Текст книги "Ищу жену. Срочно! (СИ)"
Автор книги: Харли Напьер
Соавторы: Юлия Мелихова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
Глава 53. Михаил
Телефонный звонок от Пашки вырывает меня из хрупкого домашнего уюта, когда я только-только начал расслабляться, вдыхая запах мирной жизни.
– Мих, извини, что дергаю в выходной, но тут Чумак в позу встала. Сказала, со следствием работать не будет, протоколы не подпишет, пока ты лично не приедешь. Требует тебя, и всё тут. Уперлась как скала, адвокаты только руками разводят.
Я бросаю взгляд на Гулю, которая на ковре в комнате возится с Викой, строя какой-то невероятный замок из кубиков, и нехотя поднимаюсь. Тело протестует, требуя покоя, но интуиция подсказывает – это не просто каприз арестантки.
– Скоро буду, Паш. Держи её там, – коротко бросаю в трубку и начинаю искать ключи.
В отделении полиции меня проводят в допросную через лабиринт серых коридоров. Когда я заходя внутрь, вижу, что Нина Валентиновна сидит всё в той же позе. Прямая спина, сцепленные пальцы, но её взгляд изменился. Больше нет той ледяной надменности и презрения, с которыми она смотрела на нас в больнице. Она кажется высохшей, постаревшей на десять лет за одну ночь.
– Я знаю вашу проблему с картиной, Михаил, – говорит она без вступлений, едва я опускаюсь на стул напротив. Голос её звучит глухо, безжизненно. – Ценный экземпляр. Настоящий шедевр, который дед Гульнары хранил слишком небрежно. У меня будет к вам просьба. Или предложение... решайте сами, как это называть в вашем мире.
Я молчу, ожидая подвоха.
– У меня есть частная картинная галерея. Это крепость, – она едва заметно ведет плечом. – Там установлены системы климат-контроля последнего поколения, профессиональная охрана и персонал, который умеет работать с искусством на мировом уровне. Там вашему полотну обеспечат условия, которых нет ни в одном полицейском сейфе или банковской ячейке. У вас больше не будет проблем с теми людьми, что охотились за ней. Она просто исчезнет с радаров, оставаясь вашей собственностью.
Она замолкает на секунду, вглядываясь в моё лицо, а потом её маска окончательно трескается. Та самая властная, всесильная женщина исчезает, и передо мной оказывается просто раздавленная, убитая горем мать.
Она медленно сползает со стула на колени, прямо на грязный, выщербленный линолеум допросной, и из её глаз, которые вчера метали молнии, бьют беззвучные слезы.
– Моя девочка умирает... Я вас умоляю, Михаил... спасите её! – она начинает плакать навзрыд, ломая пальцы, прижимая ладони к лицу. – Крови на мне много, я это признаю, я всё подпишу... Я знаю, что я монстр в ваших глазах... но она ни в чем не виновата! Она только начала жить! Спасите её!
Я смотрю на неё сверху вниз, и внутри у меня всё переворачивается в каком-то мучительном спазме. На её руках – кровь моего брата и Галина жизнь, она была готова пустить Вику «на запчасти», но сейчас передо мной просто человек, у которого заживо вырывают единственное родное существо. Эта грань между преступницей и матерью оказывается пугающе тонкой.
– Я подумаю, чем можно вам помочь. Обещать ничего не буду, – выговариваю я, чувствуя, как каждое слово царапает горло.
– Вас найдет мой поверенный, – она судорожно хватает ртом воздух, пытаясь успокоиться и подняться. – У него есть все полномочия. Он всё решит, любой финансовый и юридический вопрос. Только умоляю... не дайте ей угаснуть...
Я выхожу из управления, и в голове стоит гул. Каша из мыслей и эмоций. Я понимаю: она права насчет картины. В полицейском участке или в моей квартире нет условий – холст просто погибнет от влажности, сырости и перепадов температуры.
А галерея Чумак – это действительно профессиональный бункер. Но цена... цена этого спокойствия кажется мне слишком высокой.
Дома я долго не решаюсь начать этот разговор. Сижу у окна, смотрю, как засыпает город. Но Гуля – она чувствует моё состояние кожей. Она садится рядом на кухне, пододвигает мне чашку горячего чая и просто ждет. И я выкладываю ей всё: про сорванную маску Чумак, про умирающую восемнадцатилетнюю девчонку в восьмом корпусе и про то, что клетки Вики – её единственный призрачный шанс на завтрашний день.
