Текст книги "Ищу жену. Срочно! (СИ)"

Автор книги: Харли Напьер

Соавторы: Юлия Мелихова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 19. Михаил

Утро начинается с запаха овсянки и кофе, который я варю на автопилоте. Вика сидит за столом, полусонная, в новехонькой пижамке, что мы вчера выбрали. Её волосики торчат во все стороны, а глазки-жемчужинки, как Гуля их назвала, ещё мутные ото сна.

Она ковыряет ложкой кашу, но больше размазывает её по тарелке, чем ест. Постоянно косится на входную дверь с тоской в глазах, будто ждёт кого-то. Я ставлю перед ней кружку с чаем и спрашиваю:

– Викусь, ты Гулю ждёшь?

Она вздыхает, так горестно и тоскливо, что у меня внутри что-то ёкает.

– Да-а, – тянет она, шмыгая носом. – С Гу-улей интеле-есно.

Я хмыкаю, но не спорю. Гуля и правда умеет с ней: сказки, игры, нежность и… как она так к ней подход нашла? Загадка. У меня так не получается, хотя в доме Семена она ко мне пошла. А вот потом закатила скандал.

Очевидно, что Вика кашу не хочет, это ясно по итогу двух дней завтрака, так что я без слов пододвигаю ей свою тарелку с бутербродами – хлеб, сыр, колбаса, помидорка и салатный лист.

Она хватает один, улыбается, и я невольно улыбаюсь в ответ. Но тут же вздыхаю, как она, только про себя. Похоже, про утренние пробежки мне теперь только вспоминать. А ещё сегодня надо к врачу – Лёшка написал вчера, сказал, что нас ждут в поликлинике, осмотр для Вики.

В дверь раздаётся звонок, и Вика замирает, бутерброд падает в тарелку. Она смотрит на меня, глаза большие, полные надежды.

– Мама? – шепчет она. – Мамочка за мной плиехала?

Я сглатываю ком в горле, встаю и иду к двери. Вдруг правда Галя и все мучения будут закончены? Но открываю и вижу Гулю.

В руках у неё чистый Потапыч, заштопанный и даже глаз пришит, и какой-то пакет. Она улыбается, но глаза усталые, будто не спала.

– Здравствуй, Миш, А я вот… – показывает игрушку и неловко переминается с ноги на ногу.

Мда, гостеприимство из меня так и хлещет. По утрам я бука и вредина. Кашу чуть не спалил опять, молоком залил плиту… Еще и без привычной нагрузки остался, а это туши свет.

– Подлатала, принесла, вдруг Вика уже скучает? – поднимает на меня свои кристально читсые серые глаза. но порог квартиры не переступает.

А они у нее красивые, зачем-то оцениваю. С крапинками темными и четкой радужкой.

– Привет, – отвечаю я, и мы смотрим друг на друга чуть дольше, чем надо. Не как соседи. Будто у нас есть что-то общее, и это немножко больше.

– Заходи, – Я отступаю, пропуская её, и ловлю себя на том, что меня не раздражает факт наличия гостей с утра. Еще и женщины.

Что крайне странно. После Кати в моей квартире бывали женщины, но… после всего, что от них получал, я эгоистично хотел их выпроводить. И выпроваживал. Не терплю баб на своей территории. А тут Гуля заходит, и никакого дискомфорта. Это даже бесит.

Вика выглядывает из кухни, её глазки загораются.

– Гу-уля! – пищит она, бегом кидаясь в коридор.

Гуля опускается на корточки, тепло улыбается:

– Ой, у кого носик чумазенький? Что кушала жемчужина?

Вика хихикает, тычет пальцем в нос:

– Ка-ашу! – а потом видит Потапыча в руках Гули и охает: – Потапыц! Как новенький!

Гуля смеётся, отдаёт ей мишку, и Вика прижимает его к себе, будто боится, что он снова исчезнет. Гуля достаёт из пакета что-то. Пачка листов и краски с фломастерами.

– Это тебе, жемчужина, – говорит она, подмигивая. – Потом порисуем, ладно?

Вика кивает, сияя, и убегает к дивану, обнимать Потапыча. Я смотрю на Гулю, и внутри что-то тёплое шевелится. Но я отгоняю это чувство и киваю на кухню:

– Идём, чай попьём.

