Текст книги "Армагедец"

Автор книги: Харик Бу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

– Ну да, хорошенькое дело, – хмыкнул физик. – Математический аппарат специальной теории относительности по сравнению с этим монстром просто детский лепет. Ху был гением, это правда. Весь смысл в том, что в моментальном перемещении вещества нет никакого нарушения классических физических законов.

– Как же так, – возразил Райли, чистосердечно не понимавший существа дела, что его всегда тяготило, – мы прошли это расстояние за доли секунды, а на Земле пролетели 36 лет, бред какой-то…

– Вот-вот! – ухватился за его последние слова Ангелов. – В этом-то и квинтэссенция. На самом деле, ничего не нарушается. Мы просто пронизываем пространство по времени, а оно-то идет по всем классическим законам, и на временной шкале никаких чудес не происходит. – Заметив по выражению лица собеседника, что требуется дополнительная аргументация, физик продолжил: – Если, например, материальное тело движется вдоль абсцисс, то по оси ординат его перемещение будет равно нулю. Верно? – Теперь настала очередь Райли. Он кивнул, а затем недоверчиво покачал головой:

– Так-то оно так, это на уровне детского сада, но… в нашем случае время как раз и проходит…

– Ну, так оно и есть, – подхватил с горячностью Ангелов, – если проходит время, то нашим перемещением в пространстве по его оси можно пренебречь…

– Это как же пренебречь, хорошенькое дело, 36 световых лет все-таки, – недоверчиво протянул Райли.

– Да хоть сто, – с уверенной улыбкой продолжал Ангелов, – по шкале времени все идет по законам, где скорость света – величина конечная, и мы ничего не нарушаем, но вот с пространством происходят превращения удивительные. Меняются его фундаментальные свойства. Камнем преткновения является на самом деле энергия. Пока мы не научились полностью освобождать энергию, заключенную в веществе, идеи Ху были чистой воды теорией.

– Все равно что-то тут здорово не так, – уныло не согласился Райли, в очередной раз убеждаясь, что понять эту «простую» истину он не сможет ни в классическом изложении, ни в адаптированном для «чайников» варианте, – это же надо, столько раз летал, а не понимаю как именно.

– Говоря честно, – продолжил физик спокойно, – мне всегда казалось, что половина из тех, кто преподавал мне теорию Ху, сами толком не разбирались, в чем там дело. В конце концов, миллиарды людей пользуются всеми благами цивилизации, ничего не понимая в принципах, на которых все это построено.

– Это перебор, верно? – возразил пилот-командир. – Но все равно забавно. Даже утешает в какой-то степени. Вот уж действительно, «специалист – это варвар, невежество которого не всесторонне». – И он вымученно улыбнулся.

Ангелов заинтересованно взглянул на собеседника, словно увидел его впервые.

– А вы «вещь в себе», Райли, сейчас редко кто цитирует Лема…

– А я и не помню автора, но мы как-то болтались в пустоте, когда выпали из вашего любимого Hoo's sub-space неизвестно где, и времени, с которым вы так лихо расправились на словах, у нас было в избытке. Меня спасал вот этот старенький ридер и математика, впрочем, это не новый фокус, по-моему.

– Как же вас нашли? – изумился физик.

– Шанс был, правда, один на миллион. Немного, верно? – ответил он, встретив изумленный взгляд собеседника. – Маленький лысый доктор, который не попал на борт из-за случайно выявленного нарушения сердечного ритма, заявил, что знает, как мог произойти сбой. Мне это рассказывали потом. Самого доктора уже не было в живых. Они в точности воспроизвели старт, и доктор ошибся точно так же, как и наш штурман-инженер, они тренировались вместе, вы же знаете, что совместные тренировки всегда приветствует начальство…

– Я где-то об этом читал, – заметил физик, задумчиво. – И вы продолжаете летать после всего этого? Это гораздо менее понятно, нежели физические теории.

