Текст книги "Ищу жену. Срочно! (СИ)"

Автор книги: Харли Напьер

Соавторы: Юлия Мелихова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 28. Гуля

Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я услышала Пашино “сейчас буду” и запаниковала еще сильнее, потому что счет на миллисекунды. Минута? Десять? Вечность. Мне кажется, я успела умереть сто раз, задохнуться от страха, а потом воскреснуть, чтобы снова умереть.

Сползаю по шершавой стене подъезда вниз, обдирая кожу на локтях. Плевать. На все. Саднящие колени, локти… шишку на голове – да на все! Телефон все еще прижат к уху, где давно нет гудков и только тишина. Он выскальзывает из непослушных пальцев… падает… Но у меня тотальное оцепенение.

Я куплю ему потом новый, обязательно! Только пусть с ним все будет хорошо! Умоляю!!!

Я зажмуриваюсь изо всех сил, будто эта темнота за веками может защитить меня от звуков снаружи. От непонятно чьих стонов. От тяжелых, глухих ударов. И вдруг резкий стук о дверь. О Господи!..

Я не могу это слушать! Не могу!..

Потом, не выдержав, зажимаю ладонями уши, но звуки проникают сквозь плоть и кожу прямо в мозг.

Начинаю считать. Не цифры. Считалку. Ту, что дед мне в детстве рассказывал, и которая засела в памяти навсегда, как спасательный круг.

«За высокими горами…» – шепчу я, раскачиваясь на полу. – «Стоит Мишка с пирогами…»

Я повторяю ее раз за разом, как мантру, как заклинание. Стучат зубы. Мое тело трясется, не от холода, а от нервного истощения. «Здравствуй, Мишенька-дружок, сколько стоит пирожок?..»

Кажется, я добралась до конца считалки в десятый раз, когда чувствую чужое прикосновение.

Резкое, сильное. Меня подхватывают.

Я издаю писк, тонкий, высокий, что есть сил. Открываю глаза. Перед ними все плывет, мушки, черные точки. Мне страшно. Дико страшно. Вдруг это ОНИ? Третий, четвертый, который пришел меня добить?

– Тише, Гуль. Тише, это я.

Знакомый голос. Низкий. Родной. Я приглядываюсь, отчаянно пытаясь проморгать всю муть перед глазами. И вижу.

Мишка.

Он стоит надо мной, тяжело дышит, но на губах – кривая, усталая усмешка. Футболка порвана. Лицо в саже или земле, но глаза… Глаза целые, живые.

– Какой «Мишенька-дружок»? Гуль. Ты чего?

Я тут же забываю про боль, про страх. Я просто вижу его. И реву. Плачу в голос, не сдерживаясь.

– Мишка! Мишка… – Я тянусь к нему, хватаю за рукав, боюсь, что он растворится. – Ты целый? Целый?! Где что?

– Всё нормально, Гуль. Отделались малой кровью.

– А Они? – Я оглядываюсь на дверь, ожидая, что сейчас влетят, как фурии.

– Пошли домой. Все там. Ты тут всех соседей перебудила своим визгом.

Смотрю на свои ноги. Они меня слабо слушаются, будто чужие. Миша поднимает меня как тряпичную куклу, ставит, прижимая к себе, поддерживая. Он почти не касается ран, но я чувствую его силу. Его тепло.

Еле переставляю ногами, будто на них надеты чугунные кандалы. Не могу идти.

– Давай понесу, – он наклоняется, хочет подхватить меня на руки.

– Нет! – Я сопротивляюсь, мотаю головой. – Я сама!

Я всю волю, весь оставшийся адреналин собираю в кулак и иду настырно по ступеням. Шаг. Еще шаг. Зубы от нервов стучат. Мне кажется, по всему подъезду эхо разносится не от шагов, а от этого звонкого, нервного стука.

– Черт, ключи посеял… – Миша роется в карманах. Смотрит на меня виновато.

– К-к-ко мне пошли, – говорю я, заикаясь.

Я на автомате достаю свои ключи и открываю дверь в свою квартиру. Скидываю обувь. Миша тоже, привычно. У нас квартиры с одинаковой планировкой. Он жил на другом этаже, но расположение зеркальное. Ему не нужно говорить, где и что находится.

– Ванна.

Он просто говорит это слово, и его тон не терпит возражений. Я стою в прихожей и жду. Жду. Снова жду.

Что происходит? Почему он не выходит? Не говорит ничего? Может, ему там плохо?

