Текст книги "Ищу жену. Срочно! (СИ)"
Автор книги: Харли Напьер
Соавторы: Юлия Мелихова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
Глава 49. Михаил
Я влетаю в отделение, когда в коридорах еще стоит утренний гул пересменки – топот берцев, хлопанье дверей и запах дешевого кофе из автомата. Голова работает четко, как часы, никакой лишней рефлексии – только вымороженная, стальная злость. Мысли о том, что Гуля и Вика сейчас под охраной моих пацанов, немного приземляют, не дают сорваться в пике, но пока этот гаденыш в костюме не выложит всё, что знает, я не успокоюсь. Я чувствую, как под кожей перекатывается напряжение, словно оголенный провод под током.
Вхожу в кабинет к Паше. Тот уже сидит напротив задержанного в допросной, через стекло-шпион видно, как он лениво, почти скучающе перебирает бумаги. Но я знаю Пашку – за этой ленцой скрывается готовность к броску. Я толкаю дверь и вхожу внутрь. Стерильный, кислый запах казенного помещения мгновенно бьет в ноздри.
– Паш, дай мне с ним перетереть, – говорю я, не глядя на друга. Мой голос звучит низко, с хрипотцой, которую я сам едва узнаю.
Павел медлит секунду, внимательно сканируя мой настрой, прикидывая, насколько далеко я готов зайти. Потом просто откидывается на спинку стула, сцепив пальцы в замок. Выходить он не собирается – знает, что сейчас я на грани, и одно неверное движение этого урода превратит допрос в кровавую баню.
Я сажусь напротив этого «костюма». Вблизи он выглядит еще жальче: дорогой пиджак в катышках, потный лоб, бегающие, как у крысы в клетке, глазки. Он пытается играть в молчанку, но руки, вцепленные в край стола, выдают его с головой.
– Значит так, герой. Начнем с простого: кто ты, и кто тебя подослал? – я чеканю каждое слово, вбивая их в него, как гвозди.
Он молчит. Уставился в полированную поверхность стола и делает вид, что его тут нет, что он просто случайный прохожий. Меня это молчание заводит мгновенно. В ушах начинает шуметь кровь.
– Послушай меня сюда, – я подаюсь вперед, сокращая дистанцию до минимума. – Ты сейчас либо открываешь рот и начинаешь петь соловьем, либо я прямо здесь, под камерами, разбиваю тебе ебало так, что мать родная в морге не опознает. И поверь, Пашка подтвердит, что ты напал на конвой. Мне за это ничего не будет. Спишут на боевой характер. Выбирай.
Тишина. Этот урод даже не дрогнул, только губы плотнее сжал, видимо, надеясь, что его «хозяева» вытащат его раньше, чем я начну действовать. Ну ладно, по-хорошему ты не понимаешь.
Я встаю – резко, без предупреждения – и коротким, выверенным ударом пробиваю ему под дых. Не со всей дури, я не хочу его убить прямо сейчас, но так, чтобы диафрагма замерла, а легкие сложились в гармошку. Он со свистом выпускает воздух, складывается пополам, как дешевый складной стул, и начинает хрипеть, хватая ртом разреженный воздух допросной.
– Миша, тормози! Не жести! – Пашка подрывается с места, его ладонь стальными клещами впивается в мое плечо, оттаскивая назад. – Ты сейчас его кончишь, и мы вообще концов не найдем!
– Как не жести, Паш?! – я взрываюсь, разворачиваясь к другу. В глазах темнеет. – Эта тварь в палату к моим девчонкам лезла! Он Вику украсть хотел! Ты понимаешь, что они с ней сделали бы?! А ты мне про закон втираешь, про протоколы?!
Павел смотрит мне прямо в глаза – жестко, трезво. Он держит меня крепко, не давая шагу ступить к столу.
– Мих, остынь. Дыши. Ты его сейчас в фарш превратишь, и он нам вообще ничего не скажет. Сядь, я сказал.
