Текст книги "Ищу жену. Срочно! (СИ)"

Автор книги: Харли Напьер

Соавторы: Юлия Мелихова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 15. Михаил

Она суёт мне в руки какой-то свёрток. Маленький, плотный, завёрнут в застиранный лоскут, внутри шуршит пакет. Я верчу его в пальцах, хмурюсь, что за хрень?

– Это что такое? – спрашиваю, поднимая глаза и вопросительно пялясь на неё.

Её серые глаза смотрят прямо.

– Разверни, – говорит, пожав плечами. – Нашла в Потапыче, когда зашивать начала. Не смотрела, что там, не моё дело. Просто подумала, вдруг это важно.

Я киваю, чувствуя, как в груди что-то ёкает – благодарность, что ли? Она могла бы сунуть нос, как поступили бы некоторые, но не сунула. Почему то в голову сейчас лезет именно образ бывшей. Зачем-то сравниваю…

Гуля простая, без понтов, не то что Катя, вечно лезла, куда не просили, и требующая бриллианты за каждый чих. Даже это меня раздражало!

– Спасибо, Гуль, – бурчу, сжимая свёрток. – Серьёзно, выручила.

Слова выходят глухо. Она стоит напротив – в домашней футболке, босиком, пальцы ног двигаются, будто проверяют, тёплый ли пол. Волосы спадают на плечо тяжёлой волной, и на секунду мне хочется взять и убрать выбившуюся прядь за ухо.

Стоп.

Я буквально силой вытаскиваю себя из её улыбки и вспоминаю, зачем пришёл.

– Слушай… – прочищаю горло. – Я же как раз к тебе шёл попросить. На час-два посидишь с Викой? Позвонили из больницы: женщина без документов, приметы сходятся. Может быть Галя. Я не хочу тащить Вику туда.

Гуля не морщится, не ахает. Просто смотрит на меня явно взвешивая в голове все «за» и «против».

– На час-два – посижу, – коротко кивает. Голос деловой, без кокетства. – Только телефон держи под рукой. Мало ли.

Я провожу ладонью по затылку, собираю мысли в кучку.

– Конечно. Номер мой у тебя есть?

– Нет. Диктуй, – щёлкает по экрану.

Говорю ей свой номер и она вбивает его в контакты.

– Готово.

Перехватываю у неё свёрток, разворачиваю на тумбочке. Застиранный лоскут, шуршащий пакет. Бумаги внутри сложены аккуратно.

Разворачиваю – и у меня реально шум в ушах: свидетельство о рождении Вики. Полис. Полезная, чёрт возьми, макулатура, от которой зависит, пустят нас в педиатрию или отправят «сначала возьмите бумажки там-то».

– Чёрт… То, что надо, – шепчу. Горло стянуло. – Почему в мишке?

Понимаю, что спросил вслух. Глупость же несусветная. Или прятали в спешке? В детскую игрушку. Каковы шансы, что документы оказались здесь случайно? Очень мизерные.

Кто-то искал именно документы. Тогда то, что они у нас, – удача уровня «не сгорел дом». Но это значит, что за документами, возможно, придут ещё раз. В дом. Или… сюда. Сжимаю челюсть.

– Сфоткай, – Гуля наклоняется ближе, и меня обдает приятным запахом, что-то цветочное. – В телефон. На случай, если оригинал опять «исчезнет».

Фотаю, сохраняю. Прячу оригиналы во внутренний карман куртки, будто туда пуленепробиваемый сейф вшит. К сердцу. Так спокойнее, да.

– Потапыча пока заберу, – напоминает Гуля, прижимая к боку мишку, уже с наколотыми булавками по шву. – Зашью, помою. Вике скажем, что он пошёл «к доктору лечить лапку». Верну завтра утром, до завтрака.

– Прокатит, – криво улыбаюсь. – Она в квесты верит. Ещё и наградит его кружкой сока «за храбрость».