Я не выдерживаю. Медленно, как в тумане, подхожу к ванной и осторожно приоткрываю дверь.

Сначала вижу его. Широкую, крепкую, голую спину. Он стоит, наклонившись над раковиной.

А потом вижу алые разводы в белой раковине. Вода окрашивается в красный. Он смывает кровь.

– Мишка… – Я пищу, кидаюсь к нему, но тут же себя останавливаю. Шатаюсь. Глаза щиплет от слез и ужаса. – Миша-а-а…

Глава 29. Михаил

Гулька кидается ко мне со всех ног. Так резко, что я едва успеваю выпрямиться. И без того дрожит как осиновый лист, как напуганный котенок, а тут… Зачем зашла, блин! Я же специально один ушел. Чтобы не травмировать ее еще больше.

Ее огромные, испуганные глаза становятся еще больше, когда она видит, что творится в раковине. Ну, да. Чуть-чуть поцарапали. Неглубоко. Заживет как на собаке, не впервой! Даже шрамов не будет, так, царапины. Главное, что не лезвием. Успел.

– Миша… – Она подходит ближе. Руки у нее дрожат. Не знает, куда их деть: то тянет их ко мне, чтобы обнять, то прижимает к себе, словно защищаясь.

– Гуля… все хорошо, ну ты что? – Я стараюсь говорить спокойно, уверенно. Поворачиваюсь, чтобы она видела, что я в порядке. – Они не глубокие. Просто царапины.

– Миша, – она повторяет мое имя, и это звучит как трогательный, надрывный плач. Каждое слово – эхо пережитого ею ужаса.

А потом она резко разворачивается к шкафчику. Резкая смена режима. Шуршит там, шубуршит, и достает пузырек перекиси и вату. Все, режим «истерика» выключен. Включен режим «забота».

Она прикладывает вату к порезу на плече. Нежно, осторожно. Дышит мне на кожу. Горячим воздухом.

– Больно? – шепчет она, поднимая на меня огромные глаза. В них все: и страх, и благодарность, и дикое, невысказанное волнение.

– Нет, – я вру, конечно. Жжет, как черт. Но я не могу ей признаться. Она и так на нервах.

– Тут глубоко, – она проводит едва касаясь пальцами по предплечью, там длинная, неаккуратная ссадина. Чуть глубже, чем я думал.

Мне вот куртку жалко. Новая была. Купил месяц назад, кожаная. Но это сейчас неважно.

Между нами повисает пауза. Интимненько, мля. Я стою голый до пояса, с этой прилипшей к коже ваткой. Она стоит, вся скомканная, взъерошенная, с растрепанными волосами и разбитыми коленями, но такая желанная и…

Мля…

И я вижу, как что-то меняется в ее глазах. Что-то, что не имеет отношения ни к драке, ни к ментам, ни к чертовым амбалам.

Я тянусь к ней. И она тянется ко мне.

Гуля нежно проводит дрожащими пальцами по моему лицу, ведет по скуле. Ее прикосновение, как ток. А потом дотрагивается до губ. У нее самой губа прикушена, она вся дрожит. Смотрит мне прямо в глаза, и в ее взгляде столько всего: волнение, неравнодушие, страх, и что-то новое, животное, притягательное.

Она тянется, прикрывает глаза, а я не выдерживаю. Хватаю ее, притягиваю к себе. Талию сжимаю крепко. Так, чтобы она почувствовала меня, мою силу, мое тепло. Мое отчаянное желание.

Наши губы соприкасаются. Это не нежный, осторожный поцелуй. Это столкновение. Я вжимаю ее в себя. Губы мягкие, соленые от слез. Впитываю в себя ее вкус, ее запах духов, что-то чистое, свежее, её.

Это поцелуй изголодавшегося мужика, который наконец-то поймал свою женщину. Я хочу ее всю. Сейчас. Немедленно. Инстинкт. Чистый, гребаный инстинкт. Моя жизнь рассыпалась в прах, и единственное, что сейчас кажется реальным, единственное, что осталось – это эта хрупкая, но упрямая девчонка в моих руках.

Руки сжимают ее талию, я углубляю поцелуй, забывая обо всем. Я хочу вложить в этот поцелуй весь свой страх, всю свою злость, всю эту накопившуюся, дикую нежность. Я хочу, чтобы она почувствовала, как она мне нужна. Не как жертва, которую я спас, а как моя, черт возьми, женщина.