Я с силой выдыхаю, пытаясь унять бешеную дрожь в руках, и со скрежетом отодвигаю стул. Сажусь. Пашка сам делает шаг к задержанному, который всё еще пытается вдохнуть, судорожно дергая кадыком.
– Слушай, – Паша говорит теперь спокойно, почти по-дружески, и от этого его тона в кабинете становится по-настоящему жутко. – Если ты сейчас не начнешь колоться, я оформлю тебя в общую камеру к ребятам, у которых очень специфическое отношение к тем, кто специализируется на детях. Там ты запоешь любым голосом, и умолять будешь, чтобы мы тебя обратно в допросную вытащили. У тебя ровно десять секунд.
Мужик поднимает голову. Лицо серое, на лбу выступили капли холодного пота, а в глазах – настоящий, животный страх. Он наконец понял, что здесь его никто не защитит.
– Чумак… это всё они… семья Чумак, – выдавливает он сиплым, рваным голосом. – Она меня наняла. Поймите, я просто исполнитель, мне просто платят! Сказали – ничего девочке не будет. Просто она ей нужна… всего на одну процедуру. Всего на пять минут!
– Чумак? – Пашка хмурится, его лицо каменеет. – Зачем им маленькая девочка? Зачем им Вика?
– Откуда я знаю?! – мужик срывается на истеричный, почти девчоночий вскрик. – Они просто просили ее привезти! В онкологию! В восьмой корпус, на имя самой Нины Валентиновны!
– В онкологию? – слова падают мне на сердце раскаленным свинцом. – А какого хуя ты молчал до этого?! Когда и ко скольки ты должен был ее привезти?
– К десяти утра, – шепчет он, затравленно косясь на часы на стене. – У них там всё назначено было… Врачи, бокс… всё готово.
Я смотрю на время. Половина восьмого. Времени вагон, но теперь пазл начинает складываться в такую хреновую картинку, что меня начинает подташнивать. Здоровая девочка. Онкология. Чужая кровь. «Процедура». Ответ напрашивается сам собой – Вику готовили как живой склад запчастей, как донора, которого никто не будет искать. От этой мысли мороз продирает по коже до самых костей.
Пашка молча достает из прозрачного вещмешка телефон задержанного и с глухим стуком швыряет его на стол.
– Значит так, «исполнитель». Сейчас ты берешь трубку, звонишь этой своей Чумак и говоришь: «Девочка у меня, всё прошло чисто, Гуля нейтрализована, скоро буду». Понял? Голос чтобы не дрожал.
Мужик кивает, руки у него трясутся так, что он едва попадает по кнопкам разблокировки.
– Только без фокусов, – я снова нависаю над ним, тенью закрывая свет лампы. – Одно лишнее слово, один неверный вздох – и ты из этого здания выйдешь только вперед ногами. Я лично об этом позабочусь.
Он судорожно глотает слюну и нажимает на вызов. В динамике раздаются длинные, тягучие гудки, которые в этой тишине звучат как обратный отсчет. Мой палец лежит на кнопке записи на Пашкином столе. Пора заканчивать эту игру.
Глава 50. Михаил
Мы подъезжаем к корпусу онкологии. Я смотрю в окно на сверкающий фасад из тонированного стекла, на вышколенную охрану у ворот и камеры с интеллектуальным трекингом, которые висят на каждом столбе, провожая нашу машину безжизненными зрачками линз. Это место не похоже на больницу в привычном понимании – скорее на закрытый клуб для тех, кто купил себе право на бессмертие.
– Нихуя себе, тут президент что ли живет? – я невольно высвистываю, оценивая масштаб «гнезда». – Даже у нас в управлении вертушки проще.
– Чумак по уровню влияния в этом городе и есть президент, только теневой, – хмуро бросает Паша, проверяя табельное и поправляя кобуру под курткой. – Она держит половину строительного бизнеса и долю в фармгигантах.