– Пошли, – напоминает Гуля. – Тебе же бежать надо.

Идём ко мне. Дверь скрипит, я автоматически тише ступаю, как дома в детстве, когда отец спал между сменами. Вика на ковре – маленькая, в моей футболке до колен, катает Лялю в розовой колясочке, под нос тянет какую-то придумку про «Потапыц и Ляля поехали в магазин». Поднимает голову и сразу улыбается Гуле.

– Миса, а где Потапыц? – губа дрожит, руки машинально ищут знакомую лохматую тушу.

Гуля приседает с ней вровень.

– Потапыч у доктора, лапку чинит, – говорит серьёзно, как будто у нас не тканевый мешок с синтепоном, а пациент в операционной. – Завтра вернётся чистый и храбрый. А мы пока Лялю спать уложим, а?

Вика моргает, переваривает. Вижу, как в эти три секунды в ней борется паника и доверие. Кивает.

Шаг и она уже устраивается у Гули на коленях, крохотной ладошкой берёт толстую прядь её волос и начинает «заплетать». Спина у меня расслабляется только теперь, даже не заметил, как всё это время держал корпус как на пожаре.

– Я быстро, – говорю торопливо. – Если что – звони.

– Езжай, Михаил, – отвечает она, уже осторожно разбирая Викины колтуны пальцами, как рыболов сеть. – И не торопись. Узнай там всё как следует.

– Привезу пирожное, – срывается автоматически, потому что мозг пытается загладить свою вину. Оторвал Гулю от дел...

– Не пирожное, – поднимает взгляд, бровь дугой, но в глазах тепло. – Возьми кефир и бананы.

– Есть, начальник, – хмыкаю, проверяю карман с документами ещё раз, потому что доверяю себе меньше, чем ей, и ловлю странный внутренний щелчок: всё по делу, без истерик, без лишней воды. План есть.

На пороге оборачиваюсь. Картинка простая, а душу цепляет.

Вика, устроившись на полу, пихает Ляле пальцем в нос, Гуля смеётся и изображает голосом какого-то гнусавого медведя. И так уютно от этого.

Будто это не мужская берлога, а самый настоящий дом. Я ловлю себя на том, что хочу удержать момент. Запомнить его.

Коридор встречает привычной прохладой. Лифт где-то посапывает, старый. Я закрываю дверь, и меня тут же накрывает волной анализа – то ли от профдеформации, то ли просто мозг, наконец, получил опору и включился.

Документы лежали в Потапыче. Не помятые, не слипшиеся, как если бы они там жили месяцами. Сложены ровно, пакет чистый. Значит, засунули их туда недавно.

Кто? Семён? Галя?

Если Галя – это может быть паника: прячет «главное» туда, куда никто не додумается заглянуть. Если Семён – может быть долговая паранойя: «чтобы не нашли приставы/урки».

Оба варианта – хреновые. Оба – про страх.

И оба не объясняют, почему дом перевёрнут и кто шарил в шкафах. Искали деньги? Искали ребёнка? Искали то, что нашли мы – документы? А если искали Вику – откуда знали, что она одна? Кто рассказал? Или кто-то помог исчезнуть ее родителям?..

Холод по позвоночнику. Я стискиваю ключи до хруста, потому что внутри поднимается соблазн – развернуться, спрятать Вику от мира. Защитить.

Но у меня нет такой роскоши. У меня «час-два», которые Гуля мне подарила, как кислородную маску.

И есть крохотная девочка, которая впервые за черт знает сколько смеялась. Всё. Этого достаточно, чтобы идти напролом.

Глава 16. Гуля

Дверь за Мишей хлопает, и я остаюсь с Викой в его квартире – такой… настоящей мужской берлоге, где пахнет кофе и мужским парфюмом.

– Викусь, давай поиграем? Пока дядя Миша по делам? Что Ляля хочет?

