – ною больше для профилактики.

Ныть ною, а все равно замечаю, как у Яра немножко подрагивают руки. От напряжения, наверное. Волнуется вдобавок, а тут я еще сопли развела. Он сильный. Он громада. Он кремень. Гордей со всем справится. Нечего беспокоиться даже если все пойдет не так.

Организм дает передышку, я начинаю успокаиваться. И через какое-то время становится стыдно. Что я истерю, м? Не умру же. Все будет хорошо. Зато дочку увижу. И вообще счастье наступает, Гордей теперь знает об отцовстве. Наладится все.

– Ай!

– Аленка, ты как?

Яр беспокойно вертится. Просовывает руку между кресел, мимолетом гладит по ногам.

– Не вертись, – наказываю строго, позабыв о дискомфорте, – за рулем же.

– На светофоре, – отрезает и все равно еще раз лезет в пространство.

С тревогой смотрит, взгляд мечущийся и беспокойный. Я же в свою очередь думаю, что ему может быть больно. Таскал меня на руках. Спина же … Ведь только приступ сняли, еле-еле до его квартиры добрались. Безответственный! Досадливо хмурюсь. Больше не позволю!

– Развернись, – пытаюсь командовать снова, – позвоночник, – мягче поясняю.

– Что ему будет, – отмахивается, не спрашивая, кладет руку на живот. – Как там? Дочка нормально?

Прекрасно. Если бы я знала. Но Яр ждет ответ.

– Наверное, хорошо, – пожимаю плечами. – Она затаилась.

– Почему? – брови летят вверх. – Почему она притаилась?

– Ярик! – приподнимаю голову. – Успокойся. Нам уже сигналят.

– Подождут! Что там? Шевелится?

– Шевелится, – сквозь зубы цежу, хотя знаю, что ребенок уже лежит в одном положении и какие тут шевеления. – Едем уже. Иначе сам роды будешь принимать.

Позади нас разрывает пространство звук многочисленных сигналов. Кажется, мы проезд загородили. Гордею все равно. Он внимательно рассматривает меня, ищет одному ему известные знаки, которые должны будут убедить его, что со мной все более-менее.

Шикаю на него, теряя терпение. Нет, ну боюсь же. Впервые рожаю, откуда знаю, как там может быть на самом деле.

Яр беспрекословно жмет на газ.

– Может хочешь чего-нибудь?

Вопрос прилетает неожиданно. Сквозь страдания прорывается неадекватный смешок.

– Например?

– Есть? Пить?

Не выдерживаю, болезненно хихикаю. Нашел время предложить. Гордей поворачивается и разводит руками, типа, поддерживаю как могу.

– Яр!

– Не ори, я не знаю, чем тебе помочь просто. Как облегчить? Как у вас там женщин бывает?

Оправдывается. Я ценю правда, но блин, можно мы уже молча немножко поедем. Молчу, вздыхаю.

– Не знаю. Первого рожаю, ничего так?

– Алёна, не злись. Волнуюсь, понимаешь?

– Из нас кто-то один волноваться должен.

– Так не бывает.

– Ты главный, вот и терпи. Ты мужчина. Я кричу, ты говоришь, что все будет хорошо.

– Все будет хорошо.

– Вот! – назидательно нудю. – А-ай! А-ай!

– Ебтвоюма-а-ать ….

Меня вжимает в спинку. Мчимся быстрее. Пытаюсь отключиться от дороги. Пережидаю время, тупо жду, когда приедем на место. Слушаю Яра, он рассказывает, что все будет нормально, что еще немного и осталось потерпеть еще крошку.

Меня беспокоит одно, почему так все быстро развивается. Я же читала, что интервал меняется с периодичностью, а у меня скорость возрастает не так как должно быть.

Яр останавливается у входа, коротко объясняет ситуацию и нас пропускают. А потом начинается суета. Меня ведут, забирают вещи, все как во сне. Сжимаю ладонь Гордея, он подхватывает под поясницу и так смотрит. В глазах печаль, тоска, беспокойство и … страх?

– Спокойно, папаш, – забирает меня персонал.

– Я спокоен, – не отрывает от меня взгляд.