– Это единственное, что я могу делать хорошо. Да и теперь я летаю для пополнения коллекции, вот провалим последнюю миссию – и на покой, – отшутился Райли.

Теперь настал черед удивляться физику. Он и мысли не допускал, что экспедиция может закончиться неудачей.

* * *

Как часто бывает в научных экспедициях, первые недели пролетели незаметно. Новые идеи, догадки, тревоги и разочарования, хлопоты… Дни бежали за днями. Энтузиазм, с которым взялась за дело молодежь, постепенно иссякал. Попытки найти следы разумной, в понимании землян, деятельности на планете в очередной раз терпели крах. Они пытались развести костер – именно таким образом первой экспедиции удалось привлечь внимание людлей – без толку. Классический вариант общения посредством фигурок на песке поначалу привел к успеху, но после таинственного появления пятой фигурки продолжения не последовало. Любые работы в «запретных зонах» точно так же, как и десятки лет назад, пресекались. Два месяца унылой рутинной работы – никаких прорывов и открытий.

«Запретных зон» было известно великое множество. Даже их экспедиция обнаружила несколько новых. Исследованию «зон» много времени посвятила вторая экспедиция. Ученые выяснили, что эти участки обладают незначительной радиоактивностью за счет наличия в них относительно коротко живущих редкоземельных элементов, что однозначно указывало на недавнее происхождение «зон». Никаких следов созидания они не обнаружили, но любая деятельность в этих зонах радикально пресекалась. Даже примитивно вбитые в грунт колья спустя некоторое время непостижимым образом оказывались далеко за пределами этих участков, вырванные и перенесенные таинственной силой. Рекордом в этом смысле была зачем-то установленная в одной из зон электростатическая машина, которая и вовсе исчезла. Спустя 78 лет ее обнаружили на орбите ученые следующей, второй экспедиции.

После той, теперь уже давней истории стало понятно, что с людлями шутить не стоит. Несмотря на затраченные средства и колоссальные усилия нескольких десятков ученых, так и не удалось получить хотя бы одно достоверное изображение людлей. Все, чего достигла наука за почти 160 лет исследований, – это несколько рисунков, выполненных самими участниками экспедиций, единичные встречи которых с «аборигенами» происходили как раз в тот момент, когда никаких технических средств под руками не было. Некоторые из функционеров Космического Агентства даже заподозрили ученых в попытках злокозненной мистификации…

Свидетели независимо друг от друга изображали людлей небольшими, до 120–130 сантиметров, сероватой окраски, вероятнее всего, двусторонне симметричными. В верхней части туловища располагалось что-то наподобие головы. Органы зрения большинству очевидцев казались небольшими, прикрытыми полупрозрачной, будто перфорированной мембраной, что давало основание некоторым ученым предполагать, что у людлей фасеточное зрение, как у насекомых на Земле. Конечности либо вовсе отсутствовали, либо изображались едва заметными, а передвижение, судя по отчетам, происходило прыжками. У тех, кто наблюдал эти прыжки, оставалось впечатление, что инерция каким-то образом их не касается, будто перемещается не материальный объект, а лишь его объемное изображение.

Самым большим, просто феноменальным успехом второй экспедиции была поимка в магнитную ловушку одного из этих существ. В тот самый момент, когда люд-ля должны были обследовать, произошел сбой в электропитании. В непосредственной близости от ограниченного магнитными полями пространства находился Кёниг, именно он оказался рядом с генератором и в момент странного сбоя. Неудивительно, что раздосадованные ученые заподозрили его в саботаже. Все последующие попытки как-то заманить людлей в область, которую можно было быстро ограничить полями, терпели провал. Несколько раз таинственным образом, словно в никуда, исчезала энергия, достаточная для того, чтобы решить энергетические проблемы средних размеров Земного города. Исчезала бесследно, безвозвратно и неуловимо быстро.