Вика моргает, ресницы трепещут, как крылышки, и кивает, подползая ближе. Щёчки розовые, светлые волосики в беспорядке, но когда она улыбается, показывая ямочки, это чистая милота. Нежность сплошная, как солнышко после дождя – теплая девчушечка.

– Тётя, Ляля хоцет гулять! – говорит она, и её голосок звенит, с мягкими "л" вместо "р". Прикольно так!

Я смеюсь, поправляя её:

– Викусь, не тётя, зови меня Гуля. Просто Гуля, ладно?

Она морщит носик, будто пробуя имя на вкус, и кивает:

– Гу-уля! Ляля хоцет гулять, Гу-уля!

Я подмигиваю, чувствуя, как тепло разливается в груди. Вот так, малышка, просто Гуля. Никаких "тёть", я же не старушка с базара. Я беру её коляску, поправляя Лялино голубое платьице:

– Давай ей сначала домик построим?

Вика загорается, вытаскивает куклу из коляски, пальчики аккуратно поправляют ей платье, будто та живая, и я чувствую, как сердце сжимается.

Какая хорошенькая, улыбчивая и светлая девочка, как можно такую обижать?

Вспоминаю, как Миша говорил про ее дом и понимаю, что он скупо обрисовал картину, а что там было на самом деле даже думать не хочу! Никаких нервов не хватит!

Внутри и так всё кипит. Хотя они совершенно чужие мне и незнакомые люди. Но мимо пройти невозможно. Где её родители? Но тут же себя осаживаю. Не моё дело. Ты тут, чтобы помочь. И не суй, Гулька, нос туда, куда не стоит! Своих проблем выше крыши.

Из подушек громаздим домик, крышу из покрывал делаем. И… готово! Малышка от восторга пищит. То что нужно.

Чуть хаоса навели, но это не страшно. Все потом уберем.

Пока Вика гнездится с куклой в понарошечном домике, я оглядываю квартиру. Ну… одним глазом. Любопытство берёт верх – интересно, как живёт этот медведь.

Зал простой: диван, телевизор, полка с парой книг, пробегаюсь пальцами по корешкам – фентези про нашумевших на весь мир орков. Старые журналы про авто и финансы.

Всё чисто, по-мужски аккуратно, но без уюта: ни цветов, ни статуэток или … каких-то приятных глазу мелочей, что создают уют. Похоже, тут только Миша и живет, делаю вывод. Женщины нет.

Если Вику придётся ему оставить, как он справится? Кто будет с ней играть, заплетать косички? Да с ребенком столько времени проводить нужно. Заниматься, играть, гулять. И дети часто болеют. Кто мужику больничный даст? Я хмурюсь, понимая какая перспектива вырисовывается.

– Пойдём, Викусь, руки мыть, и кушать пора, – говорю я, поднимаясь.

Мы идём в ванную, я держу её за руку, чтобы не шлёпнулась. Ванная строгая: мыло, шампунь, пара полотенец, всё на местах. Ни крема, ни духов – ничего женского. Похоже, тут правда только Миша. Я включаю воду, помогаю Вике намылить ладошки, а она хихикает, брызгая на Лялю.

– Викусь, Лялю не мочим, она же в платье! – смеюсь я, вытирая её руки.

– Ляля купаться хоцет, Гу-уля! – заявляет она, шмыгая носом.

Я качаю головой и веду её на кухню. Там тоже армейский порядок: пара кастрюль, сковородка, холодильник с магнитом сувенирным. Ни кружевных салфеток, ни вазочек. На плите стоит кастрюля с обычной варёной картошкой, хм, так не пойдет.

Я открываю холодильник: сливочное масло, пучок зелени, огурец, помидор, пачка сосисок. Ну, хоть что-то. Я кладу в кастрюльку кусок масла к горячей картошке, мелко режу зелень, посыпаю сверху. В тарелку нарезаю огурец и помидор – простой салатик, но для Вики сойдёт. Сосиску грею в микроволновке, пока Вика болтает Ляле про "вкусно будем кушать". Ставлю перед ней тарелку:

– Викусь, кушай, это тебе и Ляле, – подмигиваю я.