– Валь, накапай ему валерьянки.

– Не нужно.

– Надо. Роды партнерские?

– Да.

– Тогда пей! О-о, папаш, на стенку не заваливаемся.

Беспокойно выворачиваюсь на каталке. Яр держится за голову и сдавленно мычит. Ему снова плохо. Коктейль лекарств и волнение оказались бомбой замедленного действия. Позабыв о себе, с тревогой зову Гордеева.

– Не заваливаюсь. Голова закружилась.

– Он таблетки принимал, – бросаюсь в объяснения. – Аккуратнее с ним, пожалуйста! Яр после операции вообще-то.

– Да нормально я! – взрывается он и все дружно замолкают.

– Проходим сюда. Папаш, переодеваемся, вот стерильное все.

Меня тоже приводят в порядок. Боже … Боже …. Что за зверские клизмы … Мужественно переношу последствия экзекуции, а потом заползаю в предродовую.

– Алёнка, – в два шага пересекает палату, – иди моя девочка, вся бледная.

– Тебе лучше? – беспокойно уточняю.

– Да, дали что-то еще. Нормально.

Шагаю к нему в объятия.

41.

В голове хлам, как на неубранном чердаке. Столько всего … О себе не думаю, о девочках волнуюсь. Таращит так сильно, что едва справляюсь. Слабость не показываю, не моё это. Надо быть незыблемым. А то Алёнка и так мечется.

Успокаиваю. Нежу и лелею. Хожу за женщиной своей, как привязанный. Я так рад, что не трогаем сейчас ничего из болючего прошлого. Не до этого.

Между только пласт настоящего ширится, пухнет, становится осязаемым и очень реальным. Алёнка то ходит, то стонет, то на кровать боком присаживается. Все делает на автомате, но без конца блюдет правильно ли. Держится за меня, как за якорь. Предлагал на руки взять, отказывается. Переживает за спину. Я за нее, она за меня. Вот такое единение.

– Не бойся, – глажу, – я с тобой.

Весь наизнанку сейчас. Растаскивает от беспомощности и бьющей под дых оглушительной нежности. Глажу по влажным волосам. Она, вздохнув, прижимается к груди. Обнимаю, покачиваю немного.

– Да не боюсь, – бормочет в шею, – страшно только.

Тщательно стираю улыбку. Такая милая, сил нет. Кроха моя, родная, беззащитная перед рождением. Никогда не думал, что все именно так. Да я и не задумывался, а сейчас распирает. Как не любить после такого еще сильнее. Девочки через жесть проходят, а мы принимаем как должное. Не, нельзя. Им больно и страшно.

Я тихо восхищаюсь своим потрепанным бойцом в широкой сорочке.

– Алёнка, сядь-ка поудобнее.

– Зачем?

– Дай волосы переплету, – разворачиваю, – все выбилось. Неудобно же.

– А ты умеешь, что ли? – ревниво царапает взглядом.

Вздыхаю.

Нашла время. Пожимаю плечами, не умею, конечно, но кто же тебе признается. Молча усаживаюсь, забираю в плен ее волосы. Прочесываю пальцами и формирую незатейливую косу. Ничего сложного нет.

– Не туго?

– Нет, – выпячивает губу.

Ясно. Понеслось! Обхожу, присаживаюсь на корточки. Тянусь поцеловать в дрожащие губешки. Звонко чмокаю.

Не знаю, что переклинило. Чувствую успокаивать надо. Заглядываю Алёне в глаза, она отводит и хмурится. Целую пальчики, ласково сминаю.

– Как вышло, так и вышло, ты первая кому косу плету, – и это правда.

– Да-а?

– Да!

– Ладно, – нехотя тянет. – А-а-й …

– Опять? – подскакиваю к ней.

Страдающе шепчет. Да моя ты девочка!

Качаю ее, пока не вызывают из палаты. Хорошо, что Алёнка немного успокаивается. Даже пытается подремать. Медсестра подозрительно смотрит и прикрывая дверь говорит на ухо.

– Ярослав, не знаю, как сказать. Там еще один папаша пожаловал. Говорит, что он отец не вы. Что это такое-то? Он скандалит. Мне полицию вызывать?