В такой ситуации продолжение работ грозило непредвиденными осложнениями, и после недолгих споров вторая экспедиция свернула свою деятельность.

Нечто подобное, правда, в качественно ином варианте, происходило и сейчас. Полное отсутствие хотя бы минимальных успехов порождало отчаяние. Как пишут в учебниках, самые фатальные изменения произошли с теми, кто более всех надеялся на быстрый успех. Мануэла теперь едва не плакала, когда выпадал ее черед отправляться в экспедицию. Прибавилось работы и психологу.

Райли, который подспудно ожидал подобного развития событий, оставался самым большим оптимистом. Теперь разговоры в лагере все больше велись о том, в каких словах и как доложить на Земле о полном провале миссии. Попытки любыми доступными методами зафиксировать хотя бы что-то, выходящее за рамки уже отмеченного предшественниками, одна за другой терпели крах. А ведь на планете постоянно что-то происходило, в этом никто не сомневался. Появлялись новые «запретные зоны», непонятным образом перемещались значительные массивы пород, словно кто-то играл в огромной песочнице. В океане, как и ранее, наблюдали локальные очаги волнения, будто дьявольские силы гигантской, невидимой ложкой перемешивали этот первобытный аминокислотный бульон.

Планета, словно грандиозный организм, жила неведомой жизнью, не подпуская чужаков к своим тайнам. В этом было что-то нестерпимо обидное: открыл книгу, а текста-то и нет, а то, что есть, невозможно прочитать. Было от чего почувствовать себя обманутыми. Так незаметно подошло время, когда общее собрание должно было решиться на последний логичный шаг – поставить вопрос о признании полного фиаско миссии. С этой целью все собрались на центральной площадке лагеря.

Как и следовало ожидать, самым жизнерадостным во всей компании оказался Райли. Он в который раз обращался к белобрысому, всегда спокойному, выдержанному кибернетику Микки Лайно с одним и тем же вопросом, который почему-то доводил молодого ученого до белого каления.

– Микки, скажи мне, ради бога, почему Ангелов все термины приводит на своем языке, a Hoo's subspace, только на английском, – говорил он достаточно громко, чтобы привлечь внимание соседей.

– Он говорит на русском, а не на своем, он там учился, в Москве. Там принято говорить Эвклидова геометрия, Эйнштейново пространство, соломоново решение и тому подобное, лексическая форма такая, – в сотый раз терпеливо повторял северянин, мигая белесыми ресницами.

– Вот за что я тебя люблю, – вмешалась в разговор Мануэла, – так это за темперамент.

Микки застенчиво улыбался и продолжал о чем-то сосредоточенно думать. Райли иногда казалось, что он совершенно отчетливо слышит какие-то потрескивания, исходящие из его головы.

– Чертовски хочется понять все же, почему для Hoo's subspace сделано столь почетное исключение, – принципиально не обращая ни на кого внимания, продолжал допытываться Райли.

– Ну что тут понимать, – в конце концов не выдержал кибернетик, – как-то я сказал, что мечтал в детстве открыть кафе. Это было на Земле еще до окончательного отбора. Ангелов сидел вместе с тем большим усатым парнем… забыл, как его звали… в общем, «задери кого-то» в переводе. Я это говорю, а тот, усатый, спрашивает: «А как будет называться это кафе?» Я продолжаю, мол очень просто – кафе «Лайно». У него, у этого усатого, сок пошел носом от смеха, потом его не взяли, оставили дублером, не из-за этого случая, наверное. Я несколько раз спрашивал Ангелова, почему усатый так реагировал, а он сначала уклонялся от ответа, но потом сказал, что моя фамилия на родном языке того усатого парня обозначает что-то не совсем относящееся к кулинарии и даже не очень аппетитное.