Она секунду думает, потом кивает:

– Ага, давай.

Мы идём на кухню, и я ставлю чайник, пока она садится за стол. Я думаю о вчера, о нашем разговоре. Она права, чёрт возьми. Если Семёна и Галю не найти, опека заберёт Вику. А я… я со своей работой порой без режима и графиков. А могу вообще не вернуться домой однажды.

И без женщины мне Вику не дадут, Гуля вчера без прикрас это сказала. И мне бы принять это как-то безболезненно и нормально. Но мысль о том, что какая-то баба будет в моём доме двадцать четыре на семь, бесит до чёртиков.

Кати мне хватило на всю жизнь. Её истерики, её вещи повсюду, её «Миш, ты должен». Я нажрался этой пародией семейной жизни.

И тут Гуля сидит напротив, пьёт чай, а я ловлю себя на том, что вчера ляпнул про женитьбу. На эмоциях, конечно, но…

– Гуль, – начинаю я, глядя на нее, – ты вчера дело говорила. Про опеку, про… всё. Но, блин, я не готов к этому.

Она смотрит на меня, её серые глаза будто видят насквозь.

– Выбора у тебя нет, Миш, – говорит она тихо, но твёрдо. – Вике в детдом нельзя. Ты сам понимаешь.

Я киваю, сжимая кружку так, что пальцы белеют. Понимаю. Но, чёрт возьми, где мне взять эту женщину?

– У меня даже на примете никого нет, – бурчу я, чувствуя, как раздражение накатывает. – Найду я этих потеряшек, Семёна с Галей, и всё решится.

Гуля хмыкает, но не спорит. Её глаза блестят, будто она хочет что-то сказать, но молчит. И тут мой телефон на столе оживает, вибрируя так, что кружка чуть не падает. Я смотрю на экран – Паша.

Вдруг новости? Я хватаю трубку, бросая Гуле:

– Секунду.

Она кивает, отпивая чай, а я отвечаю:

– Паш, ну что там?

– Нашли потеряшек твоих.

Глава 20. Михаил

Я стою в морге, где воздух пропитан холодом и резким запахом формалина, от которого выворачивает нутро. Белый кафель на стенах блестит, как ледяная корка, и каждый мой шаг отдаётся эхом, будто я в склепе.

Пашка со мной. И вот… не впервой нам тут бывать, но вот так… одорно пипец как.

Друг молчит, только хмурится, а патологоанатом, тощий мужик с лицом, как у ворона, открывает дверь в зал опознания. Под потолком гудят лампы, и я чувствую, как сердце бьётся в горле, как будто хочет вырваться. Внутри всё кричит: «Не хочу туда!» Но я иду, потому что надо. Надо убедиться.

Чёрт, неужели это они?

Патологоанатом откидывает простыню на первой каталке, и…

В груди жжёт, как от ожога – жалость, гнев, вина. Почему я не вытащил её из этой ямы раньше?

Вторая каталка…

Я вспоминаю, как мы пацанами дрались во дворе, как шкодили с ним на пару, как он учил меня держать удар, а потом…

Жалко их, чёрт возьми.

Что мне теперь делать?

Я киваю патологоанатому, горло сдавило, как тисками. Он бормочет:

– Отравление метиловым спирт. Множественные отказы органов. Смерть наступила быстро.

Сухие, профессиональные слова растворяются в воздухе. Я их как будто со стороны слушаю и наблюдаю за всем так же.

Выходим из подвального помещения. Душно, оттягиваю край свитера и вдыхаю стылый воздух. Раз, два… Курить охота пипец…

Паша хлопает меня по плечу.

– Миш, держись. Уголовное дело завели, – говорит он тихо. – Палёный алкоголь, метанол. Проверят все точки, но… сам знаешь, такие дела редко до конца доводят. Потому что…

Это тоже я все знаю. Торчки пачками загибаются от непонятного пойла. Каждый день мы такие квартиры вскрываем. Это я тоже знаю, но… когда это происходит в твоей семье, ты начинаешь рыться в себе и винить себя же, что ты не увидел, не досмотрел, не помог.

Я молчу, потому что сказать нечего.