Я отрываюсь от ее губ, чтобы перевести дыхание, но тут же возвращаюсь к ней. Прикусываю ее нижнюю губу. Слишком нетерпеливо. Хоть немного ее потрогаю, чуточку, иначе сдохну прям щас!

Она не отстраняется. Только стонет, тихий, возбужденный звук, который разносится в маленькой ванной. Ее руки, которые держали вату, теперь цепляются за мою шею. Дрожь ее тела передается мне. Я прижимаю ее плотнее, чувствуя, как заводится мой мотор в груди, который, казалось, навсегда вырубился.

Я хочу ее здесь, прямо сейчас, на этом холодном полу, пока еще не приехал Паша, пока мир не вернулся в свои проклятые координаты.

Вот так эгоистично. Скотина я такая!

В какой-то момент, когда поцелуй становится почти невыносимым, Гуля вдруг западает назад. Ноги подкашиваются. Адреналин отступает, оставляя после себя жуткую слабость. Я чувствую, как она обмякает в моих руках.

Я тут же отпускаю ее, но крепко держу, чтобы не дать упасть.

– Тихо-тихо, – отрываюсь от нее, тяжело дыша. Ее глаза – расширенные, влажные, полные желания, смотрят на меня.

Я, недолго думая, подхватываю ее и усаживаю на ближайшую поверхность – стиральную машинку. Холодный пластик.

Гуля сидит, упираясь ладонями в крышку, и смотрит на меня неотрывно. Молчит. Дышит так же прерывисто, как и я. Она вся взъерошенная, красная, но невероятно, дико красивая в этот момент.

Я вижу ее разбитые, грязные колени. И все желания отходят на второй план.

– Попу подними, – приказываю я и она мгновенно слушается.

Она во все глаза смотрит на меня, не понимая, что происходит. Взгляд мечется между моей грудью и моими губами. Я вижу, как ее мозг пытается вернуться в реальность. Мне тоже тяжко, детка…

Я беру вату и пузырек, который она бросила на раковину.

– Коленки тебе будем обрабатывать, – добавляю, стараясь говорить максимально спокойно, чтобы сбить этот дикий накал. – Воин.

Глава 30. Гуля

Ух ты, божечки. Что происходит?

Мой затуманенный мозг отчаянно пытается сложить мысли в нужный, логический порядок, но они разбежались. В голове не мысли, а каша, густой, горячий туман и куча сумасшедших бабочек. Они летают, как слепые, и тычутся, щекочут меня изнутри, и требуют. Бастуют, буквально.

Еще, еще! Мы хотим поцелуев, хотим прикосновений, хотим ласки!

Губы горят. Кожа горит от его прикосновений – там, где он меня держал, где сжимал мою талию, где целовал, все пылает адским огнем. И мне все равно. Здесь и сейчас. Мне все равно на мои разбитые коленки, на страх, который я испытала за вечер, и на ту кучу «НО», которая должна была бы остановить нас обоих.

Ватный диск, пропитанный шипящей перекисью, аккуратно прикладывается к моей левой коленке. Жжет.

– Больно? – спрашивает Миша. Он замер на месте, глядя внимательно на меня. Его глаза сейчас совсем не ледяные. В них – тревога и что-то глубокое, темное, горячее.

– Нет, – вру.

А мне ведь больно. Больно от перекиси, но еще больнее от того, что он остановился. От этого его «Воин», от его заботы, которая прибила все мои дикие, нереализованные желания к холодным кафельным стенам. И эти чертовы бабочки меня пинают изнутри.

– Тут сильно, – говорит Миша охрипшим голосом, продолжая стирать въевшуюся в раны грязь. Он делает это так осторожно, что я едва чувствую прикосновения.

А потом он вырастает во весь свой исполинский рост. Поднимается, и его голый торс, его сильная спина и плечи заполняют все мое поле зрения. Он наклоняется и аккуратно двигает меня чуть ближе к себе, к краю стиральной машинки.

– Надо снять штаны, – говорит он, и его голос – низкий, бархатный, – сбивает мое дыхание. – Подними попу.

Я во все глаза смотрю на него. Почему-то это звучит не как приказ, а как просьба. Не могу оторвать взгляд от его губ, которые только что меня целовали.

– …там ссадины большие, надо все обработать, – добавляет он спустя секунду, и его слова, кажется, возвращают нас в реальность. В реальность, где у меня разбиты колени, а не что-то другое.

У меня туман перед глазами. Он так близко. Опять. И я, как послушная клуша, поднимаю попу.

Вжик.