– Миш, – очень тихо говорит Гуля, и в её глазах я вижу не гнев, а странную, глубокую печаль. Она не удивлена. – Я... я уже изучала этот вопрос про донорство костного мозга, пока мы были в больнице. Пока ты бегал по делам, я читала статьи, форумы, говорила с врачами в отделении.
Она накрывает мою ладонь своей, и её пальцы согревают мою остывшую руку.
– Меня очень мучает одна мысль, Миш. То, что в наших силах спасти чью-то жизнь, и мы можем этого не сделать просто из мести. Да, они натворили страшных дел, они разрушили семью Вики, они пытались нас сломать... Но эта девочка, её названная дочь... она ведь не выбирала себе такую тётку. И теперь уже практически мать. Она не виновата в грехах своей семьи. Она просто хочет дышать. И если Вике это никак не навредит, если это просто забор клеток – безопасная, современная процедура... я думаю, мы должны это сделать.
Я смотрю на Гулю и поражаюсь широте её души. После всего того ужаса, через который она прошла, после погонь и страха за собственную жизнь, она находит в себе место для милосердия к тем, кто её уничтожал. В этом её сила, которую не купить ни за какие миллионы Чумак.
– Ты уверена, Гуль? Ты понимаешь, что мы идем на сделку с тем, кто хотел нас растоптать? – спрашиваю я, всматриваясь в её лицо.
– Да, Миш. Уверена. Давай спасем её. Пусть эта черная история закончится чем-то светлым, а не только тюремными решетками и новыми смертями. Мы не можем стать такими же, как они – холодными и расчетливыми.
Она притягивает мою голову к своему плечу.
– Миш, я всё проверила. В этой процедуре нет ничего опасного для ребенка. Это не операция в старом, страшном смысле слова, это современная медицина, почти как переливание крови. Вике это никак не навредит физически, понимаешь? Она просто поспит часок под присмотром врачей, а потом встанет и пойдет дальше рисовать свои картинки в альбоме.
Гуля делает паузу, и я вижу, как в её глазах, отражая свет кухонной лампы, блестят крупные слезы.
– У меня душа за неё болит, Миш. Мы ведь теперь знаем правду. Мы можем спасти человека, понимаешь? Можем подарить жизнь восемнадцатилетней девчонке, у которой впереди целая вечность. Да, её родственница – монстр, на ней кровь... Но если мы сейчас пройдем мимо, закроемся в своей обиде и страхе – мы станем частью этого зла. Мы не можем допустить, чтобы еще одна жизнь оборвалась, если ключ от её спасения лежит у нас в кармане. Нужно помочь, Миш. Просто по-человечески. Ради Вики, чтобы она росла в мире, где добро побеждает.
Я молча притягиваю её к себе и утыкаюсь носом в макушку, вдыхая запах её волос. В этом вся моя Гуля. Пока весь мир вокруг рушится и ищет виноватых, она строит мосты.
– Хорошо, родная. Раз ты так чувствуешь... значит, так и сделаем. Я завтра же свяжусь с поверенным Нины. Пусть готовят все документы, лучших врачей и полную юридическую защиту для Вики.
Решено. Картина отправится в профессиональную галерею под охрану, где её никто не тронет, а Вика... Вика станет для кого-то настоящим, необъяснимым чудом. И, может быть, именно этот поступок, прощение врага ради спасения невинного, наконец-то выжжет всю ту черноту, которая преследовала нас всё это время.
Глава 54. Михаил
Этот адски длинный и сложный день наконец-то подходит к концу. Дом затихает, наполняясь мягким светом ночников и мерным тиканьем часов. Гуля выходит из детской, аккуратно прикрывая за собой дверь – Вика наконец-то заснула, вымотанная впечатлениями, врачами и новыми игрушками. Мы сделали это. Мы закрыли все долги перед совестью.
Жена проходит мимо меня, едва коснувшись плечом, и сразу ныряет в ванную. Щелчок замка. Шум воды, бьющей о поддон. Внутри меня всё натягивается, как раскалённая струна, готовая лопнуть. Вся ярость недели, все допросы, гнилые разговоры в отделении, липкий страх за семью – всё схлопывается в одну-единственную, пульсирующую, почти болезненную потребность.