Мануэла, вероятно посвященная в подробности того памятного разговора, сидела рядом, старательно отворачивая голову от рассказчика и задыхаясь от едва сдерживаемого смеха. Райли же продолжал делать вид, что никак не возьмет в толк, о чем ему хотел сказать ученый. История эта в изложении как Ангелова, так и Микки всегда поднимала настроение, и несчастный кибернетик с фантастическим терпением продолжал объяснять всем интересующимся, в чем тут, по его мнению, соль.

– Все-таки Hoo's subspace – это не кафе, пусть даже очень хорошее, здесь что-то здорово не так… – гнул свою линию Райли, пока Мануэла не испортила все дело и не рассмеялась в голос. Кибернетик окончательно смутился и, обиженно поджав губы, очень добропорядочно удалился.

К сожалению, этот островок хорошего настроения погоды не делал. На большинстве лиц читалось разочарование. Дождавшись тишины, Ангелов нудно и на удивление сбивчиво доложил о результатах, точнее, об их полном отсутствии, потом уже в заключение предложил дать всем еще три дня на последние эксперименты. Как правило, вслед за подобным решением оставалось свернуть лагерь и бесславно ретироваться.

Как и следовало ожидать, никто на исходе третьего дня не крикнул «Земля!». Всякие чудеса происходят лишь один раз. Последнее общее собрание передало командование в руки Райли, что означало признание собственной слабости и конец миссии.

Пилот-командир отдал необходимые распоряжения, и с присущей ему энергией принял участие в сворачивании лагеря. После демонтажа большей части оборудования работы были временно прекращены. На изумленные вопросы ученых Райли ответил одним предложением:

– Я думаю, что, отгородившись от окружающей действительности всеми известными нам способами, мы обрекли себя на неудачу. Что мы потеряем, если проведем еще одни сутки без всякой защитной и другой техники? Кого нам бояться на этой планете?

– Но если они появятся в этот момент, мы ничего не сможем никому доказать, – возразил было Тоши.

– Кому мы должны что-то доказывать? Этим перестраховщикам-чиновникам? – взорвалась Мануэла и, дергая за руку несчастного кибернетика, пыталась выдавить из него хоть слово в свою поддержку. – Я в любой момент и кому угодно скажу, что честно выполнила свой долг, правда?

Принятое решение более не обсуждали, доселе общий разговор разделился, распался. Райли, наверное, в последний раз привычно устроился в гамаке, который предусмотрительно не разобрал, предложив Ангелову маленький походный стул.

– Как-то не по себе мне от всего происшедшего, – начал разговор физик, – не привык терпеть неудачи, хотя отрицательный ответ, это тоже ответ в науке…

– Мне и вовсе неприятно, – с готовностью подхватил уничижительные интонации пилот-командир, – все же это мой последний полет, а такой финал – не очень-то достойное завершение неплохого доселе послужного списка. Черт с ним. Хватит об этом. Выйду на пенсию, поеду в те места, где жил Кёниг… Никак не могу привыкнуть говорить в прошедшем времени о человеке, с которым разговаривал и пил пиво несколько месяцев тому назад… – Райли тяжело вздохнул.

– Да, – подтвердил физик, – на Земле к нашему возвращению пройдет 72 с небольшим года. Наука ушла далеко вперед, мне будет тяжело догонять, если это вообще возможно. А все из-за… – Он пнул ногой ни в чем не повинный кол, на котором был укреплен командирский гамак так сильно, что вся конструкция задрожала.

– Вроде и идеальное место, эта Омега-Зиро, но у меня, говоря честно, постоянно такое ощущение, что кто-то ковыряется в моих мозгах.

– Забавно! Я совсем недавно говорил на эту тему с Хаусер. Похоже, что все мы ощущаем нечто подобное. Быть может, это из-за каких-то свойств сети? – не совсем уверенно предположил физик.

– Может, это и так, я не шибко разбираюсь в этих самых свойствах локальных сетей, но я-то не подключен.

– Как это?! – не смог скрыть изумления физик. – Это требование жестко регламентировано Уставом, который вы так чтите.