Легким движением сильных, загорелых рук моя задница уже голая. Штаны скользят вниз, и я даже не замечаю холодного пластика под собой, потому что кожа пылает… Оказывается, пылает везде.

Миша аккуратно стягивает ткань с моих ног, так нежно и заботливо, обходя раны. Боже… мое бедное сердечко, кажется, еще немного, и получит инфаркт!

Какой же он… Он только что вывернул мне душу наизнанку поцелуем, а теперь, как самый заботливый врач, возится с моими грязными коленями, полностью игнорируя то, что он сейчас стянул с меня одежду. Он контролирует себя.

И как такого я смогу оставить? Ну как? После всего этого?

Опасно! Он не один, ему есть о ком заботиться – я помню разговор, слышанный в баре. Он борется за кого-то. За Вику. А я – просто случайный, напуганный эпизод. И плакать хочется, реветь, как маленькой девочке, что в очередной раз останется без сладкого.

– Ну вот, все готово.

На моих коленях уже белый порошок антисептика, присыпка, чтобы раны подсохли. Я даже не заметила, как он все сделал. Его сильные, теплые руки, которые только что отбивались от бандитов, гладят меня по ногам, мягко, убирая остатки ваты.

И опять между нами вместо воздуха повисает вязкая, горячая жижа. И душно невыносимо. Он близко. Слишком. Его пальцы, его ладонь – огромная, горячая – скользят по моей коже, чуть выше колена. Случайно. Заботясь.

Но я знаю. Мы оба знаем, что это не просто забота. Мы оба чувствуем, как сильно нас тянет друг к другу. Здесь, в этой душной ванной, после пережитого ужаса, инстинкты обострились до предела. Нам нужен этот контакт. Нужна эта откровенность. Это желание, которое с каждой секундой становится все более решенным и неотвратимым.

Я смотрю на его губы. Он смотрит на мою голые ноги, на изгиб талии. Его рука, огромная, горячая, замирает на моем бедре, чуть выше обработанного колена. И я хочу. Я хочу еще поцелуев. Хочу его. Хочу всего горячего, что он готов мне дать.

Но… момент упущен. Он снова сдержался.

А сама я никогда не смогу проявить инициативу. Никогда. Это не в моих правилах, не в моей натуре. Я жду, когда он сделает следующий шаг. Жду, как дурочка.

Поэтому, помявшись на краю машинки, я решаю взять контроль хотя бы над этой ситуацией. Спозаю со стиральной машины – мягко, чтобы не показать, как сильно трясутся мои колени. Хватаю с сушилки халат, который обычно висит на крючке, и закутываюсь в него, словно гусеница. Плотный хлопок не может унять дрожь.

Сердечко отчаянно продолжает стучать. В животе буйство крылатых, которые, кажется, сейчас разорвут меня изнутри. Но…

– Давай…

– Надо поговорить, – произносим мы одновременно.

И да. Наши мысли сходятся. Всегда. От этого становится еще страшнее. Нам нужно обсудить не только драку, но и то, что только что произошло в этой ванной.

– Пошли на кухню, – предлагаю я.

Протискиваюсь рядом с его торсом. Рядом с его кубиками… да, точно не льда, а раскаленной стали. Стараюсь идти максимально ровно, хотя внутри шатает, будто я пьяная. Пьяная от адреналина, от страха и от его запаха, который, кажется, навсегда въелся в стены моей маленькой ванной.

Я иду на кухню. Впереди маячит свет. Спасительная реальность, где можно налить чай и поговорить. Только не о том, что между нами.

Глава 31. Михаил

Гулька суетится на кухне. Я стою у дверного косяка, наблюдаю за ней. Плечи съежились. Она натянула на себя какой-то мятый халат, будто это броня, но броня эта ни хрена не спасает. Я все успел рассмотреть и мне чертовски все понравилось. Я хочу еще и еще и… много всяких пошленьких картинок в моей голове… но… Я вижу, как трясутся ее руки, пока она пытается налить себе воды. Оставим пошлое на потом. Что ж… терпи, мужик.

Звон стекла.

Чашка. Разлетелась на сотню мелких осколков по кафельному полу. Звук такой противный и громкий. Как будто еще один кусок моей жизни бьется.

Так… Хватит. Я не выдерживаю. Не выдерживаю этого напряжения, этой тихой, немой истерики, этого страха, который она пытается спрятать за суетой.