В бессильном изнеможении упираюсь головой в стену. Начинает бомбить.

Заебись. Нашел время, когда приехать. Вот сука! Только успокоились все. А-а-а, блядь! Сейчас точно расшибу рожу в мясо, не посмотрю, что мой брат. Че надо еще, ведь понял, что без вариантов, когда ко мне приезжал. Я ее верну себе. У нас будет ребенок Какого хера?!

С трудом уталкиваю в комок прущую агрессию. Ебашит на максимум, как утрамбовать-то, она назад распружинивает. Заливает кипятком, начинаю бурлить. Пузыри лопаются и взрываются со страшной силой.

Выдыхаю несколько раз мощно, медсестричка в сторону отскакивает, подозрительно косится.

– Извините. Нет, я разберусь. Перехватите мою жену, пожалуйста. Я ненадолго. Я очень прошу не бросайте ее ни на секунду.

– Так у вас контракт, – кивает согласно, – конечно, посижу.

«Мою жену» вырывается легко и непринужденно, даже не циклюсь, слегка удивляюсь. Уговорю же на замужество? Конечно да.

Шагаю по длинному коридору. На подходе в холл останавливаюсь на секунду. Хочу лишь вдохнуть. Не успеваю, уши режет крик. Орет сука. Скандалит жестко, только какое право имеет не понятно. Придурок. На всю больницу ревет, как собака в капкане. Стремительно шагаю и рву на себя дверь.

– Ты что здесь забыл? – бросается на встречу. – Что ты с ней рядом делаешь?

– Заткнись, – шиплю на него, давлю лбом слету. Скашиваю взгляд, испуганная регистраторша стоит с трубкой наперевес. – Выйдем.

Продолжаю давить. Рожей озверелой придавливаю морально, и он сдувается.

Рву из-под себя, надо дожать иначе бесполезно. Хватаю за ворот, встряхиваю. Как на последнем стердауне глаза в глаза сверлю. Кожей ощущаю, что мой последний бой за Алёнку выигран будет безоговорочно.

Я реально заебался ее терять. Сейчас тот момент, когда все станет на свои места. Она моя!

– Не надо, – выдыхаю предупреждающе.

– Хуй там, – скалится в ответ.

– Я сейчас полицию вызову, – повышает голос женщина, потрясывая трубой как знаменем.

Не обращая внимания, продолжаю выговаривать.

– Выходи, Серый. Ведь загребут в участок. Быстро.

Прикладываю неимоверные усилия, чтобы вытащить брата на улицу. По пути делаю знак рукой регистраторше, что типа нормально, сейчас разберусь.

На улице Серега вырывается и грозно нависает. Отталкиваю.

– Тебе здесь делать нечего.

– А тебе есть что? – психует.

– Серый, хватит. На хера спектакль? Ты же знаешь, что Аленка от меня беременная.

Молчит. Возразить нечего. Который раз поражаюсь жажде денег. На все идет сучоныш. Ведь за этим сюда приперся. Его больше ничего не интересует. Алёнка ему тоже не нужна. Ему нужна бессловесная раба с отпрыском.

– И что?

– Ничего. Моя это дочь.

– Дочь?

– Да, дочь. Тебе же сын был нужен?

Скисает. Отходит, сыплет проклятиями. Со злостью выдергивает сигарету и молча закуривает. Присаживаюсь на одно из сидений. Мне бы вернуться скорее, но не могу. Надо разруливать окончательно.

– Похер уже. Отец свихнулся, – рывком садится рядом и частит. – Если наследников не дадим, отпишет в какой-то ебучий фонд.

– Похер.

Устало отмахиваюсь. Мне реально наплевать.

– Ты дурак? Я знал, что не полезешь, поэтому приехал. Дай мне записать на себя дочь, я покажу отцу. Хер с ней, что не мальчик. Вытрясу. А деньги поделим. Не тупи, Ярослав. Не тупи умоляю!

– Я не торгую ребенком.

Сама мысль противна. Внутри опять ядовитый комок формируется. Еще секунда и прорвется, опалив ядом внутренности. Сглатываю тягучий пузырь. Козел. Приехал покупать ребенка.