– Она баба? – я до сих пор не особо вникал в фамилии, для меня это было лишь безликое зло, которое тянет костлявые руки к Вике и Гуле. Имена имели значение для протоколов, для меня имела значение только дистанция до цели.
– Миш, ты, блять, вообще в курсе хотя бы немного, кто у нас в городе рулит? – Паша смотрит на меня как на инопланетянина, но в его взгляде есть и сочувствие. Он понимает: я слишком долго был на пожарах и завалах, чтобы следить за светской хроникой и криминальными сводками верхов.
– Мне похуй на всё, Паш. У меня работа другая – жизни спасать, а не списки «Форбс» зубрить, – я коротко киваю на здание. – Пошли. Пора заканчивать этот цирк.
Мы выходим из машины, зажимая нашего «костюма» с двух сторон. Тот идет, спотыкаясь на ровном месте, ноги у него заплетаются, а лицо приобрело оттенок серой извести. Охрана на входе мажет по нам профессиональным, оценивающим взглядом, но наш «сопровождаемый» делает какой-то едва заметный жест, бормочет в сторону секьюрити, что «свои, по спецзаказу», и нас пропускают без лишних вопросов. Здесь привыкли к странным визитам в неурочное время.
Поднимаемся на нужный этаж. Здесь всё пахнет по-другому – не хлоркой и безнадегой, как в обычных приемных покоях, а дорогим парфюмом, озоном и очень большими деньгами. В конце коридора, у панорамного окна, за которым просыпается город, стоит женщина. Лет пятьдесят пять, безупречно ухоженная, в строгом сером костюме, который сидит на ней как броня. Она оборачивается, едва слыша звук наших шагов по мягкому ковролину, и её взгляд моментально леденеет. Она видит своего «шестерку», видит наши лица, которые никак не вписываются в её окружение, и её мозг за секунду вычисляет финал.
– Сукин сын, – выплевывает она, глядя на мужика в костюме с такой ненавистью, будто он – плесень на её антиквариате. – Ты не привез девочку.
– Я не смог, Нина Валентиновна... не получилось, – лепечет тот, вжимая голову в плечи и едва не забиваясь в угол. – Мне некуда было деваться, они возникли из ниоткуда, они...
– Хлюпик и придурок! – она буквально взрывается, сокращая расстояние между ними в три широких, яростных шага. В её облике больше нет ничего от светской дамы – только загнанный в угол хищник. – Ты не смог справиться с такой банальщиной! Ты подвел меня! Ты... из-за тебя всё рушится! Из-за тебя она умрет!
Она налетает на него, готовая вцепиться в лицо своими идеальными ногтями, но мы с Пашей синхронно делаем шаг вперед, оттирая её плечами от этого слизняка.
– Нина Валентиновна, успокойтесь, – Паша говорит жестко, включая свой самый холодный «протокольный» тон. – Концерт окончен. За попытку киднеппинга, подкуп должностных лиц и организацию преступной группы вам светит такая статья, что никакие адвокаты и связи не помогут. Пройдемте.
Она резко вырывает руку из захвата Павла, и в её глазах вспыхивает такая черная, концентрированная ярость, что мне на секунду кажется – она сейчас бросится на нас обоих с голыми руками.
– Статья?! Да мне глубоко насрать на ваши статьи, понятно вам?! – кричит она, и голос её срывается на сиплый, надрывный хрип. – У меня там, за этой стеной, умирает племянница! Моя единственная наследница, моя кровь!
Она трясущимся пальцем указывает на закрытую дверь реанимации, за которой ритмично попискивают приборы, отсчитывая последние часы чьей-то жизни. Её лицо внезапно искажается, кожа портится на глазах, по ней текут черные ручьи слез, размывая косметику. Истерика накрывает её мгновенно – это не раскаяние, это агония игрока, который поставил всё на кон и проиграл. Она понимает: время, которое она привыкла покупать, закончилось.