– На самом деле, Устав лишь способ снять или хотя бы разделить ответственность. Иногда я в этом не нуждаюсь, – просто ответил пилот-командир.

После нескольких минут молчания он возобновил разговор:

– Как же получается, что время на Земле проходит так быстро? – Он повернулся к собеседнику, и какой-то предмет в кармане неизменной куртки больно уперся краем в самые ребра.

– Ах ты черт, совсем забыл, – он достал из кармана подарок Кёнига. – Вот забавная штука. Пилот второй экспедиции говаривал, что это очень непонятная вещь.

– Тор, – вяло поинтересовался физик и продолжил: – Похоже на человеческий эритроцит, по-моему..

– Точно, точно, – оживился Райли, – смотри.

Он на долю секунды сдавил колесико и разжал пальцы. Как и десятки раз до этого, странный подарок коллеги полетел вниз, но на середине траектории неожиданно пропал. Не растаял, не испарился, а именно исчез. Ангелов выпрямился, провел ладонями обеих рук в том месте пространства, где только что находился исчезнувший предмет.

– Ничего не понимаю, что за оптические фокусы, – он не успел продолжить, потому что маленькое колесико в эту самую секунду продолжило свой полет к поверхности и упало на песок.

– Вот я и говорю, что никак не могу понять, что же происходит со временем, – нарочито не выказывая удивления, будто произошло самое заурядное событие, продолжил Райли.

– Погодите, – прервал его Ангелов, – как вы это сделали? Мистика какая-то. – Он осторожно поднял подарок Кёнига и передал его Райли.

– Да так и сделал, – уверенно заявил пилот-командир, словно ничего необычного не случилось и это нормальное поведение вещей. Он снова на долю секунды сдавил этот странный предмет и выронил его. Эффект повторился.

– Почему же вы раньше не показывали мне эту штуку? – изумился физик.

– Да забыл я о нем в этой суматохе. Сейчас вот неловко лег, и он прямо в ребра уперся…

Райли, как и все остальные члены экспедиции, до мельчайших подробностей запомнил эту секунду: несколько палаток под чужим светом Капеллы, берег океана, сидящий на ящике какого-то прибора Тоши о чем-то спорит с кибернетиком. В нескольких метрах от них, у входа в палатку, расположились Мануэла и Элисон, разбираются с пищевыми концентратами, но что-то неуловимое уже произошло, изменилось. Может быть, дрогнул и осел один из дальних холмов, или неслышимая волна первобытного океана ударила в берег…

Неожиданно какое-то беспокойство охватило ученых. Райли всем телом ощутил низкочастотные колебания, от которых непривычно заныло слева в грудной клетке никогда им раньше не ощущаемое собственное сердце. Все вокруг наполнилось гулом, казалось, распались сферы. Неизмеримо огромная серая масса, заслоняя светило, мягко опускалась в нескольких сотнях метров по направлению к дальним скалам. Похожая на усеченную призму, подавляющая, вселяющая суеверный, первобытный, пещерный ужас. На вершине ее неожиданно открылся исполинский глаз – человеческий глаз. Все замерло. Райли почувствовал себя маленькой букашкой под микроскопом, как капелька крови, которую показывал сын, радуясь, что может рассказать отцу что-то неизвестное.

Странное оцепенение охватило его. А в широкой полосе перед лагерем взметнулись ввысь египетские пирамиды, из океана к древним людям вышли неведомые существа, обучавшие их наукам и ремеслам, взвились над двумя древними поселениями огонь и дым… Вот бесконечной массой двигаются вдаль повозки и всадники, квадратные каре окутываются дымом залпов, и льется кровь, вскипает атомный гриб над большим городом… Вот, опираясь на раскаленный столб пламени, беззвучно взмывает ввысь ракета… – долгая череда видений, а вот и они сами, занятые устройством лагеря…

Непонятно, когда и как все исчезло. Снова те же холмы, и берег океана, и ласковый свет Капеллы. Ошеломленные и подавленные, застыли ученые в тех позах, в которых их застало «пришествие». По лицу Мануэлы медленно текут слезы. Тоши так и стоит с изумленно приоткрытым ртом. Бородка Ангелова, словно наэлектризованная, выглядит совсем не академически. Когнитолог часто мигает, словно в глаза ей попал песок…

Райли с трудом поднялся, автоматически поискал странный подарочек Кёнига, все пытаясь понять, что же произошло.