– Ой, деби-ил … Какая торговля. Ты в жопе, понимаешь? Что у тебя осталось? Ни хера нету! А тут шанс.

– Нет. Уезжай, – сдерживая ярость, весомо припечатываю.

Встаю. Если не уйду, реально въебу. И боюсь, что зашибу насмерть.

В отчаянье Серый кричит.

– Да не примет Алёна тебя! Не примет! Она в горячке сейчас. На хер ты ей нужен, ты же убил ее родителей. Как только родит, вышвырнет из своей жизни.

– Не я. Не примет, так не примет. Значит просто рядом буду.

42.

– Папаша, где вы ходите? Быстрее. Роды стремительные.

Инфа подсекает подорванный организм. Подрываюсь сразу же. Ежом вовнутрь сразу заворачиваюсь. Первая мысль, почему не могу часть боли себе забрать. Совсем головой еду, но остановиться не могу. Меня распирает от беспомощности. Чем помочь?!

– Это плохо?

– Спокойно, – сестра подает маску, – все под контролем.

Знаю я контроль. Алёна стонет, но все кругом спокойны. Да блядь! Хорошо же, что спокойны. Впиваюсь в белый халат, взглядом требую что-то, но кроме убийственной невозмутимости ничего не наблюдаю.

– Скажите, стремительность может отразиться как-то на ребенке?

Может херню несу, я не знаю. Просто сил нет молча стоять бараном. Дайте узнать хоть что-то.

– Идите, папаша, – уклоняется от ответа и вталкивает сразу в операционную.

Замираю на входе. Так быстро? Почему так быстро, мы же только приехали. Аленка лежит на столе, вцепившись белыми пальцами в какие-то железные штуки. Ебать! Вот это приспособы.

Я весь стекаю. Теплым холмом оседаю внутри. Зрелище настолько страшное, что зубы сводит.

– Дышим. Дышим, – командуют врачи.

Надсадный всхлип Аленки приводит в чувство. Подхожу, встаю в изголовье, чтобы никому не мешать. Она бросает железную херню и впивается в ладонь. Перехватываю. Ногти в кожу въезжают, но я ничего не чувствую. Пусть что хочет делает, лишь бы хоть немного легче стало.

– Где ты был?

Ответить не могу. Тут и так кровавых событий хватает с лихвой. Улыбаюсь, как дурак.

– По делу, – убираю влажные волосы назад.

Она сгибается на очередном выдохе. Я же не знаю, чем помочь. Глажу и успокаиваю, призываю слушать врачей. Шепчу ей разные признания на всякий лад.

– Папаш, посмотрите макушечка показалась, – улыбается акушерка.

Что? Макушечка?

– Э-э … да.

– Идите сюда, – как во сне подхожу, – давайте руку, – даю, конечно, стараюсь суровое лицо сохранить. Пока хер понимаю, где там среди всей этой прелести макушка дочери, но даю положить ладонь прямо туда. – Чувствуете?

Поднимаю на Аленку глаза, она полными слезными реками брызжет во все стороны. А потом схлестываемся взглядами. И такое происходит! Нас затаскивает в водоворот инородного и потустороннего. Снова проскальзывают нити, которые сцепляются, тянутся и закручиваются в крепкие узлы. Не растащить больше, ничем не развязать.

Сквозь пол проваливаюсь и ракетой сразу же возношусь. Нас вяжет и вяжет. Плевать на кровь, плевать на шок, мне плевать на все. Она моя женщина. Она рожает моего ребенка в поту и крови, в муках. Да какая тварь после этого может отвернуться и сказать что-то о брезгливости.

Там внизу моя дочь. Моя! Под моей ладонью.

Волнением бьет навылет, неведомое ощущение разрывает, и я трескаюсь напополам, наполняясь вновь.

– Ну слава богу, оттаяло, – бормочет акушерка, – папаш, ну-ка к мамаше назад. Мы здесь сами. Алена, сейчас будет схватка, потом набираем …

Все плывет и мажется.