– Клетки этой маленькой девочки – единственные подходящие! – вопит она, захлебываясь рыданиями и переходя на ультразвук. – Мы проверили тысячи доноров! Тысячи! И только Вика подошла идеально. Вы понимаете, что вы наделали своим «законом»?! Вы убили мою девочку!
Павел пользуется моментом, пока она находится в этом разобранном состоянии. Он делает шаг ближе, его голос звучит вкрадчиво, но остро, как удар хирургического скальпеля:
– Это вы заказали «устранение» Семёна и его жены?
Нина Валентиновна замирает на секунду, вытирая слезы тыльной стороной ладони, размазывая грязь по щекам. Она смотрит на нас с какой-то безумной, пугающей прямотой человека, которому больше нечего терять.
– Я! – выкрикивает она в лицо Паше. – Я дала приказ! Потому что эти ничтожные твари пошли на попятную! Сдали анализы, взяли аванс, всё подходило идеально... а потом они вздумали играть в мораль! Решили, что не будут помогать, что «это опасно для ребенка»! Решили, что жизнь их выродка важнее жизни моей девочки! Да кто они такие, чтобы мне отказывать?!
Я чувствую, как у меня внутри всё каменеет, превращаясь в монолитную глыбу льда. Каждое её слово – как плевок на могилу моего брата. Она говорит о Семёне, о его жене и о маленькой Вике как о расходном материале, как о деталях для сломанного механизма в её золоченом мире.
– Они не хотели отдавать свою дочь под нож, – мой голос звучит настолько тихо и ровно, что я сам пугаюсь этого звука. – Они просто хотели, чтобы она была жива и здорова. И за это вы их убили? За это накачали их метанолом, чтобы списать всё на «бытовуху» алкашей?
– Они сами подписали себе приговор! – она скалится, обнажая зубы, окончательно теряя человеческий облик. – Они должны были просто отдать ребенка на процедуру! Я бы купила им новую жизнь, я бы озолотила их! Но они выбрали смерть.
Я смотрю на эту женщину и понимаю: перед нами не просто преступница, которую нужно заковать в наручники. Перед нами монстр, абсолютное зло в сером шелке, которое в своем эгоистичном горе возомнило себя богом. Богом, имеющим право определять, чья кровь чище и чья жизнь – всего лишь разменная монета в её личной трагедии.
Глава 51. Михаил
Она стоит передо мной – воплощение увядающей, надломленной власти. Дорогой шелк платья неестественно блестит в мертвенном свете люминесцентных ламп, безупречная укладка, стоившая целое состояние, распадается, пряди липнут к лицу, испачканному размазанной тушью.
Чумак качается из стороны в сторону, как маятник, запущенный чьей-то невидимой, злой рукой. В её глазах – выжженная пустыня, в которой гуляет безумие. Она говорит и говорит, а слова тяжелыми сгустками падают на кафельный пол, как липкая грязь, которую невозможно оттереть.
– Да какой нож? При чем тут убийство? – она внезапно выплевывает слова прямо мне в лицо, но взгляд её направлен куда-то сквозь, в иное измерение боли. – Всего лишь забор клеток. Простая процедура! Маленький укол, и всё. Ничего более! Но эти ничтожества, эти ваши родственники-алкаши… они решили, что им сначала мало денег. Я дала еще! Я закрыла их долги в игровых притонах, выкупила их жизни у коллекторов, подчистила все хвосты! А им всё было мало. Я выставила им сумму, которую такие, как они, не смогли бы даже вообразить… А они решили, что передумали! В последний момент заиграли в «святое семейство»! Твари бездушные! У меня дочь умирает, а они вздумали торговаться моралью!
Пашка молча выставил перед собой телефон. Я видел отражение экрана в его зрачках – он работал как машина, профессионально, без тени эмоций фиксируя эту жуткую, чистосердечную исповедь. А Чумак было плевать. Она уже не принадлежала этому миру с его законами и кодексами. Она была там, за двойным стеклом реанимации, где в стерильной тишине угасала её единственная ценность.