Я иду к ней.
В ванной жарко, воздух густой, тяжёлый от пара и сладковатого цветочного аромата её геля. Стеклянные дверцы запотели до полной матовости, но сквозь белёсую пелену проступает её силуэт – изгиб талии, округлость бедра, движение рук, поднимающих волосы. Я сбрасываю одежду прямо на мокрый пол, ткань шлёпается тяжело, и открываю кабину.
Гуля вздрагивает, оборачивается резко. Вода стекает по её лицу, по шее, собирается в ложбинке между ключиц, скатывается дальше по груди, тяжёлой от молока, с чуть потемневшими ареолами. Кожа блестит, горячая, почти обжигающая. Соски напряжены – то ли от внезапного сквозняка, то ли от моего взгляда. Она смотрит на меня расширенными глазами, зрачки огромные в полумраке.
– Миш… – выдыхает она, но я уже вхожу, прижимаю её спиной к тёплому кафелю.
Губы находят её губы – жёстко, голодно, с привкусом воды и её собственной кожи. Я чувствую, как её язык сразу подаётся навстречу, как она всасывает мой язык, как будто тоже всё это время голодала. Мои ладони скользят по её мокрым бокам, ощущая, как под кожей перекатываются напряжённые мышцы, как дрожит живот, когда я провожу пальцами ниже пупка.
Я опускаюсь губами к её шее – там, где бьётся жилка, быстро, неровно. Вылизываю солёную воду, прикусываю кожу чуть сильнее, чем нужно, и слышу, как у неё срывается дыхание – короткий, влажный всхлип. Мои руки тем временем находят её грудь. Соски твёрдые, горячие, набухшие. Я провожу большим пальцем по одному, слегка сжимаю – и Гуля выгибается, впиваясь ногтями мне в плечи. Из её горла вырывается низкий, почти звериный звук.
– Больно? – хриплю я ей в ухо.
– Нет… ещё… – шепчет она, прижимаясь сильнее.
Я опускаю одну руку ниже, между её бёдер. Там уже всё скользкое – не только от воды. Пальцы легко входят, она горячая внутри, пульсирующая, тесная. Гуля всхлипывает мне в шею, её бёдра сами подаются вперёд, пытаясь взять больше. Я двигаюсь медленно, чувствуя, как её внутренние стенки обхватывают пальцы, как она сжимается каждый раз, когда я задеваю то самое место чуть выше входа.
Она вдруг хватает меня за волосы, тянет лицо к себе, целует жадно, почти кусая. Её дыхание рваное, горячее, с хриплыми стонами на выдохе. Я чувствую, как её клитор набухает под моим большим пальцем, как она начинает мелко дрожать бёдрами – тот самый предоргазменный тремор, который я узнаю с закрытыми глазами.
– Хочу тебя… сейчас… – шепчет она, почти плача от нетерпения.
Я подхватываю её под бёдра, она тут же обвивает меня ногами, крепко, почти до боли. Головка упирается во вход – горячий, влажный, раскрывшийся. Один толчок – и я внутри, до самого конца, медленно, чувствуя, как её стенки обхватывают меня плотно, жарко, влажно. Мы оба замираем на секунду – просто ощущая друг друга. Её влагалище пульсирует вокруг меня, сжимается ритмично, как будто пытается втянуть глубже.
Потом начинается движение.
Сначала медленно – длинные, глубокие толчки, при которых она каждый раз тихо вскрикивает мне в шею. Потом быстрее. Вода хлещет нам на спины, заглушает звуки, но я всё равно слышу её – влажные шлепки наших тел, её сдавленные стоны, моё собственное тяжёлое дыхание. Её ногти впиваются мне в спину, оставляя жгучие полосы. Я чувствую, как она начинает сжиматься сильнее, чаще – оргазм уже близко.
– Давай… вместе… – выдыхает она, и я ускоряюсь, вбиваясь глубже, чувствуя, как головка упирается в шейку матки при каждом толчке.
Её тело вдруг выгибается дугой, мышцы влагалища сокращаются мощно, волнами, обхватывая меня так сильно, что я почти теряю контроль. Она кричит – коротко, хрипло, почти беззвучно в шуме воды. Я чувствую, как её оргазм перетекает в мой: горячая волна пробегает от копчика до затылка, я кончаю глубоко внутри неё, длинными, сильными толчками, пока не остаюсь пустым и дрожащим.