Она улыбается, тычет вилкой в картошку:

– Гу-уля, вкусно! Ляля тоже хоцет!

Я смеюсь, подыгрывая:

– Ляле оставим кусочек, но ты первая, ладно?

Пока она жуёт, я думаю, как не ожидала такого поворота. Когда услышала её плач через стенку, влетела к Мише, готовая разнести его за "издевательства". Думала, он урод, который мучает ребёнка. Полицию вызвала… помочь хотела, а получается, что только проблем добавила. Но… кто ж знал?

А Миша… не такой. Огромный с виду, но… первое впечатление обманчивое, да?

Телефон в кармане неожиданно пищит – сообщение. Я вздрагиваю, будто током шарахнуло, и достаю его. Открываю, и сердце падает в пятки.

“Не заставляй нас приезжать. Отдай все сама"

Пальцы леденеют, я убираю телефон. Страх сжимает грудь, как тогда, когда моя жизнь резко сменила курс. И я бегу и бегу… сколько времени уже… и сколько мне еще бегать?

Мой любимый дед сказал однажды: "Гуль, не сдавайся. Гариповы не сдаются" И вот, не сдаюсь я. Но я не железная. Боюсь. И я устала, адски! Ну сколько можно?!

Вика тянет меня за руку:

– Гу-уля, Ляля хоцет спать!

Я заставляю себя улыбнуться, отгоняя панику.

– Спать? Давай уложим, Викусь. Где её кроватка?

Она показывает на подушку, и мы "укладываем" Лялю, накрывая пледом. Вика напевает, и я подхватываю, чтобы успокоиться. Она такая улыбчивая, чистая. Как можно было её бросить?

Я думаю: "Нужно подальше от них держаться". Мой бэкграунд – мина, которая может рвануть. Если “доброжелатели” найдут меня, не хочу, чтобы Вика или Миша попали под удар. Они и так в беде – с пропавшими родителями, соцслужбами, которые, дышат Мише в затылок.

Я беру Вику за руку, помогая "заплести" Ляле косичку. Снимаю с волос заколку и закрепляю ее. Вика хихикает, называя меня "Гуля-фея", и тепло разливается по груди. Помогу немного и исчезну…

Глава 17. Михаил

Я стою в больничном коридоре, где воняет хлоркой и чем-то едким, от чего горло дерёт. Свет ламп бьёт по глазам, а внутри всё сжимается, как будто кулак в грудь засунули.

Врач, лысоватый мужик в мятом халате, смотрит на меня поверх очков, как на очередного родственника, который пришёл ныть.

– Женщина, о которой вы спрашивали, в реанимации, – говорит он, листая что-то в планшете. – Множественные травмы, переломы рёбер, повреждение головного мозга. Сейчас без сознания, на ИВЛ. Состояние тяжёлое, шансов мало. Вы её родственник? Она тут уже четвертый день и никто не интересовался ею.

Я мотаю головой, сглатывая неприятный, горьковатый ком в горле.

– Может быть… невестка. Не уверен. Надо посмотреть.

Он недовольно хмыкает, будто я его от важных дел отвлекаю.

– Хорошо. Вы тихо зайдёте, осмотрите её, потом поговорим. Только без эмоций, там оборудование, всё серьёзно. И лишних телодвижений там не нужно. Руками ничего не трогаем.

Я все это знаю бесспорно. К сожалению.

Он кивает на дверь реанимации, и я иду за ним, чувствуя, как ноги тяжелеют. Жутко, чёрт возьми.

Одно дело – вытаскивать людей из-под завалов на работе, когда ты в шлеме и адреналин глушит всё. Другое – вот так, в больнице, где тишина звенит в ушах, а ты боишься увидеть знакомое лицо.