– У меня нет смысла жить дальше, – она внезапно затихает, и этот шепот страшнее крика. Она медленно протягивает вперед тонкие, унизанные кольцами запястья. – Моей девочки не будет. А значит, и меня тоже не будет. Арестовывайте. Судите. Делайте что хотите. Мне плевать.
Она горько, надрывно усмехается, и в этом изломе губ столько концентрированного яда, что им можно было бы отравить целый город.
– У меня есть всё, – продолжает она мертвым, бесцветным голосом. – Мои счета могут купить небольшую страну. Мы перерыли все банки доноров мира, мы подняли на ноги лучших профессоров Европы и Штатов. Их нет. Понимаете вы, со своим узким мирком? Подходящих клеток – нет! Только эта девчонка… Вика. Наш единственный шанс. Но теперь уже поздно. Вы всё испортили.
Я чувствую, как внутри меня, где-то под ребрами, закипает густая, тяжелая ярость. Глядя на эту женщину, я вижу не убитую горем мать, а хищника, который всю жизнь привык выписывать чеки на всё: на чужую совесть, на чужие жизни, на само право совершать преступления под прикрытием благородных целей.
– Вы хоть понимаете, что вы натворили? – я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию до предела. Мой голос вибрирует, он кажется мне самому чужим, надтреснутым от гнева. – Вы оставили ребенка сиротой. Вы хладнокровно стерли с лица земли Семёна и его жену только потому, что они в самый последний момент вспомнили, что они – не просто потребители вашего бабла, а родители!
Чумак резко вскидывает голову. В её взгляде на мгновение вспыхивает прежнее высокомерие и ледяное презрение к «низам».
– А этим родителям их дочь не была нужна! – отрезает она, и её голос звенит, как сталь по стеклу. – Им нужны были только карты и бутылка. Какие они родители? Семён ваш просаживал всё до копейки, таскал жену за собой по притонам, как приблудную собаку. Я дала им шанс уйти красиво! Я обеспечила бы им безбедную жизнь до конца их никчемных дней, если бы они просто отдали девчонку на процедуру! Они сами виноваты… Нельзя давать надежду, а потом забирать её обратно.
– Не вам решать, – чеканю я, буквально нависая над ней. – Вы не судья, не присяжный и не господь бог, чтобы определять цену человеческой жизни или ставить диагноз чужой любви. Вы решили, что раз ваши миллионы открывают любые двери, то вы можете распоряжаться чужой кровью как обычным товаром в лавке. Вы ошиблись, Нина Валентиновна. Кровь – не валюта.
– А мой ребенок погибает! – вскрикивает она, и этот ультразвук бьет по барабанным перепонкам, заставляя обернуться случайных медсестер. – Она лежит в той палате и корчится от боли! А ей всего восемнадцать... Восемнадцать! У меня есть власть, деньги, связи… У меня есть всё, понимаете?! Всё! Кроме гребаного времени!
Она снова начинает качаться, обхватив себя руками за плечи. Пашка делает шаг вперед. Холодный, сухой щелчок металла в стерильной тишине коридора звучит как финальная точка в длинном и кровавом предложении.
– Нина Валентиновна Чумак, вы задержаны по подозрению в организации двойного убийства и похищении несовершеннолетней, – официально, почти буднично произносит Паша, застегивая наручники на её тонких руках.
Я отворачиваюсь. Мой взгляд упирается в белую дверь палаты № 6, где сейчас спит маленькая Вика. Трагедия одной семьи не дает права выжигать дотла другую. Семён был грешником, он был слаб и порочен, но в свой последний час он выбрал быть отцом. И он заплатил за эту попытку защитить дочь самую высокую цену, которую только может потребовать жизнь.
– Поехали, Мих, – Паша слегка касается моего плеча, выводя из оцепенения. – Здесь делать больше нечего. Ребят я вызвал, её оформят по полной. Теперь это работа следователей.