Сорвались и доигрались. А Вика осталась одна. Как ей сказать, что мамы больше нет? Что папы нет? Она ничего не поймет, но…

– Похороны, – выдавливаю я. – Надо организовать.

Паша кивает:

– Ребятам сообщу. Кремация?

– Нет, традиционно, – говорю я, не думая. – Пусть лежат вместе.

Домой еду, как в тумане, город мигает огнями, но я их не вижу. В голове какофония последних дней. Моя жизнь изменила свое направление на сто восемьдесят градусов. И так стремительно, что я не успеваю адаптироваться.

Я сжимаю руль, пока пальцы не хрустят. Вика… у нее теперь, получается, никого кроме меня нет.

В квартире меня ждёт Гуля, она в очередной раз без слов осталась с Викой, и я благодарен ей. И не знаю как с ней буду расплачиваться. Она столько времени угрохала на абсолютно незнакомого мужика.

Открываю дверь, и сразу слышу Викин смех, звонкий, как колокольчик, режет по сердцу. В зале Гуля на ковре, Вика рядом, они рисуют карандашами в альбоме. Гуля поднимает голову, её серые глаза ловят мои, и в них тревога отражается.

– Миш, что? – шепчет она, когда Вика отвлекается на мультик.

Я плюхаюсь на диван, будто из меня всю энергию высосали.

– Нашли их. Оба… – пропускаю слово.– Отравились алкоголем. Дело завели, но… толк будет ли...

Гуля бледнеет, её пальцы сжимают фломастер, и она смотрит на Вику, которая малюет солнышко.

– Бедная малышка… – шепчет она, и её голос ломается. – Такая маленькая и…

– Друзья помогут с… всё организовать, а дальше разберемся. – бурчу я, тру лицо руками. Внутри кипит злость на себя, что не успел, не помог. И страх, что Вику заберут. – А еще вопросы с опекой. У малышки нет никого.

Вика вдруг бросает раскраску, её лицо меняется, будто тучка набежала.

– Мама… – хнычет она, теребя Потапыча. – Мамочка… – будто чувствует.

Она мотает головой, слёзы катятся по щёчкам, и я тянусь к ней, но она вырывается, прячется под стол, обнимая мишку. Истерика резко накатывает, как волна, она кричит, голосит, не подпуская меня. Вообще ни с того ни с сего началось. Пару минут назад все нормально было и вот…

Глава 21. Михаил

Я чувствую себя беспомощным, потому что ребенок совсем не поддается уговорам. И нервничаю… писец как нервничаю.

Гуля опускается на корточки, её голос мягкий, как шёпот ветра:

– Викусь, иди ко мне, жемчужинка.

Вика всхлипывает, ползёт к ней, и Гуля укачивает её на руках, шепча что-то ласковое. Вика затихает, но Гуля сама не сдерживается, слёзы текут по её щекам, она прижимает малышку, будто хочет защитить от всего мира. И тихо плачет, разделяя боль, которой это маленькое сердечко еще не понимает.

– Бедная, бедная кроха, – бормочет она, качая Вику. – Как же так…

Я сижу, глядя на них, и в груди рвётся что-то живое. Жалко…

Встаю и подхожу к ним, сажусь рядом на пол и обнимаю руками две хрупкие фигурки.

– Гуль, не надо. – шепчу.

Она смотрит на меня огромными серыми глазами полными слез.

– Жалко её, Миша. Такая маленькая, а уже сирота.

Я молчу, потому что она права. Все так и есть. Вика – сирота. И я не могу её бросить, хоть и боюсь, что не справлюсь. Гуля вытирает слёзы, укладывает Вику на диван, та уже задремала, прижимая Потапыча. Я рядом опираюсь спиной к дивану, и Гуля начинает рассказывать, тихо, будто боится спугнуть тишину, сама же поглаживает маленькую спинку.

– Мои родители… они были волонтёрами. Уехали в Африку, когда мне было семь. Писали письма, звонили. А потом пропали. Авария, сказали, или бандиты. Никто не знает. Дед растил меня, а потом и его не стало. чуть больше года назад я осталась совсем одна в этом мире. Но… я взрослая, а Вика… Она мне напомнила меня в детстве.