Нежно обхватываю за плечи, помогаю немного согнуться и удержаться. Ее напряжение мне передается. Вместе с ней напрягаюсь, отдаю ей все силы. Держись моя девочка, держись моя хорошая. Время пропадает и пока лечу в невесомости, на самом высокой точке вдруг в уши врезается детский протяжный крик.

– Ай, золотая. Крупненькая. Родились!

В руках акушерки розовое чудо. Она такая чудная, маленькая кроха. Залипаю на ней, меня выкручивает от нахлынувших эмоций. Наклоняюсь к Алёне, прижимаюсь к лицу своим и что-то говорю-говорю-говорю.

– Яр, – плачет Аленка, – какая красивая.

– Да, – соглашаюсь, хриплю задавлено, – она красивая. Как и ты, детка. Ты такая молодец. Ты такая сильная. Маленькая моя …

Присаживаюсь рядом и мы вдвоем смотрим на нашего пупса. Впервые хочется пустить слезу. Аленке можно, ей простительно. А вот я … Да сука! Утыкаюсь своей в волосы и смахиваю горячую щемящую радость с ресниц. Дочь у меня! Имею право.

– Отец, иди пуповину режь.

И я режу. А потом в руки отдают мою дочь. Как только ловлю ее взгляд – уплываю. Дочь лишь мгновение мне послала, но этого хватило, чтобы в позвоночнике зажгло и запылало смоляным факелом.

– Ярик, покажи мне.

Склоняюсь ниже бережно поддерживаю малышку. Аленка ревет не останавливаясь, шепчет разные нежности, а я смотрю на нее и снова умираю. Какая она у меня. Сильная. Глубокая. Самая дорогая. Самая лучшая. Самая-самая.

– Красивая правда? – шепчет.

– Конечно, – целую в нос, – как и ты. Спасибо, родная. Спасибо тебе. Я так тебя любою.

– Яр …

На волне затапливающей радости понимаю, что еще придется побороться за счастье, но я готов.

Меня выпроваживают из операционной, жду в палате. За стенкой занимаются моей дочкой и Алёной. Выясняю сколько у меня времени до их восстановления, иду курить и пить кофе.

Уже в сквере накрывает. Ненавижу слабость, но гребаные пару слез снова скатываются. Шаркаю по лицу. Бесполезно. Еще две катятся.

В пару тяг выкуриваю первую сигу.

Дочка, да? Моя же. Моя!

Вся жизнь теперь другая. Я не заю что ощущают женщины, но что творится в грудачине отца не передать. Мне любовью ребра проламывает. Они тут же срастаются, но уже с другим закрепляющим составом кости. Там селится ответственность, потребность защищать и невыносимая любовь, от которой едет голова.

Как так можно? Не знаю.

На всю жизнь запомню, как взял дочку на руки. Навсегда.

Допиваю остывший кофе, возвращаюсь в палату. Спит моя прелесть. Одна в кровати, а другая в огромной корзине на ножках. Обе сопят. Присаживаюсь рядом в кресло и наблюдаю за ними. Аленка порядком измучена. А дочь ... Смешно нахмурив бровки спит. Хочется погладить лобик, но не решаюсь. У меня руки как лопаты, грубые и шершавые от тренажеров, пораню еще.

Так глядя на них, постепенно отрубаюсь.

43.

Оборачиваюсь на стук. На пороге стоит Яр. Как всегда, в руках огромные мешки с разным-всяким. Он мне уже забил все пространство. И смешно, и немножко досадно. С одной стороны умиляет ярая забота, она даже слишком, но с другой, я уже свободно передвигаться не могу. Чего здесь только нет.

Гордеев меня слушать не хочет, ему кажется, что я здесь постоянно нуждаюсь.

– У меня все есть, – убеждаю Яра, – прекрати. Нам завтра на выписку. Хватит возить. Ты уже забил половину палаты.

Кивает и проносит пакеты. Ставит около тумбы. Встает и инспектирует небольшой холодильник. Недовольно хмурится, качает головой. Ох, боже мой, сейчас начнется. Яр, кривя губы, перебирает нетронутые баночки. Это я еще половину девчонкам раздала. Делать нам тут особо нечего, все перезнакомились, болтаем иногда.