Мы стоим так ещё какое-то время – прижавшись лбами, тяжело дыша, пока вода продолжает литься на нас. Её ноги всё ещё обнимают мою талию, мои руки поддерживают её под ягодицы. Внутри неё всё ещё пульсирует – слабые, затухающие сокращения.
Потом мы выбираемся из душа, мокрые, обессиленные. Падаем на простыни, даже не вытираясь толком. Я притягиваю её к себе, зарываясь лицом в её мокрые волосы. Она кладёт ладонь мне на грудь, прямо над сердцем, которое всё ещё колотится как бешеное.
Я целую её пока не успокаиваюсь.
Я прижимаю её к себе ещё крепче, вдыхая аромат мокрых волос, смешанный с запахом её кожи, и чувствую, как внутри всё окончательно встаёт на свои места. Я смотрю на неё – расслабленную, доверяющую мне целиком и полностью – и в голове вдруг вспыхивает чёткая, как выстрел, мысль: мне никогда ни с кем не было так хорошо.
Я перепробовал в этой жизни разное, видел разных женщин, но такого всепоглощающего кайфа, такой животной и одновременно духовной тяги не чувствовал никогда. Гуля... она особенная. В ней нет этой напускной стервозности или фальши. Она настоящая. В ней удивительным образом уживается эта мягкая, обволакивающая женственность и стальной стержень, который проявился в самые страшные минуты. Она умеет молчать, когда мне это нужно, и умеет поддержать так, что я снова чувствую себя способным свернуть горы.
Я вдруг понимаю, что за всю свою кочевую жизнь спасателя мне никогда так сильно не хотелось домой. Раньше дом был просто местом, где можно скинуть ботинки и упасть на кровать. Теперь это – она. Её смех в коридоре, её забота о Вике, даже то, как она хмурится, когда о чём-то задумывается. Она стала моим личным убежищем, моим тылом.
Глядя на то, как она прикрывает глаза от удовольствия под моими руками, я внезапно осознаю – я ведь люблю её. По-настоящему. Глубоко и безнадежно врос в неё корнями. Это осознание обжигает не хуже кипятка в душе, но я молчу. Рано ещё. Не хочу спугнуть это хрупкое счастье, которое мы только-только выгрызли у судьбы. Я просто целую её в висок, обещая себе мысленно, что теперь за неё и за мелкую я точно порву любого.
– Миш... ты чего? – шепчет она, чувствуя мой пристальный взгляд.
– Ничего, родная, – хриплю я, сильнее притискивая её к себе. – Просто хорошо. Очень хорошо.
Глава 55. Гуля
Я иду рядом с Мишей по стерильно-белому коридору отделения онкологии. Моя ладонь в его руке и мне кажется, если я отпущу, этот хрупкий мир, который мы с трудом склеили из осколков, снова рассыплется.
Другой рукой я держу Вику. Малышка сегодня удивительно тихая, серьезная, она не капризничает и не просится на ручки, будто тонкая интуиция ребенка подсказывает ей: сегодня она – главная. Сегодня от неё зависит чья-то жизнь.
– Мы просто немножко поможем одной девочке, котенок, – шептала я ей всё утро, собирая её вещи. – Ты сладко поспишь, как в тихий час, а когда проснешься, мы все вместе поедем есть самое большое клубничное мороженое.
Миша внешне спокоен. На лице его привычная маска спасателя, который видел сотни трагедий. Но я чувствую, как под кожей его предплечья натянуты жилы. Для него, привыкшего вытаскивать людей из ревущего пламени и разгребать бетонные завалы голыми руками, этот «тихий», медикаментозный подвиг в стерильной тишине дается, кажется, сложнее всего. Здесь нельзя ударить наотмашь, нельзя снести преграду – здесь нужно просто довериться и ждать.
Нас подводят к широкому смотровому окну. За двойным стеклом, в изолированном боксе, залитом мягким светом, сидит она. Лаура.
Я невольно сглатываю комок в горле. Она кажется совсем крошечной, почти прозрачной на фоне огромной медицинской кровати. Тонкие запястья в катетерах, густые темные волосы, которые кажутся слишком тяжелыми для её бледного, фарфорового лица. Но больше всего меня прошибают её глаза.