Я киваю, чувствуя невероятную, свинцовую усталость. Теперь мне нужно только одно – выйти из этого пропахшего спиртом и смертью здания, доехать до Гули, обнять её и просто молчать. Знать, что этот кошмар закончился. Что Вика в безопасности.
Глава 52. Гуля
Солнце сегодня заливает палату каким-то особенно ярким, почти вызывающим праздничным светом. Пылинки танцуют в золотистых лучах, и даже запах антисептика, кажется, отступил перед свежим весенним ветром из приоткрытой форточки. Последний день. Это словосочетание бьется в голове радостным, лихорадочным ритмом. Нас выписывают. Нас отпускают на свободу.
Вике намного лучше, она уже настоящей козочкой скачет по палате, путаясь в пакетах с вещами, и я едва успеваю за её перемещениями. Больничная вялость, державшая её в плену целую неделю, испарилась, сменившись бьющей через край энергией, которой хватило бы на освещение целого квартала.
– Вика, ну подожди! Стой, егоза! Давай еще один хвостик, и ты будешь самая красивая девочка в мире. Миша зайдет и просто обомлеет от такой красоты, – смеюсь я, наконец-то ловя её возле кровати и прижимая к себе.
Оперативно перехватываю мягкие, пахнущие детским шампунем пряди и затягиваю тонкую розовую резиночку. Вика на мгновение замирает, серьезно глядя на свое отражение в зеркальной дверце шкафа, а потом смешно морщит носик, проверяя конструкцию на прочность.
– Я узе соскучилась. Де Миса? Сто он так долго? – она заглядывает мне в глаза с надеждой, которую невозможно обмануть.
– Он уже едет, котенок. Ты же ему сама звонила пять минут назад, а он еще даже до светофора не успел доехать! – я ласково поглаживаю её по плечу, чувствуя, как внутри всё замирает от предвкушения. – Давай пока соберем последние игрушки. Вдруг Потапыч захочет остаться?
За неделю в этой стерильной коробке мы обжились так, будто переехали насовсем. Гора сумок, пакеты с вещами, горы рисунков и тюбики с мазями. Палата у нас была комфортабельная, «люксовая» – с телевизором и отдельным душем, но Вике всё это было не интересно. Она оказалась творческой натурой: рисовать и лепить из пластилина была готова часами, забывая даже про мультики.
– Ты куда убрала свой самый главный рисунок? – спрашиваю я, оглядывая пустую столешницу.
– Вот он! Спятался! – Вика перескакивает через сумки, ловко ныряет вниз и из самого глубокого ящика тумбочки выуживает мятый белый лист, покрытый пестрой мазней, в которой при определенной доле воображения можно угадать троих людей, держащихся за руки. – Чичас плидет Миса, и я ему подалю. Обязательно.
Она с невероятной, почти взрослой нежностью разглаживает «шедевр» на застеленной кровать. И в этот момент дверь распахивается с таким знакомым, уверенным грохотом.
Заходит Миша. От него пахнет улицей и тем самым мужским парфюмом, от которого у меня всегда подгибаются коленки. В руках у него два букета. Один – огромный, ароматный, из белых лилий и роз – он протягивает мне. Я вдыхаю этот одуряющий запах, и на секунду кажется, что все кошмары, все тени в коридорах просто смыло этим ароматом. Второй букетик, крошечный, из ярких гербер, он вручает Вике, предварительно опустившись перед ней на корточки, чтобы быть на одном уровне.
– Это тебе, принцесса. Самой смелой девочке в этой больнице, – шепчет он и крепко-крепко её обнимает.
Мы забираем выписку, и наконец-то этот бесконечный кафельный коридор остается позади. Садимся в его внедорожник. То, что произошло с нами за эту неделю… я пытаюсь не вспоминать. Страх, тот неподвижный человек в костюме у двери, ночные звонки, ледяная неизвестность – я просто вырезаю это из памяти, как испорченный кадр. Я рада, что Миша наконец-таки всё решил. Что он рядом.