А дочке? Попросила кисломолочную смесь. Почему-то именно такой в наличии не оказалось у персонала, так он самую огромную банку принес. Про одежду на выписку не говорю. Можно всех детей нарядить, которые с нами будут отсюда уезжать. Ничем не остановить, Гордеев неудержим.

– Ты не голодная?

– Яр, – тихо возмущаюсь, – ты мне оплатил супер-центр, тут всего полно. Правда хватит таскать всего. Мне уже неудобно, я как на вокзале здесь. Все шкафчики забила. Прекрати уже.

Он беззащитно улыбается. И это его улыбка … Она обезоруживает. Смущенно смотрю. Меня вдруг пробивает. Я даже волосы не прибрала, как следует. Стою растеряхой. Но Гордеев так смотрит, не могу объяснить. Краснею.

Тот Гордей и сегодняшний настоящий – совсем разные. Будто заново знакомлюсь. Теряюсь от впечатлений. Может все послеродовый шок или как это называют? Не знаю.

Яр понимает, что мне немного не по себе. Ободряюще подмигивает и спрашивает.

– А где дочка?

– Кровь нужно взять. Что-то долго уже.

– Кровь? – мне кажется или у него глаз дергается. Яр беспокойно мечется. – Может пойти узнать? – выглядывает за дверь. – Да на хрена у такой крошки кровь брать, не понимаю!

– Нет. Сядь, пожалуйста.

Яр поджимает губы, мрачно косится в коридор. Сумасшедший. Нет, он просто ненормальный. Я реально опасаюсь, что сейчас рванет вызволять кроху из лап медиков. Не то, что я сама не волнуюсь, у Гордеева в отличие от меня сильный перебор. Иной раз перебарщивает.

– Ярик, – мягко зову. Он никак не реагирует. Подхожу и тяну его за руку. Отклеивается наконец и ответно обхватывает. – Все нормально.

В порыве прижимаемся лицами.

Нет, у нас ничего не налажено. Мы осторожно исследуем друг друга заново. Пробуем. Яр задерживает дыхание, трется и ласкается. Едва губами касается щек, носа и совсем невесомо губ.

Мгновение редкое и оно только наше. Вокруг все стирается в размытое, исчезает и тает. Мы будто на шаре балансируем. Только теперь упасть не боюсь. Надежные руки держат. Я чувствую их силу, мощь.

Я растворяюсь в дыхании Яра. Вероятно, все же роды как-то действуют. Может размягчение мозга … да не знаю я! Все импульсивно. И мне всего мало-мало. Нет, то не физика в моменте. Это долбаная химия. Мы фонтанируем летучими ядами, смешиваемся, травим друг друга медленно и плавно.

Яр почти не дышит. Он настолько нежен со мной, настолько осторожен. А мне, наверное, другого хочется, только он не спешит. Вцепляюсь в предплечья и приникаю ближе. Нахожу успокоение на широкой груди, слышу, как сильно и гулко бьется его сердце.

Поцелуй в макушку и крепкое объятие закрепляют наш единый порыв. Стук двери и шум голосов в конце коридора заставляют нас неохотно разорваться. Он нехотя выпускает меня. Я же сразу падаю в реальность. Смущаясь, тоже делаю шаг назад. Не знаю куда глаза деть.

Гордеев понимает все по-своему, он вновь транслирует максимальное спокойствие, дав мне отдышаться, прийти в себя. А когда я обретаю способность мыслить, спрашивает.

– Алена, как назовешь дочь?

– Может вместе? Как думаешь, если Катя?

Яр подходит и садится в моих ногах. Заглядывает в глаза и лукаво улыбается.

– Гордеева Екатерина Ярославна? – улыбается. – Мне очень нравится.

– Мне тоже.

– Как ты себя чувствуешь?

– Уже лучше.

– Не волнуйся только, ладно? Я тебе подарок купил. Ведь героиням полагается после родов, да? Я читал на форуме.

– Какая ерунда! – чрезмерно возмущаюсь. – Ты нам квартиру подарил. Достаточно.

– Нет, не считается. Подойди ко мне.