– Запропастилось куда-то, – привычно бормотал он, не адресуясь ни к кому, и первые звуки членораздельной речи возвратили всех в реальность. Медленно, словно после долгого сна, люди приходили в себя, освобождались от странного впечатления, которое произвело на них происшедшее.

Они почти не говорили в тот последний вечер на Омеге-Зиро, да и о чем говорить, когда все ясно. Страшная усталость навалилась на всех. Райли даже не пошел в палатку, а задремал тут же в гамаке и только к середине ночи, основательно продрогнув, проснулся и устроился с привычным, пусть и походным комфортом.

Проснулись поздно, впрочем, никто и не торопился. Не договариваясь, занялись первоочередными делами. Демонтировали кислородную и регенерационную установку, разобрали палатки. Райли, под осторожные улыбки ученых, чертыхаясь на чем свет стоит, пытался извлечь колья, на которых был укреплен знаменитый гамак.

Когда большая часть оборудования была погружена в посадочный модуль, физик неожиданно предложил устроить последний неофициальный пикник и на глазах изумленных коллег извлек из свертка бутылку.

– Уж если нарушать Уставы, так нарушать по полной программе. Это болгарский коньяк, и я его припас для того, чтобы отметить окончание нашей экспедиции, – стараясь говорить торжественно, провозгласил он.

Под общими взглядами он начал извлекать пробку и…

– Ты когда-нибудь оказывался в более дурацкой ситуации? – прокомментировал он происшедшее, держа в правой руке часть пробки, а в левой – бутылку коньяка, которую ему так и не удалось открыть.

Кибернетик, к которому был адресован этот вопрос, вымученно улыбнулся и привычно промолчал. После событий прошедшего дня все в их жизни изменилось. Странно, но никто не собирался говорить о виденном, будто это было нечто сокровенное, глубоко личное, обсуждению не подлежащее. Создавалось впечатление, что теперь каждый из них лишь играл самого себя, притворяясь, что ничего не произошло, что все идет так, как ранее намечено, так, как должно.

– Надо же, пройти 36 световых лет и не найти штопор, чтобы открыть бутылку коньяка, – продолжал Ангелов.

– Коньяк должен быть армянским, – неожиданно мстительно сказала Мануэла.

– Сигары – гаванскими, духи – французскими, – продолжила когнитолог, словно поддерживая игру.

– Водка – финской… – заявил важно кибернетик и смутился, потому что непривычно громко засмеявшийся физик моментально опроверг его мнение:

– Водка должна быть русской, и если в твоем хваленом кафе ее не будет, то не будет и посетителей.

Он продолжал держать в руке злосчастную бутылку, разглядывая ее содержимое в свете лучей Капеллы.

– Давайте не заносить это в журнал, – внес свою лепту в разговор пилот-командир.

– Что именно? – поддела его Элисон. – То, что мы собирались распивать спиртные напитки, или то, что не нашли штопора?

Она ехидно и с вызовом улыбалась, глядя на Райли зеленоватыми глазами.

– Отдадим бутылку Микки как экспонат для кафе. Бутылка, которая преодолела 72 световых года и осталась нетронутой, – это очень большая редкость.

Райли явно гордился пришедшей на ум идеей.

– Интересно, а как теперь считать возраст этого коньяка? – неожиданно задумался Ангелов, в ответ на вопрос которого сразу посыпались различные предложения.