Садится рядом со мной на пол в такую же позу.

Её голос дрожит, и я вижу, как она сжимает кулаки, чтобы не разрыдаться.

Я представляю её маленькой, одинокой, как Вика. Хочу обнять её, но не решаюсь. Мы сидим близко, наши плечи соприкасаются, и её тепло проходит сквозь меня, как приятная волна.

Замираем.

Я ловлю её взгляд, и на секунду кажется, что мы одни в этом мире – я и она.

Но она вдруг отстраняется, встаёт.

– Мне пора, – ровно произносит, поправляет футболку и волосы, – Завтра приду утром, помогу с Викой. У тебя еще забот прибавилось.

– Гуль, подожди, – поднимаюсь я, но она уже у двери. – Спокойной ночи, Миш.

Дверь закрывается, и я остаюсь с Викой, которая спит, и с этим странным теплом в груди. И думаю о Гуле, её глазах, её боли, её силе. О том, что она в этой жизни тоже видела много.

Но… она четко выстраивает между нами дистанцию. Почему? Не одинока? Тогда где ее мужик, что так спокойно позволяет ей проводить время в моей квартире?

Глава 22. Михаил

Хлопок двери, и я чувствую, как плечи опускаются. Похороны прошли, оставив после себя только усталость, запах ладана и противный осадок в душе. Теперь надо думать, как жить дальше.

Смотрю на телефон. Десять дней отгулов – подарок от начальства. Десять дней, чтобы решить вопрос, который может стоить мне Вики. Опека уже шевелится, Паша предупредил: они ищут хоть кого-то, кто возьмет девочку, и если родственников нет, то, заберут. Это уже не угроза, а факт. Холодный, как кафель в морге. Я не могу этого допустить.

Так, что можно отсюда забрать? Оглядываю бедлам в доме брата. Похоже нечего… Иду на кухню, что бы попить воды и слышу стук в дверь.

Открываю, и на пороге стоит бабка, соседка Семёна по бараку, с вечно недовольным лицом, которое сегодня разгладилось от траура и любопытства. Она держит в руках какой-то пирог, завернутый в полотенце.

– Ох, Мишенька, горе-то какое! – начинает она, прижимая ладонь к груди. – Ты и на поминках был как в воду опущенный. Молодой еще, а столько горя пережил!

Надо же, даже имя мое знает…

– Спасибо, – не помню ее имени, а она уже ступает на порог и шагает в дом.

Она просачивается мимо меня, оглядывая коридор, и начинает причитать:

– Нина Петровна я. – представляется невзначай, – А ведь, Мишенька, я вот что тебе скажу. Не пили они! Вот не пили! Твой Семка, конечно, дурной был, но Галька-то – она за ум взялась! Последние две недели не видела я, чтоб они пиво таскали, не то что водку!

Я хмурюсь. Пьяная вечеринка у них была. Последняя, фатальная. Нагулялись…

– Они отравились, Нина Петровна. Палёный алкоголь.

– Отравились? – её глаза округляются, а потом сужаются. – Отравились, говоришь? Может, их траванули, Миша? Я ведь видела, как к ним ездили!

– Что значит, ездили? Кто? – спрашиваю я, чувствуя, как внутри что-то ёкает.

Бабка машет рукой, будто отгоняя муху, и шепчет, наклоняясь ко мне:

– Изверги какие-то, вот кто! Два раза приезжали, на такой машине, что нашей деревне и не снилась. Черный джип, стёкла тонированные. Стоят, как тени, в чёрном. Что-то от них хотели. Орали даже, я слышала! А Галька плакала, кричала, что ничего у неё нет, отдаст, когда найдет! Вот те крест!

Осматриваюсь опять по сторонам. И картина почему тут все, перевернуто становится понятнее, немного. И документы, спрятанные в Потапыче.

Значит, не Семён и Галя рылись тут? Искали то, что, по словам Гальки, она должна была "отдать".

– Что отдать? – спрашиваю я, пытаясь собрать её бессвязный рассказ в логическую цепь. – Что они требовали?