Галя, хоть и жена моего сводного брата, но… всё же не чужая мне. Пусть Семен и придурок, но всё же…

Если это она там, под трубками… Что дальше делать?

В палате интенсивной терапии холодно, пахнет хлоркой. Кровать окружена мониторами, пикающими ровно, как метроном. Я подхожу ближе, и каждый шаг нелегко дается.

Первое, что вижу – волосы. Светлые, как у Викуши, аккуратной косой лежат на подушке, с тёмными пятнами. Сердце колотится, хочет выскочить. Я заставляю себя посмотреть на лицо, половина скрыта под кислородной маской, кожа бледная, синяки под глазами, впалые щеки.

Я вглядываюсь и… выдыхаю. Не Галя. Чёрт возьми, не она.

Вываливаюсь в коридор, где врач ждёт, скрестив руки.

– Не она, – говорю хрипло, чувствуя, как пот стекает по спине.

Он кивает, без удивления.

– Ну, это даже к лучшему. С такими травмами… – он пожимает плечами. – Лучше не находить своих, чем находить в таком виде.

Его цинизм бьёт, под дых, но я молчу. Врачи такие, привыкли. Им каждый день через это проходить. Да… даже в нашей работе не всегда новости хорошие сообщать приходится.

Я бурчу "спасибо" и иду к выходу. В коридоре плюхаюсь на стул, пластиковый, холодный. Голова чугунная, как после тяжелой смены. Одно дело, когда ты спасатель, врываешься, делаешь, что должен, и всё. Другое – когда ты по эту сторону, где ничего не можешь. Просто сидишь и ждёшь, пока судьба решает за тебя. Чёрт, это тяжело.

С родителями было по-другому. Звонок и сухой голос оповещающий об аварии. Потом опознание… все как в страшном сне.

Я достаю телефон, смотрю на время. Надо домой, к Вике. Гуля там с ней, и я надеюсь, что малышка не разнесла квартиру. Улыбаюсь криво, вспоминая, как она катала Лялю в коляске.

Но улыбка быстро гаснет. Если это не Галя, то где они с Семёном? И почему их квартира перевёрнута, как после обыска? Я тру лицо руками, пытаясь собрать мозги.

В машине набираю Пашу. Он берёт трубку после второго гудка.

– Ну, что там? – голос у него усталый.

Вкалывает мужик двадцать четыра на семь.

– Не Галя, – говорю я, глядя на дорогу. – В больнице другая женщина. Похожая, но не она.

– Хреново, но хоть не она, – отвечает он. – Новостей пока нет. Обзвонил пару мест, но тишина. Пепсы по злачным местам проехались, никого не видели и не слышали. Информаторы тоже.

– Чёрт, Паша, времени мало, – я сжимаю руль. – Если соцслужбы узнают, что ты утаил про Вику, тебе влетит. Выговор как минимум, а то и в личное дело. Не видать тебе повышения.

Он молчит секунду, потом хмыкает:

– Потому что, брат, это ты попросил. Другому бы отказал. Прорвёмся.

Я качаю головой, хоть он и не видит.

– Не могу тебя подставить, Паш. Если за пару дней не найду Семёна, сам пойду в опеку.

– Договорились, – отвечает он. – Держи в курсе.

Я кладу трубку, чувствуя, как внутри всё сжимается. Паша – друг, рискует ради меня, прикрывает, пока я ищу этого придурка Семёна. Но сколько можно?

Дорога домой кажется длиннее, чем обычно. Город мигает огнями, а я ловлю себя на том, что думаю о Гуле. Она там, с Викой, и я ей благодарен, хоть и не сказал этого вслух, торопясь в больницу.

Она могла бы свалить, сказать, что у неё свои дела, но осталась. Боевая, но заботливая. И эти её глаза, серые, как будто в них что-то спрятано. Чёрт, Миша, не начинай. Но я ловлю себя на том, что думаю о ней всё чаще.