В это время за единственной, оставшейся не разобранной палаткой, заслонявшей ближние холмы, раздался легкий, напоминающий звон серебряных колокольчиков звук. Возгласы и шум моментально смолкли. Четверо людлей, нисколько не опасаясь присутствующих, вышли на открытое пространство. То, что можно было бы считать лицами, казалось, сложилось в немного странную, но в целом дружелюбную гримасу. Осторожными шажками-прыжками они приблизились к замершим от неожиданности ученым. Маленькие конечности с неведомо откуда появившимися присосками на кончиках коротких пальчиков протянулись к вожделенной бутылке, которая буквально вывалилась из рук обмершего от происходящего физика.

Наверное, ученым показалось, что едва заметная струйка жидкости совершенно свободно прошла через матовое стекло и исчезла в непосредственной близости от державшего бутылку людля. Личико его, казалось, страдальчески сморщилось, и нечто похожее на еле сдерживаемый кашель несколько раз сотрясло тельце, бутылка моментально оказалась на песке, а людли исчезли так же быстро, как и появились.

Ангелов, испытавший нечто похожее на шок от только что увиденного, оправился быстро и, взяв в руки многострадальную емкость, попытался найти следы только что проведенного эксперимента.

– Вы видели что-нибудь подобное?

Ответы посыпались одновременно, но тут совершенно непривычно всех перекрыл резкий голос молчуна кибернетика:

– Я понял, что это такое. Пилот-командир изначально был прав, он все время говорил: «Не будьте как дети». Так вот…

– Это детский сад или ясли, – перебила Мануэла и набросилась на кибернетика с поцелуями, приговаривая: – Ах ты, мой умница, мой сладкий, просто гениальный ребенок… – Микки, стесняясь коллег, краснел и отбивался, что моментально разрядило обстановку. Как-то естественно и органично вернулось утерянное состояние равновесия, словно ничего не произошло.

– А почему бы и нет? – неожиданно серьезно продолжил Ангелов. – Тогда все проявления вроде бы укладываются в одну концепцию. Дети тут растут, в этом самом питательном бульоне, должно быть, где-то все это обогащается, отчего и все странные явления в океане.

– Взрослые прилетают их навестить, а места посадки… или как 7гучше сказать, и есть «запретные зоны», – подхватил Тоши, – кому же понравится, когда на стартовой площадке появляются всякие предметы, приборы или дурацкая электростатическая машина.

– Точно, – поддержал разговор Райли, проникшись всеобщим энтузиазмом, – наверное, если бы не ученые, которые вечно размещали всякие штучки вблизи «запретных зон», их было бы весьма ограниченное число.

– Это имеет смысл, – поддержал пилота-командира физик, – мы, с нашими неуклюжими попытками зафиксировать любые действия, им здорово надоедали.

– Вы представляете, каким терпением нужно обладать, чтобы не выкинуть нас всех подальше от своих детей? – продолжила общий разговор когнитолог. – Жаль, что Кёниг не дожил до того момента, когда стало ясно, что именно он спас нас всех от неминуемой беды. Если бы что-то плохое произошло с маленьким, то нам всем пришлось очень и очень скверно.

– Я сейчас отобью горлышко, – с людоедскими интонациями пригрозил физик, и Райли пришлось спасать многострадальную бутылку. Он держал ее в вытянутой руке и пытался возможно отчетливее представить, как пробка медленно выходит из горлышка… На глазах изумленных присутствующих цилиндр пробки начал, медленно вращаясь, подниматься и, наконец вывернувшись из горлышка, упал на песок.

В повисшей над группой астронавтов тишине издалека едва слышно донесся показавшийся чуть насмешливым звон серебряных колокольчиков.

– Райли! – начал было предложение физик, но Элисон перебила его.