– Да откуда ж мне знать, Мишенька! – она снова прикладывает руку к сердцу. – Деньги, поди. Долги. Изверги, говорю тебе! Две недели назад последний раз приезжали, с той поры Галя ходила бледная, как смерть. Семка-то пропадет, а она сидит, сгорбившись. И вот на тебе... Несчастные.

Я смотрю на неё, и чувствую, как волосы на затылке встают дыбом. Палёный алкоголь? Или кто-то решил проблему "долга" радикально? Не мог же Семён, знавший про охоту, которую на них ведут, травануть себя и жену палёным пойлом? И Вика? Как они могли ее бросить? Вопросов становится больше.

Бабка Нина переводит дыхание и снова начинает причитать, уже о Вике:

– А девочка-то, дочка их... Говорят, ты забрал её? У тебя, значит, теперь? Она бегала ко мне временами.

– У меня, – киваю я, стискивая зубы. – Забрал сразу как только смог. Но, у меня вопрос, если вы столько много знали, почему вы не помогли или полицию не вызвали? Что случилось-то тут?

Бабка Нина опускает глаза, комкает полотенце с пирогом.

– Ай, Миша, не ругайся. Поздно уже. Дочка-то у них... маленькая, заброшенная. Она ко мне бегала за едой. Я ей пирожки пекла, она их очень любила! И собаку мою, Бусинку, часто гладила, просилась. Я её кормила, пока Галька спала, да...

Её слова оседают в воздухе, как пыль. Вика просила еду у соседки. Не кормили... совсем.

– А потом, Мишенька, перестала ходить, – продолжает бабка, всхлипывая. – Я испугалась, думала, ругаться на них пойду. А потом твою машину увидела. Вспомнила, что ты раньше приезжал. Думала, ты вернулся, разберёшься. Перестала волноваться. А тут... вон оно что, горе-то какое!

Она снова вытирает глаза, оставляя на лице разводы. Я стою, как громом пораженный. Вика бегала к соседке за едой. А потом перестала. Потому что Семён и Галя, возможно, изолировали её, испугавшись тех, кто "ездил".

"Изверги" на чёрном джипе, долги, спрятанные документы, и Вика, ищущая еду по соседям. Моя Вика.

Я смотрю на бабку Нину, и теперь в моей голове всё сходится: встрял мой братец по самое не хочу.

– Спасибо, Нина Петровна. За пирог, и... за всё, – говорю, беря её за локоть и мягко направляя к выходу. – Мне надо уже уезжать.

Глава 23. Гуля

Я сижу на заднем сиденье Мишиной машины, и мир впервые за долгое время кажется не враждебным, а просто... светлым. Миша взял еще десять дней отгула, и мы решили провести этот день не в стенах квартиры, где напряжение буквально висит в воздухе, а подальше. Развеселить девчушку, подарить ей новые эмоции и самим отдохнуть. Дни были не из легких.

Вика в новом, ярко-розовом автокресле, которое Миша установил, смотрит в окно, а я ей что-то шепчу про облака, похожие на вату. На ее щеках – следы от карандашей, которые мы не смогли до конца оттереть, а в глазах – уже не та загнанная боль, а любопытство.

Я смотрю вперед, на Мишу. Он сосредоточенно ведет машину, но я вижу, как он ловит мой взгляд в зеркале заднего вида. После недавнего его "Вот на тебе и женюсь!" в воздухе повисло что-то густое, электрическое. Это не просто слова отчаяния – это, черт возьми, идея, которая почему-то мне не отвратительна.

Я вспоминаю, как мы сидели на полу, плечом к плечу, и я чувствовала тепло его руки, его силу. Он был так растерян и так настоящ в своем горе и желании защитить Вику, что я вдруг поняла: я не боюсь его. Наоборот, впервые за год, я не хочу бежать.

– Нам направо, Гуля? – спрашивает Миша, и его голос такой глубокий, с приятной хрипотцой, что у меня теплеет внутри.

– Ага, – киваю, отвлекаясь от потока мыслей. – Там парк с аттракционами, Вике понравится. И пруд с лебедями.

В парке мы выходим из машины, и я беру Вику на руки. Она прижимается ко мне, как маленький совенок. Миша идет рядом, неловко неся в одной руке пакет с водой и соком, в другой – коляску для куклы. И этот контраст – огромный, сильный мужчина-спасатель, который носит кукольную коляску – вызывает во мне волну нежности.