Огромные, бездонные, в них плещется такая концентрация боли и надежды, что становится трудно дышать. В этой хрупкой восемнадцатилетней девушке, почти ребенке, чувствуется такая железная, недетская решимость, что у меня перехватывает дыхание.
Она смотрит прямо на нас. Долго, не мигая. Её взгляд задерживается на розовых щечках Вики, потом медленно переходит на меня и замирает на Мише.
Лаура не может говорить, между нами вакуум и системы фильтрации, но её глаза кричат «спасибо». Это самый громкий, самый пронзительный звук, который я когда-либо слышала в своей жизни. Это звук спасенной души.
Медсестра в голубом халате мягко касается плеча Вики.
– Пойдем, принцесса. Пора готовиться. Тебя ждут чудеса.
Вика оборачивается, смотрит на нас снизу вверх. Я жду привычного испуга, жду, что она вцепится в мою юбку и закричит, как в ту ночь в приюте. Но нет.
Она лишь серьезно, по-взрослому кивает, поправляет своего плюшевого зайца и делает уверенный шаг за автоматическую дверь.
В этот момент Лаура за стеклом медленно, превозмогая слабость, поднимается. Она делает шаг к окну, пошатываясь, как новорожденный олененок, и прислоняет свою узкую, почти просвечивающую ладонь к холодной поверхности. Пальцы едва касаются стекла.
Я, не раздумывая, повинуясь какому-то древнему женскому инстинкту, прижимаю свою ладонь к стеклу с этой стороны, точно напротив её руки.
Между нами всего несколько сантиметров бронированного стекла и целая пропасть между неизбежной смертью и правом на жизнь. Лаура прикрывает глаза, и одна одинокая, тяжелая слеза всё-таки скатывается по её щеке, оставляя влажный след.
Сердце щемит так сильно, что в груди становится тесно. В этот миг в этом коридоре больше нет никакой «железной леди» Чумак, нет убийц, нет грязных денег и проигранных ставок Семёна – есть только две девочки, одна из которых, сама того не зная, дарит другой завтрашний рассвет.
– Пойдем, Гуль, – негромко говорит Миша, бережно обнимая меня за плечи и увлекая прочь от окна. – Нужно подождать. Теперь работают профессионалы.
Мы уходим в зону ожидания. Время превращается в густую, липкую смолу. Миша сидит в пластиковом кресле рядом, прикрыв глаза, и я вижу, как ходят желваки на его скулах. Он проживает каждую минуту этой процедуры вместе с ними. Мы молчим. Любые слова сейчас кажутся просто мусором, лишним шумом в этой звенящей тишине ожидания.
Через бесконечные два часа к нам выходит ведущий гематолог. Он стягивает маску и коротко, по-деловому кивает:
– Всё прошло успешно. Трансплантат получен, показатели отличные. Виктория уже в палате пробуждения, отходит от легкого наркоза. Можете навестить.
Когда мы заходим к Вике, она уже приоткрывает глаза, сонная, забавная, с растрепанным хвостиком. Я глажу её по волосам, целую в теплый лобик.
Миша садится на самый край кровати, берет её крошечную ладошку в свои огромные пальцы, и я вижу, как его плечи наконец опускаются. Он выдыхает всей грудью.
В палату бесшумно заходит поверенный Нины Чумак – тот самый сухой, беспристрастный мужчина в безупречном графитовом костюме. Он молча, с глубоким уважением в глазах, протягивает мне плотную карточку из тяжелой бумаги с золотым тиснением. На ней нет ни должностей, ни адресов офисов. Только одно имя, выведенное изящным каллиграфическим почерком: Лаура. И прямой номер телефона.
– Нина Валентиновна просила передать, что этот номер доступен для вас в любое время дня и ночи. Для любых нужд. Для любых просьб. Теперь вы – часть её семьи, – тихо произносит он и, коротко поклонившись нам обоим, выходит, плотно закрыв дверь.
Я кручу в пальцах эту карточку, чувствуя её вес. Маленькая девочка за стеклом. Лаура. Наша общая тайна, наше искупление и наша общая победа над тьмой, которая едва нас не поглотила.