Паркуюсь у дома, проверяю карман – документы Вики на месте. Но внутри неспокойно. Если Семёна и Галю не найти, что дальше? Опека? Или… я сам? От этой мысли холод по спине. Я, одиночка, с ребёнком? Но Вика… она же не чужая. Я точно не смогу ее бросить.

Глава 18. Гуля

Жемчужинка устроилась на диване, прижавшись ко мне, её тёплая щёчка касается моей руки.

Да – да, Вика сегодня на меня своими бусинами так смотрит весь день, они как пуговки перламутровые что мне они жемчужинки напоминают. Ее глазки настолько открыто показывают свои эмоции, что даже слов не нужно, чтобы ее понять. У нее все во взгляде отражается.

Ляля зажата в её маленьких кулачках, а светлые волосики разметались по подушке.

Я тихонечко рассказываю сказку, свою, что выдумываю на ходу, про девочку-звёздочку, которая искала правильную дорогу в тёмном лесу.

Голос мой тихий, почти шёпот, чтобы не спугнуть сон, который уже трогает её ресницы.

– И звёздочка нашла домик, где её ждали, – шепчу я, поглаживая Вику по голове. – Там было тепло и уютно…

Она сопит, глазки закрываются, и вот она уже спит, такая маленькая, такая доверчивая. Нежность сплошная, как солнышко весеннее.

Я осторожно выбираюсь из-под её ручки, что лежит на моих коленях, поправляю плед, чтобы не замёрзла.

Сердце неистово сильно щемит – как можно такую бросить? Я встаю, стараясь не скрипеть половицами, и иду на кухню.

Миши ещё нет, и я решаю заварить себе чай. Хочется хоть на минуту выдохнуть, пока всё не завертелось снова.

Я ставлю чайник, нахожу заварку в жестяной банке – пахнет мятой и чем-то терпким. Пока вода греется, я прислоняюсь к столешнице, глядя в окно.

Город мигает огнями, а в голове крутится текст сообщения: «Не заставляй нас приезжать. Отдай всё сама». Выдыхаю тяжело.

Чёрт, я думала, что сбежала, спряталась, но они снова на хвосте. То чего они от меня хотят, никогда не получат. Это единственное, что осталось от деда. Память о нем. У меня все забрали и так!

Картина деда в тубусе под кроватью моя память, его душа, но для них просто деньги. Я сжимаю кулаки, отгоняя страх и чувство тотальной неспрведливости. Сколько можно?

Год уже бегаю по чужим городам и весям. Все забыто и оставлено в родном городе. У меня сейчас нет ни друзей, ни близких людей, к кому можно было бы прийти и голову на плечо положить. Пожаловаться, посмеяться, поделиться успехами или разделить печаль.

Хлопает входная дверь, и я вздрагиваю. Через мгновение на пороге кухни появляется Миша.

Лицо озадаченное, брови нахмурены, щетина кажется ещё темнее на усталой коже. Он молчит, бросает ключи на стол и плюхается на стул. Я смотрю на него, и внутри что-то ёкает.

– Нашёл маму Жемчужинки? – на автомате спрашиваю, разливая чай в кружку.

Он поднимает взгляд, хмурится:

– Жемчужинки?

Я улыбаюсь, кивая в сторону комнаты, где спит Вика.

– Ага. У неё глазки как жемчужинки – большие, кругленькие. И цвет такой… интересный, серо-голубой, как море.

Миша смотрит туда, где спит малышка, и уголки его губ чуть дёргаются – то ли улыбка, то ли ухмылка.

– Не Галя там, – говорит он глухо. – В больнице другая женщина. Похожая, но не она.

Он тянется к моей кружке, не замечая, что это мой чай, и делает глоток. Я улыбаюсь, но молчу. Бедный мужик столько стресса на него одного... Ставлю чайник снова, а сама сажусь напротив.