Отслоняюсь от косяка и, сделав пару шагов, оказываюсь рядом. Хватаю ее за плечи и разворачиваю к себе. Лицо опущено. Она часто и рвано дышит. Пальцы поддеваю под ее острый, тонкий подбородок и поднимаю ее голову.

Вижу хрустальные капли. Слёзы.

Не говоря ни слова, подхватываю ее на руки и выношу нахрен отсюда, из этой гребаной кухни, где она сейчас окончательно себя доконает.

Она что-то там мне мяукает в подмышку, но я не слушаю.

Женщина должна слушаться мужчину, когда мужчина спасает ее от самой себя.

Ногой открываю дверь зала. Тут точно диван. Я сажусь сам и с рук девушку не спускаю. Она дергается, пытается вырваться, но я только сильнее ее к себе прижимаю, буквально в себя вжимаю. Чувствую, как мое тело, наконец, начинает успокаиваться от этого контакта.

– Не рыпайся, хватит, – говорю ей низко, требовательно, чтобы поняла мой настрой, почувствовала его.

Она что-то пыхтит в ответ.

– Все, что ты сейчас скажешь – это херня, поняла? Я не буду слушать твоих истерик. Я не спрашиваю, что за уроды тебя хотели упаковать в машину. Я нихрена вообще не спрашиваю. Но… ты как взрослая девочка должна понять, что терпение у меня не железное.

Всхлип в ответ. Но она перестает в моих руках ворочаться. Замирает. Я просто жду, когда она сама решится мне все рассказать. Я знаю этот тип женщин. Она из тех, на кого нельзя давить, иначе ответа не будет, закроется еще сильнее и выставит свои ежиные колючки.

Я знаю, как сделать так, чтобы эти колючки скрылись. Но… я хочу, чтобы она их сама убрала и наконец-таки доверилась.

В конце-то концов, меня что, зря резали на улице?

А еще, скоро приедет Паха. И он тоже не будет милым и корректным. Там заварушка пипец серьезная. А Гулю еще нужно подготовить к этому разговору.

А еще… мне пиздец как сейчас хочется не разговоры вести. А использовать то, что у меня в штанах, в его прямом назначении. Желание, которое я насильно подавил в ванной, теперь возвращается с утроенной силой.

И у меня опять встает. Что ерзать без дела у меня на коленях?

– Я тебя не просила меня спасать, – доносится до меня глухо, в мою грудь бурчит и опять не поднимает глаз.

Чего?! Что эта женщина несет? Я чуть не умер, чтобы ее спасти. Ну ладно… точно бы не умер, но… ей-то этого точно знать не нужно. Иначе для чего я там старался?

– Я бы сама… как-то справилась.

– Как же? – спрашиваю с издевкой.

Но она ее не замечает. Настырная женщина. На своей волне…

– Убежала бы! Или… или…

– Да-да. Звала бы на помощь, ждала бы прохожих или машину полиции, – я киваю. И чувствую, как она вновь начинает ерзать в моих руках. Вырваться пытается, встать. Нашла время.

– Цыц, женщина! Мое терпение не резиновое! – Я сжимаю ее бедра.

– И что же? Так иди тогда. Иди домой! Я сама со всем справлюсь, – она наконец поднимает на меня суровый взгляд.

Смотрю на нее. Вижу, как в злости шевелятся ее пухлые губы. Это последнее, что я могу выдержать. Ее упрямство. Ее отрицание моей помощи. Ее отказ. Ягодицы, которые я сейчас сжимаю… не утерпел.

И все. Триндец.

Я впиваюсь в ее губы. Жестко. Без предупреждения. Крыша сорвана. И стоп-слова нет.

Глава 32. Михаил

Ну и все, крыша сорвана. И стоп-слова нет.

Гулька сначала пытается сопротивляться, но это длится всего мгновение. Она тут же жмется ко мне как напуганный, но ласковый котенок. Я отвечаю ей диким, собственническим желанием брать и владеть. Здесь и сейчас. Я вдавливаю ее в себя, прижимая к себе, чтобы она почувствовала каждый контур моего тела, мое напряжение, мой голод.

Языком раздвигаю ее мягкие губы и врываюсь в рот. Она манкая. Она ладная. Она красивая, пиздец какая красивая. И это осознание срывает мою крышу с последнего гвоздя. Никаких преград.

И даже если сейчас начнется землетрясение, цунами или хрен пойми что, ничто не заставит меня от нее оторваться. Отклеиться. Я прижимаю ее еще сильнее к себе. Ближе. Ближе!