– Мы всё сделали правильно, Миш? – шепчу я, глядя на то, как Вика во сне обнимает своего зайца. – Мы ведь не ошиблись в этом милосердии?
Миша притягивает меня к себе, заключая в кольцо своих надежных рук, целует в макушку и отвечает глухо, но с той самой уверенностью, за которой я готова идти на край света:
– Единственно верно, Гуль. Единственно верно.
Глава 56. Гуля
Последнюю неделю я сама на себя не похожа. Утро начинается не с бодрящего запаха свежемолотого кофе, который так любит варить Миша, а с резкого приступа тошноты. Стоит мне только открыть глаза и почувствовать аромат завтрака из кухни, как я едва успеваю добежать до ванной. Голова кружится, в теле какая-то ватная слабость, а любимые духи теперь вызывают только одно желание – спрятать их в самый дальний ящик.
– Гуль, ты чего там застряла? – голос Миши из коридора звучит бодро. – Опаздываем, Вику в сад пора везти.
Я вытираю лицо полотенцем, глубоко вдыхаю и натягиваю улыбку. – Иду, Миш. Просто голова что-то тяжелая сегодня.
Мы недавно начали водить Вику в детский сад – пока всего на пару часов, чтобы привыкала. Малышка, на удивление, идет туда с радостью, машет нам ручкой и исчезает в группе, а у нас с Мишей появляется немного личного времени. Обычно мы идем в кафе или просто гуляем, но сегодня у меня другие планы.
Как только мы оставляем Вику и выходим за ворота садика, я чувствую, что тянуть больше нельзя. – Миш, мне надо в одно место зайти... по женским делам. Ты поезжай домой, я на такси доберусь. – Да я подожду, – он подозрительно щурится, вглядываясь в мою бледность. – Точно всё нормально? – Точно-точно. Иди, – я целую его в щеку, надеясь, что он не заметит, как дрожат мои губы.
В аптеке за углом я покупаю сразу три теста. Прячу их на самом дне сумки, прикрыв платком. Дома, пока Миша ковыряется в гараже, я запираюсь в ванной. Пять минут ожидания кажутся вечностью. Пять минут, за которые жизнь может измениться навсегда.
Переворачиваю первый – две полоски. Яркие, четкие. Второй – то же самое. Третий подтверждает: это не ошибка. Внутри меня зародилась новая жизнь. Внутри меня пульсирует крошечное сердце.
Я замираю, глядя на свое отражение. Мне страшно. До безумия страшно. Справимся ли мы? Что скажет Миша? Мы ведь только начали дышать спокойно, только-только вышли из того ада с Чумак и фондом... Я прячу тесты под стопку полотенец. Пока молчу. Нужно переварить это самой.
Но скрыть это от опытного спасателя оказывается невозможным. Вечером Миша приносит из нашего любимого ресторанчика гору еды – жареная свинина в кисло-сладком соусе, димсамы, острые соусы. Запах бьет в нос так, что я мгновенно бледнею.
– Гулька, смотри, твою любимую взял, с ананасами! – Миша ставит коробочку прямо передо мной и открывает крышку.
Я резко зажимаю рот ладонью и отодвигаюсь от стола вместе со стулом. В животе всё сворачивается в тугой узел.
– Убери... Миш, убери, пожалуйста, этот запах. Мне дурно, – шепчу я, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот.
Миша замирает с палочками в руке. Его взгляд становится острым, цепким – профессиональная привычка мгновенно оценивать ситуацию. Он медленно отставляет еду на край стола и внимательно смотрит на меня.
– Гуль, ты бледная как мел. И это уже не первый день. То духи мои тебе воняют, то от еды воротит, – он встает, обходит стол и кладет свои тяжелые, горячие ладони мне на плечи. – Ты заболела? Вирус какой? Веди к врачу, не спорь.
– Нет, Миш... не вирус, – я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами пляшут искры. Ладони потеют. – Я... я, кажется...
– Что «кажется»? – его голос становится тише, в нем появляется странная хрипотца и напряжение.
Я выдыхаю всё сразу, на одном дыхании, боясь, что если промолчу еще секунду – упаду в обморок: – Я беременна, Миш. Тесты показали. У нас будет ребенок.
Миша затихает. В кухне становится так тихо, что слышно, как на стене тикают часы. Секунда, две, три... Он не двигается, не убирает рук с моих плеч. Я сижу с закрытыми глазами, ожидая чего угодно – шока, растерянности или тревоги.