– Уставшая моя… – тихо говорит он, когда мы отъезжаем от больничного городка.
Миша накрывает мою ладонь своей и его рука огромная, горячая и мозолистая, он кладет её себе на бедро. Я чувствую твердость его мышц через плотную ткань брюк, и по коже мгновенно пробегает знакомая, жалящая электрическая искра.
Боже, как же я соскучилась. Не просто по его защите, а по нему самому – как по мужчине, от одного взгляда которого внутри всё плавится. За эту неделю я так привыкла быть в режиме ожидания удара, что сейчас его близость кажется единственным спасительным лекарством. Хочется просто врасти в его плечо и заставить весь остальной мир исчезнуть.
Вика на заднем сиденье что-то восторженно трещит на своем «детском», подпрыгивая в кресле от радости. Но как только мы подъезжаем к нашему двору, она тут же просится на волю.
– Качели! – кричит она и, как только Миша открывает дверь, несется в сторону детской площадки.
Я выхожу из машины, и у меня внезапно начинает кружиться голова. То ли от свежего, не больничного воздуха, то ли от того, что многодневное нервное напряжение наконец-то начало отпускать.
Присаживаюсь на лавочку, наблюдая, как Миша, отбросив свой суровый вид спасателя, носится с Викой по песочнице, изображая какого-то рычащего зверя. Смотрю на них и улыбаюсь через силу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы облегчения.
– Ну что, домой? – спрашиваю я через полчаса, когда Вика окончательно запыхалась.
– Дя! Кусать! – бодро заявляет мелкая, вытирая перепачканные ладошки о платье.
– Мои девочки! Вперед, на штурм кухни! – командует Миша.
Дома нас ждет сюрприз. Мишка старался как мог, и это трогает до глубины души: в квартире идеальный порядок, по комнатам плывет умопомрачительный запах домашнего куриного супа и запеченных голеней.
В комнате Вики откуда-то появились новые игрушки, и она мгновенно, с головой зарывается в коробки, напрочь забывая о голоде. Кое-как нам удается уговорить её поужинать.
А когда она, наконец насытившись и побросав ложку, убегает обратно в свой игровой уголок, тишина в кухне становится почти осязаемой, густой. Я смотрю на Мишу, который сидит напротив. Напряжение в его широких плечах никуда не делось, хоть он и старается казаться расслабленным. В углах его глаз залегли новые морщинки.
У меня возникает дикая, неодолимая потребность сорвать все повязки и наконец-таки узнать правду. Что же за эту чертову неделю с нами произошло на самом деле? Кто эти люди?
– Миш, – я накрываю его тяжелую руку своей. – Рассказывай. Всё. Прямо сейчас, от первого до последнего слова. Больше никаких «всё хорошо» и «забудь». Я хочу знать, в какую бездну мы едва не свалились.
Но Мишка, кажется, совсем не настроен на протокольные допросы. У него на уме сейчас совсем другое – первобытное и горячее. Вместо ответа он резко подается вперед, подхватывает меня за талию и одним рывком притягивает к себе, усаживая на свои мощные колени. Его губы накрывают мои прежде, чем я успеваю выдохнуть вопрос.
Это не просто поцелуй – это стихийное бедствие, прорыв дамбы. Миша целует жадно, властно, с какой-то отчаянной страстью, так, что у меня голова идет кругом и картинка перед глазами размывается. Его язык бесцеремонно врывается в мой рот, пробуя на вкус моё согласие, а руки в это время уже вовсю хозяйничают на моем теле, с силой сминая грудь через тонкую ткань платья.
Между ног предательски теплеет, становится мокро и сладко, а мышцы внизу живота потягивает так сильно, что это граничит с физической болью. Он переходит на шею, оставляя обжигающие, метящие территорию следы, и хрипло стонет мне прямо в кожу.
– Миша... Миш... – я пытаюсь найти остатки воли и слегка отстраниться, хотя всё тело предательски плавится в его руках. – Вика... она же зайти может. Она не спит, Миш!