Разворачивает меня к себе спиной и отбрасывает волосы. Касается пальцами шеи, вызывая неконтролируемую дрожь.

– Вот. Это тебе, – на шее начинает гореть цепочка с кулоном-камнем, – дай руку, – браслет еще.

Пораженно рассматриваю себя в зеркало. С ума сошел, да? Это же дорого! А ему лечиться еще. Я же знаю, что на данный момент у него каждый рубль на счету. Ведь здоровье же! Бессильно взмахиваю руками.

– Яр! Как ребенок ты, тебе еще восстанавливаться. Зачем потратил столько?

Смеется. Что прикажете с ним делать? Ну что ж такой безответственный. Разве так можно расшвыривать деньги.

– Ты и моя дочь бесценна. А деньги, – задумывается, – да найду я, Алён. Просто хотел тебя порадовать.

Разворачиваюсь, впечатываюсь прямо в губы. Нечаянно, конечно, но этого мига хватает, чтобы Яр крепко обнял и углубил поцелуй. Я не хотела, просто так случайно вышло. Не за подарок, о нем даже речи нет. За другое! За то, что он рядом, за то, что участвует в жизни дочери. За то, что такой серьезный, настоящий и вообще супер.

Мы никак не поговорим нормально. Общаемся вот такими порывами, а толком ничего не обсуждаем. Не то, что жалею, но как-то все не понятно. Между нами искрит и полыхает, не заметить такого невозможно. Все, что было стало сиять ярче, но это лишь вокруг нас и внутри, а мы где-то на изломе стоим.

Яр крепче целует, а потом с сожалением отрывается, а я с сожалением отпускаю.

– Вы самое дорогое, что у меня есть.

– Мгм, Ярик, ты знаешь, все так быстро закружилось, что …

– Тс-с-с. Давай потом. Ты кормишь, волноваться нельзя. Я читал.

– На форуме?

– Мгм. Зарегался под ником. Маша Иванова.

Смеюсь. Неужели правда. Серьезно к делу подошел. Чтобы Гордеев вот так разменялся и сидел под чужим ником. Надо же. Умилительно прям и я понимаю, что это такой большой шаг для него. И для меня тоже громадный показатель. Он нереально грандиозный. Разве под силу это каждому, на такое пойдет только влюбленный человек. Да?

Шальная мысль обжигает. Замираю, пытаюсь увидеть что-то, подтверждающее мои сомнения.

Гордеев замирает. Серьезное лицо и вообще он как нерушимый утес сейчас. Одолевает волнение. Ярослав крайне решителен, весь его вид говорит об этом. А потом:

– Алёна, я тебя люблю. Понимаешь? Если ты перегорела, разожгу. Разрешишь?

О, Боже мой … Признание обрушивается подобно лаве. Я аж покачиваюсь под ним.

– Я не готова к этому разговору, – все, что могу произнести.

Вру. Я очень готова. Прям капец как готова. Мне уже на все плевать. Но что-то меня останавливает.

– Переедешь ко мне с дочкой?

– Куда?

– Ко мне. Я ремонт начал.

Вот так … да? Гордеев прёт скалой, я как под локомотив попадаю. Уход, слова о любви, говорит жить вместе и … Черт-черт-черт! Готова ли я?

44.

Последние вещи упакованы. Да. Решили переехать после месячного колебания. Гордеев почти закончил ремонт. Не то, что мы наладили жизнь. Это необходимость. Нам без конца нужно мотаться по врачам. Такси не доверяю, а моя подруга резко завела личную жизнь. Приезжает теперь захватническими набегами.

Может и можно было поартачиться, только зачем? Мне так надоели игры. Жизнь оказалась банальнее и проще. То есть что нужно – скажи сразу.

В кроватке начинает кряхтеть Катюша. Подбегаю в рекордные сроки, проверяю все ли нормально. Я с рождением дочки могу на олимпийское время теперь короткие забеги делать, уверена в своей победе. Боюсь, вдруг что не так. Пока гоню, от страха успеваю два раза потом облиться. Правда, не вру.