– Миш, у тебя скоро проблемы начнутся, – говорю тихо, глядя на его руки, которые сжимают кружку. – С Викой, с опекой.

Он вскидывает глаза, в них раздражение, но не на меня, на ситуацию.

– Да знаю я! – рявкает он, но тут же выдыхает, будто воздух из шарика выпустили. – Чёрт, Гуля, ума не приложу, что делать. Через три дня на работу. А Семён, придурок, как сквозь землю провалился. Его бы по притонам поискать, но с кем Вику оставить? А опека… Она что, не знаешь её, на пороге появится и заберёт её!

Я киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается. Вика в детском доме – это кошмар.

– В детдоме плохо, Миш, – говорю я, глядя в стол. – Там обижают. Не все, но… хватает.

Он смотрит на меня, брови поднимаются.

– Ты-то откуда знаешь?

Я сглатываю, пальцы теребят край рукава. Не хотела говорить, но слова сами лезут.

– Была я там. В детском доме. Пару месяцев, пока дед в больнице лежал. Никого не было, чтобы забрать к себе на время. Там… – я качаю головой, отгоняя воспоминания. – Там холодно, Миш. Не только стены, но и люди. Вике там будет плохо.

Он молчит, смотрит на меня задумчиво. Анализирует мои слова.

Угу, знал бы ты, Миша, сколько дерьмовых моментов я пережила… и сколько проблем могу доставить сейчас. Ходячая катастрофа!

– Чёрт, Гуля, – бормочет он. – Как мне всё совместить? Я спасатель, могу пропасть на несколько дней. Могу сутками работать. Да я… погибнуть могу, если честно.

Спасатель, надо же… Ему подходит. Думаю про себя, но вслух, конечно ничего не произношу.

Кто ему девочку доверит? Тут и семи пядей во лбу иметь не надо. Понятно, что точно НЕТ. Как помочь? Какую идею подкинуть?

Я смотрю на него, на его усталое лицо, на эти сильные руки, которые сейчас бессильно лежат на столе. Он не сдаётся, но тонет. И я выпаливаю, не думая:

– Тебе нужна женщина, Миш. Жена. С такой профессией тебе Вику не дадут. Если… если с её родителями что-то случилось.

А вот и идея…

Он поднимает взгляд, и в нём смесь злости и отчаяния. А потом вдруг рявкает, на эмоциях:

– Вот на тебе и женюсь!

Я замираю, челюсть моя грохается о пол.

Это что, серьёзно? Или он просто сорвался? Я хмыкаю, чтобы скрыть неловкость, и отворачиваюсь к окну.

– Пф-ф-ф… – фырчу, – Придумал тоже, шутник.

– Ну а что? – его брови вверх взлетают, будто бы идея ему нравится. – Ты с Викой ладишь. Так и будем… жить поживать, – лыбится по-мальчишески. Еще немного и засмеется.

– Ну, давай, жених, пей чай, а то остынет, – говорю я, улыбаясь в ответ. Только не могу понять свою реакцию я. Глаза отвожу в сторону. Нашел невесту… если б знал мою историю, бежал бы быстро роняя тапки. Ну или выставил бы меня из своей квартиры с такой скоростью, что супергерой позавидует.

Поднимаю взгляд на Мишу. Он смотрит на меня, и я вижу, как уголки его губ тянутся в улыбку…. Молчит.

А я думаю: чёрт, Гуля, ты влипла.

Мало было тебе?

Так получай еще!

Начала привязываться к девочке! Даже прозвище придумала, бестолочь ты, Гуля, ничему тебя жизнь не учит!

Миша сидит напротив, а моё прошлое дышит в затылок. Картина деда под кроватью, преследователи, которые не отстанут…

Но эти двое – они уже не чужие. И от этого ещё страшнее. И... больнее.