– Я поставила диагноз, – заявила она. – Мы снежные люди, мы йети, и мы для них открытая книга. Единственно, чем мы отличились от своих предшественников, так это бутылкой коньяка. Смешно…

– Так что, состоялась наконец встреча цивилизаций? – неловко продолжил разговор пилот-командир, на которого все обратили теперь уже сожалеющие взгляды.

– Да, я тоже думаю об этом, – подтвердил кибернетик. – Мы им просто неинтересны. Этим даже можно гордиться, наверное…

– Молодцы мы, все же раскусили задачку. Так и доложим на Земле: «Ребята, мы космические неандертальцы. Кёнигу нужно поставить памятник, а нам перед выходом на пенсию выдать премии», – Ангелов разливал золотистый напиток в разнокалиберные стаканчики. – Давайте выпьем за тяжелую долю неандертальцев в Космосе.

– Быть может, наши далекие потомки точно так же…

– Будут весело водить за нос исследователей, принадлежащих к другим цивилизациям, – подхватила когнитолог и храбро сделала глоток. – Фу, какая же это…

– Прелесть, – вновь захватил инициативу в свои руки Ангелов. Коньяк был выпит, за импровизированным столом восстановилась тишина, а с океанского берега слышались переливы серебряных голосов, но никто из присутствующих уже не собирался «мешать жить» детям другой, непостижимо великой цивилизации.

В тот же вечер исследовательский лагерь был свернут окончательно. В посадочный модуль погрузили все, до мельчайшей детали. Последним на борт был занесен командирский гамак. Ангелов и Райли стояли рядом в проеме люка, бросая последний взгляд на местность, которая несколько месяцев служила им домом.

– Райли, только без дураков, вы ведь знали, чем это закончится? – сказал физик, пользуясь тем, что их никто не слышит. – Откуда у вас этот диск, из-за которого, как я понимаю, и произошло… «пришествие». Что рассказал Кёниг?

– Да, в общем, ничего особенного, – признался пилот-командир, – мы выпили много пива в тот вечер. Он пустился в воспоминания, а я всегда был неплохим слушателем, особенно когда собственный язык едва ворочается. Знаешь, как они заманили этого людля? – задал он вопрос и, не ожидая ответа, продолжил: – Они переделали оборудование так, чтобы закрывать магнитным полем небольшое пространство, но напряженность его довели до каких-то несусветных значений…

– Райли, я все это прекрасно помню, – не выдержал Ангелов, – я знаю их отчет наизусть, он мне в цвете снится.

Физик нетерпеливо теребил свою бородку.

– Они тщательно замаскировали эти самые генераторы, а на видное место положили китайские головоломки, простые, из проволоки, ну, этот самый людль и попался…

– Вы надо мной издеваетесь, – не выдержал Ангелов, – да гори огнем отчет второй экспедиции. Что сказал Кёниг? Он всегда что-то скрывал, правда, ну не скрывал, а не договаривал… – добавил он примирительно.

– Он действительно был ближе всех к генератору, а когда все это произошло, то у него в руках осталась эта штука, подарок, может быть. Кёниг предполагал, что это устройство для связи или маяк. Для активизации достаточно едва сдавить его.

– А вы пробовали это делать на Земле?

– А как же, – живо ответил Райли, не обращая внимания на выражение лица собеседника, – на Земле эта штука не работает.

– Это же какая энергия должна быть… Погодите. Но тогда… Похоже, они и со временем сделали то, что мы только-только научились делать с пространством. Неужели вы ничего не помните из того разговора, ведь было, должно было быть что-то важное, самое главное.

– Да, когда пиво немного выветрилось из моей головы, я напрямик спросил Кёнига, почему он сделал это, зачем отпустил людля…

– Ну, – торопил собеседника Ангелов, понимая, что сейчас прочитает последнюю страничку этой давней истории, – так что же он ответил?

– Я тогда не совсем, не до конца понял. Он сказал, что услышал тихий детский плач…