Моя маленькая. С умилением разглядываю кроху. Такая пусечка, такая родненькая. Дочка злится, выворачивается из пеленки. Хитрюшка, лежать не хочет. Катюша у меня ручная девочка.

Не выдерживаю, беру на руки. Диана ругается, говорит, что нельзя хватать без конца, надо приучать к кроватке. Ха! А сама? Таскает больше, чем я.

И вообще Ди врушка со всех сторон получается. Понапридумает правил и сама же опровергает, а когда жучу её – смеётся.

Переезд дался нам нелегко. Так долго еще не размышляла. Мозги вскипали. Но знаете, что …

Я его люблю. Вида не показываю, что умираю по Гордею, но любить еще сильнее начинаю. Не спрашивайте, это необъяснимо. Может зелье приворотное выпила или его просто мне подсунул кто. Не знаю и знать не хочу.

Одно то, как Ярослав с дочкой возится вызывает дрожь. Он настолько нежен с ней. Иногда ревную, глупо, конечно, надо признать папа у нас отменный. Гуляет, пеленки меняет, к врачам возит. Беспокоюсь, что себя забросил. Ему тоже нужно докторам вовремя показываться.

Ярик похудел, весь заострился. Через тонкие майки мышцы прорисовываются, пашет на тренажерах как подорванный. Вопрос – когда он спит беспокоит все больше.

– Кажется все, – бормочу, задремавшей дочке, – собрались. Сейчас папа приедет.

Катька снова спит, причмокивая сладко губками. Такая милая, такая няшная. Сердце затапливает щемящей нежностью, любовь бьет накатом, сочится через поры. Я вся ей переполняюсь. Никогда не думала, что можно так любить. Готова жизнь отдать за свою малышку.

Яр: «Подъезжаю. Открывай минут через пять».

Иду к двери и тихо проворачиваю замок. Ровно через пять минут заходит Гордеев.

– Бежал, что ли?

– Ага, – улыбается. – Собрались?

– Да.

Гордеев обходит нас и заглядывает через плечо. Стягивает обувь, не сводя глаз с дочери.

– Дай-ка мне, – просит.

– Яр, – отступаю назад. – Руки помой.

– Забыл!

Жду пока он помоется, а потом перекладываю дочку в руки, сложенные колыбелькой. Не устаю удивляться. Яр все делает правильно. Правда что ли не вылезает из обучающих видосов. Именно он заметил едва уловимую сыпь, и я вовремя перестала принимать в пищу опасные продукты. Хотя кто бы мог подумать, что рядовые яблоки могут быть опасными. Но! Мы перестраховщики, что поделать.

– Спит, как ангел, – не отрывает взгляд от дочери.

– Иногда плачет, как демон, – усмехаюсь.

– Ничего, я встану и укачаю.

– Ловлю на слове, – выставляю указательный палец. – Я переодеваться.

Смываюсь в спальню. Быстро надеваю спортивный костюм. С рождением Кати забросила иную одежду, нужно чтобы все было функциональным и удобным. Плету косу, волосы отросли жуть. Почти до пояса. Может и надо отстричь, но рука не поднимается.

– Это что?

Кошусь на большую сумку. А-а, он вон о чем.

– Мои инструменты. Такое дело, Яр, – переминаюсь с ноги на ногу. – Придется отжать твою кухню.

– Зачем?

– Букеты, – пожимаю плечами. – Мне личку закидали доверху. Многие хотят зефирные бутоны.

– Алёнка, – пораженно выдыхает, – ну как ты справишься?

– Обычно. Слава Богу дочка хорошо спит. А теперь ты помогать будешь по вечерам, Диана приезжать станет.

– Да? – болезненно морщится. Я настораживаюсь. Странно, что с ним. – Хотел тебе сказать, – неестественно растягивает губы, но потом мягко улыбается и вдруг подмигивает, – лучше дома поговорим. Собираемся? – резко сворачивает разговор.

Я не понимаю, что такое. Ведь Гордеев очень настойчиво звал нас к себе, что изменилось? И что его так смутило в моих букетах? Только думать некогда. Ярослав звонит по телефону. Через мгновение появляются два мужчины в форме, которые забирают мои сумки и относят в машину.