Мы катаемся на каруселях, едим сладкую вату, Вика смеется так звонко, что люди оборачиваются. Миша рядом, он уже не такой хмурый, как дома. Он улыбается, и когда он это делает, его лицо преображается, глаза становятся светлее, а ямочки на щеках – более глубокими.

Останавливаемся у пруда. Вика тянет нас к кромке воды, чтобы покормить лебедей. Миша присаживается рядом, его рука невольно ложится на мою поясницу, чтобы придержать, чтобы я не упала. Легкое, мимолетное прикосновение, но я чувствую, как по коже бегут мурашки, а сердце начинает стучать быстрее.

– Спасибо тебе, Гуль, – шепчет он, и его голос обволакивает меня. – Без тебя я бы уже сошел с ума.

Я поднимаю на него взгляд, его лицо близко, глаза – теплые, как осенний мед. Мой мир сужается до этой секунды, до этого момента, когда я вижу в его глазах не просто благодарность, а что-то большее.

– Просто... я знаю, каково это, – отвечаю я, голос дрожит, и я опускаю глаза, но его взгляд не отпускает.

Он поворачивает мое лицо к себе, его рука ложится на мою щеку, большой палец нежно поглаживает кожу. Я замираю, забыв о Вике, о своих проблемах. Есть только он.

Он наклоняется, и наши губы встречаются. Нежный, медленный, неуверенный поцелуй, который мгновенно превращается в огонь. Его губы мягкие, теплые, а я чувствую, как давно мое тело, моя душа нуждались в этой искре, в этом тепле. Я отвечаю, обнимая его за шею, и на секунду позволяю себе забыть обо всем.

Нас прерывает Вика, которая тянет его за куртку:

– Миса, лебедь кусается!

Мы отстраняемся, тяжело дыша, смущенные, но в то же время окрыленные. Миша неловко откашливается, а я чувствую, как мои щеки горят.

– Поехали, жемчужинка, – говорит Миша, и его голос всё ещё низкий от эмоций. – Купим тебе мороженое.

Домой мы возвращаемся уже затемно. Вика спит в кресле, уставшая и счастливая. Я смотрю на нее, спящую, и думаю: Вот она, моя цель. Защитить ее. И Миша... мой мужчина. С которым я не просто могу быть, а хочу быть.

Миша паркует машину, и мы выходим. Я беру на руки Вику, чтобы не разбудить, а Миша идет впереди, чтобы открыть дверь.

Он вставляет ключ в замок и замирает.

– Чёрт, – ругается он тихо, и его голос режет тишину.

Я смотрю на него, и внутри мгновенно всё холодеет.

– Что такое, Миш?

Он не отвечает. Просто вытаскивает ключ и наклоняется ближе, чтобы рассмотреть замок. Его огромная спина напрягается, как стальная пружина.

– Замок взломан, Гуль, – говорит он, и его голос уже не теплый, а ледяной, командирский. – Пытались открыть. Аккуратно, но... я вижу следы.

Всё моё тепло, вся нежность, вся радость мгновенно испаряются, сменяясь животным, леденящим ужасом. Мое тело сжимается, как тиски. Это они. Это не совпадение. Они пришли за мной. Или искали то, что я должна "отдать".

Мой мозг мгновенно включается в режим выживания. Миша, Вика, поцелуй, тепло – всё это теперь угроза. Чем ближе я к ним, тем опаснее им.

Я делаю шаг назад, прижимая Вику к себе. Мои глаза лихорадочно бегают по подъезду, ищут камеры, тени. Я должна их оттолкнуть, не дать им стать мишенью.

– Я... я пойду, Миш, – говорю я, и мой голос звенит от напряжения. – Забери Вику, пожалуйста.

Он оборачивается, его глаза полны замешательства и беспокойства.

– Куда? Гуль, подожди, нам надо поговорить.

– Нет! – резко обрываю я, и сама пугаюсь своего тона. – Не надо! Я... я не могу….

– Да что с тобой такое?! – он подходит, пытаясь взять меня за руку, но я отшатываюсь.

– Не трогай! – шиплю я, еле сдерживая слезы.