– Миша, Миша… – шепчет она мне прямо в губы, задыхаясь. Этот шепот, полный желания и покорности, как бензин в огонь.

Ее руки блуждают по моему торсу. Сначала нерешительно, а потом увереннее. Ноготками сквозь тонкую ткань футболки ведет, как кошка. Царапает. Это сводит меня с ума. Она задирает ее край, а меня не стоит упрашивать.

Я отстраняюсь неохотно, но только для того, чтобы скинуть с себя лишнюю преграду. Футболка летит куда-то в темноту комнаты.

Ее теплые пальчики сразу же гуляют по голой коже, касаются пресса, царапают грудь. Она исследует меня, и это чертовски приятно. Она не боится. Ее дрожь сменилась горячкой.

Я тоже хочу трогать. Хочу трогать ее всю.

Мои губы спускаются с ее рта к шее. Я целую ее ключицы, прохожу языком по нежной коже. Она откидывает голову, давая мне полный доступ.

Я хватаюсь за полы халата и одним движением распахиваю его. Он спадает с ее плеч, оставаясь комом на диване. Под ним на ней только простой хлопковый комплект: бюстгальтер и трусики. Никакого кружева, только чистая, влажная от жара кожа. Это сводит меня с ума.

Я опускаю голову ниже, вдыхаю запах ее тела. Нахожу нежную ямку между ключиц и оставляю там горячий, влажный поцелуй. Ее тело выгибается в моих руках, она стонет страстно.

Моя рука скользит вверх, находит застежку лифчика. Я не церемонюсь. Щелчок. Я сдираю его с ее груди. Теперь она полностью обнажена сверху. Мои глаза прикованы к ней. К ее груди, которая тяжело вздымается от частого дыхания. К ее соскам, которые твердеют прямо на глазах.

Я целую Гулю в плечо, в изгиб шеи. А потом опускаюсь ниже. Губами. Языком. Я прокладываю огненный путь к ее груди. Каждое прикосновение медленное, тягучее, полное обещаний. Я беру ее сосок в рот, нежно прикусываю и слышу ее стон. Тихий, но нетерпеливый стон.

Она сжимает мои волосы, притягивая меня сильнее.

– Миша… я, я, нет… – шепчет она, но ее слова – это ложь. Ее тело просит продолжения.

Моя рука скользит ниже. По животу. По внутренней стороне бедра. Я чувствую ее горячую, гладкую кожу. Я глажу ее, дразню, исследую. Мои пальцы добираются до тонкой, хлопковой ткани трусиков. Влажно. Горячо.

Я приподнимаю ее бедра. Целую ее живот. Горячий поцелуй над краем ее белья.

– Я хочу тебя, Гуля. Хочу сейчас, – рычу я ей в кожу.

Она отвечает, не в силах говорить, только подталкивая меня вперед. Мои пальцы цепляют нежную ткань ее белья. Я смотрю в ее глаза, полные ответного желания. Разрываю дистанцию. Снимаю последнюю лишнюю преграду – трусики в сторону. И возвращаюсь к ней.

Трусики отброшены. Я смотрю на нее, на ее обнаженное, выгнутое тело, и мой мозг отключается. Остается только животное, остервенелое желание. Я опускаю голову.

Теперь нет ничего. Только ее влажный, дрожащий, горячий эпицентр. Ее аромат – чистый, возбуждающий, сводящий с ума. Я не думаю. Я действую. Мои губы, мой язык – это единственное, что сейчас имеет значение. Я целую ее там, проникаю, исследую, беру ее без остатка.

Она кричит. Дикий, нечеловеческий стон, который вырывается из груди. Кричит мое имя – «Миша! Миша-а-а!» – захлебываясь в звуке, в страсти, в шоке. Я даю ей то, что она просит. Утоляю этот дикий, неконтролируемый голод, который стресс и страх зажгли в ней. В нас. Я – ее спасение. Ее отдушина. Ее грех.

Я хочу, чтобы она была на грани. На самом краю пропасти. Чтобы забыла обо всем. Чтобы помнила только меня. Только мое прикосновение. Только этот вкус.

Ее пальцы цепляются за мои плечи, сжимают кожу, оставляя глубокие, горячие следы. Ее тело бьется в моих руках, как птица, попавшая в капкан, – дико, отчаянно. Дыхание сбивается в короткий, рваный вой.

Еще секунда. Еще один толчок языком.

И она взрывается. Ее тело выгибается в последней, неистовой судорогой. Она уже на пике.

– Миша! – Ее крик рвется из груди.