– Соскучился пиздец как, Гуль. С ума сходил эту неделю... – хрипит он, зарываясь лицом в мои волосы и продолжая жадно, собственнически мять меня руками, не оставляя ни единого сантиметра моего тела без внимания. Его ладонь вновь накрывает мою грудь, и я выгибаюсь навстречу, теряя связь с реальностью.
– Миша, терпение... мой хороший... – я невольно улыбаюсь, чувствуя, как внутри всё вибрирует от осознания того, насколько сильно он по мне тосковал. Никогда бы не подумала, что между нами может быть такой запредельный, почти болезненный градус. Но я всё еще чувствую этот холодный, колючий комок правды в желудке, который он пытается зацеловать. – Зубы мне не заговаривай. Я всё равно хочу знать. Всё. Миш, хватит тайн, я тебя прошу. Мне нужно это услышать, чтобы перестать вздрагивать от каждого шороха.
Он нехотя отрывается от моей шеи, смотрит потемневшими, почти черными глазами, в которых еще горит не до конца утоленное желание, но руки оставляет на моих бедрах, крепко фиксируя меня на себе.
– Кто бы говорил про тайны... – коротко усмехается он, продолжая лениво тискать меня, словно проверяя, настоящая я или нет.
– Мишка! Я не шучу!
– Ладно, ладно! – он тяжело, со скрежетом выдыхает, прижимаясь своим горячим лбом к моему. – Тебя спасает только то, что в соседней комнате Вика и я обещал быть хорошим парнем. Слушай. Им нужна была девочка. Точнее, её костный мозг. Редкий тип, огромные деньги. И... это они прикончили Семёна и Галю.
Я каменею в его объятиях. Кровь отливает от лица, и в кухне внезапно становится холодно.
– Что? Они их... убили?
– Именно, Гуль. Сначала подкупили, а когда те поняли, во что вляпались, и пошли на попятную – их просто устранили, инсценировав пьянку с метанолом. Чтобы Вика стала «ничейной» и её можно было тихо забрать из приюта как биоматериал. Но всё позади. Нина Чумак и её шестерки уже в камере, Пашка их упаковал так, что не выберутся.
– Зачем... зачем им это было нужно? – я шепчу, не веря, что в мире существует такая концентрация зла. – Ради какой-то «процедуры»?
– Потому что у этой бабы племянница помирала, а Викин костный мозг был единственным шансом. Она решила, что её деньги дают ей право разбирать других детей на запчасти.
Я молчу, пытаясь уложить это в голове. Моя маленькая, светлая Вика... Для них она была не человеком, а просто редким ресурсом. От этой мысли меня начинает мелко трясти.
– А еще, – Миша делает паузу, медленно перебирая мои пальцы, – к нам приезжали в гости те самые «любители искусства». Им очень хотелось забрать твою картину, которую дед оставил. Видимо, считали, что это отличный бонус к сделке.
– Что?! – я отстраняюсь, глядя на него во все глаза. – Они знали про картину? При чем тут она?
– Теперь это уже не важно. Теперь они не подойдут к тебе даже на пушечный выстрел – я им доходчиво объяснил правила игры. Всё, Гуль, выдохни. Переставай бояться. Мы этот вопрос закрыли. Навсегда.
– Но как, Миш? Как ты это сделал? Почему молчал, пока я сходила с ума в этой палате?!
Миша слегка сжимает мои бедра, притягивая еще ближе, и в его взгляде мелькает та самая мужская, непреклонная твердость, против которой у меня нет и никогда не будет аргументов.
– Потому что я тебе обещал: все проблемы в этой семье я буду решать сам. Это мужская работа, Гуль. А твоя работа – просто быть рядом. Всё, женщина. Давай закрывать тему. У нас есть дела поважнее.
Он снова притягивает меня к себе, и на этот раз я не сопротивляюсь, растворяясь в его силе.