И вдруг он выдыхает. Громко, со свистом, будто из легких выпустили весь груз этой недели.
– Беременна... – повторяет он, словно пробуя слово на вкус.
Я открываю один глаз. Миша смотрит куда-то сквозь стену, лицо его на миг каменеет от осознания. А потом он вдруг резко подхватывает меня на руки, вырывая со стула, и начинает кружить по кухне.
– Гулька! Черт возьми, Гулька! – он смеется, и в этом смехе столько первобытной, дикой радости, что я окончательно расслабляюсь. – Ребенок! Наш! Настоящий!
Он прижимает меня к себе так сильно, что я слышу, как бешено и часто колотится его сердце. Он целует меня в лоб, в щеки, в губы, не переставая улыбаться.
– Я же... я даже мечтать об этом боялся, – хрипит он мне в волосы. – Думал, нам Вики хватит, что это наша судьба – воспитывать дочку брата. А тут... наше продолжение.
– Ты рад? – шепчу я, чувствуя, как страх окончательно испаряется.
– Рад? Да я счастливее всех в этом гребаном мире! – он аккуратно опускает меня на пол, но не выпускает из объятий. – Всё, женщина. С этого дня – никакого стресса. Будешь только отдыхать и украшать этот дом. А я... я всё сделаю. Слышишь? Всё.
Я смотрю в его сияющие глаза и понимаю: мы справимся. Теперь у нас есть не просто прошлое, которое мы защитили, но и общее будущее, которое мы создали вместе.
Миша замер. В кухне стало так тихо, что было слышно, как на стене тикают часы, отсчитывая секунды нашей новой реальности. Он не двигался, не убирал рук с моих плеч, и я уже начала тонуть в собственном страхе – а вдруг это слишком? Вдруг он не готов?
Но когда он наконец заговорил, его голос был непривычно низким, вибрирующим от какого-то внутреннего напряжения.
– Гуль... посмотри на меня. Пожалуйста.
Я медленно открыла глаза. Миша не смеялся. Он смотрел на меня с такой запредельной серьезностью и нежностью, что у меня перехватило дыхание. Он осторожно взял мое лицо в свои большие ладони, большие пальцы ласково погладили мои щеки.
– Весь этот год... всё то время, что мы вместе выгрызали право на спокойную жизнь, я твердил себе, что я просто спасатель. Что я должен тебя защитить, потому что я обещал это брату, обещал себе... – Он сглотнул, и я увидела, как блеснули его глаза. – Но сегодня, когда ты это сказала... я понял, что дело не в долге. Я люблю тебя, Гуля. Слышишь? Я люблю тебя так, как никогда не считал возможным. Ты – мой дом. Ты – всё, ради чего я вообще возвращаюсь с дежурств. И этот ребенок... это лучшее, что могло со мной случиться, потому что он – часть тебя.
Мое сердце, кажется, на мгновение остановилось, а потом забилось с удвоенной силой. Эти слова, которых я так ждала и в то же время боялась услышать, наполнили меня теплом до самых кончиков пальцев. Весь страх, вся неуверенность последних дней просто испарились.
Я накрыла его ладони своими, чувствуя их надежную шероховатость.
– И я тебя люблю, Миш, – прошептала я, и слезы всё-таки брызнули из глаз, но это были слезы облегчения. – Я полюбила тебя еще тогда, в больнице, когда ты стоял за дверью как скала. Я так боялась признаться в этом даже себе, думала – ты со мной только из-за Вики, из-за картины... Но теперь я знаю. Мы – семья. По-настоящему.
Миша издал какой-то прерывистый звук, похожий на стон облегчения, и наконец-то подхватил меня на руки. Он кружил меня по кухне, и я смеялась сквозь слезы, вжимаясь лицом в его плечо.
– Черт возьми, Гулька! – он сиял так, что, казалось, в комнате стало светлее. – У нас будет ребенок! Наш! И теперь я тебя точно никуда не отпущу. Слышишь? Никогда.
Он опустил меня на пол, но не выпустил из объятий, прижимая к себе так бережно, словно я была сделана из самого хрупкого хрусталя в мире. В этот момент я поняла: теперь мы действительно победили. Всех врагов, всё прошлое и даже собственные страхи.
