Текст книги "Армагедец"

Автор книги: Харик Бу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

– Доктор! По-моему, он приходит в себя, – воскликнул он, зажимая себе рот, чтобы не говорить так громко.

– Я не знаю… Я… я не понимаю, как это произошло, но готова спорить, что именно… – доктор замолчала и странным, продолжительным взглядом, словно оценивая, посмотрела на него. – Видите ли, этот пациент по всем медицинским канонам не мог прийти в себя так быстро. Это была глубокая кома, да и прошло слишком мало времени.

– Вы знаете, доктор, – медленно и с расстановкой ответил он, – я всегда был уверен в том, что медицина почти всесильна, да и «она не умерла, но спит»[29]29
  От Луки святое благовествование. 8:52. (Примеч. авт.).


[Закрыть],– неожиданно добавил он.

– Что вы хотите этим сказать? При чем тут его память или его кора…

– Это не я сказал. – Флетчер, говоря честно, и сам не мог вспомнить, из каких глубин памяти и детства всплыли эти слова.

– Пойдемте, я проведу вас обратно коротким путем. Теперь ему нужен покой, и, быть может, произойдет чудо, одно из тех, в которые мы в медицине перестали верить.

Они спокойно шли по коридору, когда доктор достаточно резко подтолкнула его к двери в палату.

– Зайдем на минутку, – прокомментировала она это странное, почти насильственное приглашение.

Флетчер, не в силах противиться, робко переступил порог. На кроватях, стоящих вдоль идущих к окну стен, полулежали на высоко подбитых подушках две женщины. Одна из них, оторвавшись от еды, казалось, совершенно безумными глазами посмотрела на него и, протянув руку вперед, на удивление отчетливо и абсолютно ясно сказала: «Я же говорила вам, он придет, и у него будет голубая аура, ну, посмотрите же сами. Убедитесь в том, что я права. А теперь отпустите меня, я уже устала, я так устала. Отпустите меня теперь, совсем отпустите…»

Она на несколько секунд замолчала, а потом совершенно иным, глухим голосом продолжила нараспев: «Созвав же двенадцать, дал им силу и власть над всеми бесами, и врачевать от болезней. И послал их проповедовать Царствие Божие и исцелять больных».[30]30
  От Луки святое благовествование. 9–9:1. (Примеч. авт.).


[Закрыть]

– Вот-вот. Чего-то подобного я и ожидала, – сказала доктор, словно общаясь с кем-то другим, невидимым, когда они вышли в коридор.

– Что это за женщина? – переспросил Флетчер еще раз, смущенный только что происшедшим. – Кто она?

– После инсульта, перенесенного семь лет назад, у нее частичная амнезия, но Библию и Евангелие она помнит наизусть, если вы запомнили последние слова, можете проверить.

– Мне кажется, я тоже все это помню, – немного испуганно ответил он.

– Хотите, я вас обследую, это не обойдется вам в значительную сумму… – ухватилась за его последние слова доктор.

– Нет-нет, что вы. Я абсолютно здоров. У меня сейчас столько дел, вы даже не можете себе представить.

– Простите за нескромный вопрос, – они остановились в уже знакомом холле перед тем как проститься, – вы часто бываете в церкви, когда вы последний раз брали в руки Библию?

– Я не помню, – почему-то очень робко ответил Флетчер и, коротко кивнув на прощанье, заторопился к машине.

– Плохи дела у шефа, – то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал шофер.

– Почему же, похоже, что он пошел на поправку. Если верить докторам, трудно надеяться, что он вернется к нам. Но, несомненно, жить будет. Мне, во всяком случае, так показалось…

После этого за всю дорогу Флетчер не проронил ни слова, да и весь день был отстраненным и задумчивым.

Телефонный разговор с Крэнстоном показался ему мучительным. Он несколько раз прикладывался к щелочной воде, и даже чай, заваренный так, словно он делал это сам, не принес облегчения телу и умиротворения душе.

Сандовал, живой и непосредственный, отогнал было тяжелые мысли, и привычный блеск в глазах вернулся, но эти изменения оказались временными. Реакция фройлен Штомпф на экстравагантное предложение временно расстаться даже в описании умелого рассказчика отвлекла Флетчера лишь на несколько минут.

Выходя из кабинета, Сандовал обменялся многозначительным взглядом с Айрин, и та с профессиональной бесцеремонностью сразу же выдала интересующую его информацию.

– Он был у шефа в госпитале и после этого вернулся сам не свой.

– Ну что же, будем надеяться, что это ненадолго, бывали события и похлеще… – легкомысленно бросил приятель перед тем, как удалиться к себе.

Пятница так и закончилась без происшествий. Вечером Флетчер вновь остановился перед знакомой уже дверью этажом выше, снова нажал кнопку звонка, представляя себе реакцию на предложение вместе отправиться на ленч к Мак-Мюррею, да еще и в качестве… Интересно, в каком же это будет качестве?

Разговор, однако, сложился чрезвычайно спокойно. Соседка легко согласилась принять участие в невинном розыгрыше.

Флетчер еще ни разу не был на вилле хозяина. В принципе он подспудно ожидал увидеть нечто подобное. Мак-Мюррей сразу предложил перейти на обращение по имени и несколько раз напоминал об этом, когда Флетчер привычно сбивался на официальный лад.

– Джо, а ты парень не промах. Старый лис, похоже, не зря затирал вас. Очаровательная подружка. Моя супруга, а у нее нюх на приличных людей, уже оценила ее.

Флетчер и сам едва не ахнул в голос, когда увидел соседку на пороге своей квартиры. В кажущемся очень простым, но чрезвычайно элегантном платье, которое ей потрясающе шло, с ненавязчивым макияжем, она была не просто хороша, она выглядела обезоруживающе эффектно.

– Очень привлекательна, – поддерживая непринужденную беседу, ответил он, – и даже вечный синяк, постоянно забываю, как его называют профессионалы, мне кажется, идет ей. Она играет на скрипке в нашем симфоническом…

– Мой Бог, супруга просто помешана на классической музыке, она говорит, что это единственная область, которую еще не засрали наши политики. Теперь я окончательно пропал. Должен признаться, что любая музыка продолжительностью более двадцати минут способна уморить меня.

– Мне с этим легче, в родительском доме очень часто звучала классика, и я как-то привык, даже пытаюсь делать вид, что немного в ней разбираюсь.

– Ну, в столь милой компании ты скоро будешь экспертом в классике, – жизнерадостно предположил хозяин, и они отправились к столу.

Женщины нашли общий язык. Джоанна уже успела пригласить хозяйку на генеральную репетицию, и теперь они живо обсуждали, где будет удобнее встретиться. Как-то незаметно у него исчезла даже тень сомнения в том, что соседка в новой для себя роли может оставить невыгодное впечатление. Флетчер охотно и с облегчением взял на себя роль второй скрипки и лишь подыгрывал своей милой спутнице. Вечер прошел на удивление приятно.

После застолья они на некоторое время вновь уединились в кабинете хозяина и обсудили важные, не терпящие отлагательства дела фирмы. Его умеренность в просьбах и активное нежелание кардинальных перемен произвели на Мак-Мюррея хорошее впечатление. Расстались почти по-приятельски.

Возвращение, однако, было несколько омрачено странным предложением Джоанны, пригласить чету Мак-Мюррей к себе.

– Как ты это себе представляешь? – невольно насторожившись, спросил Джо.

– Если честно, я уже пригласила Кэтлин на следующую субботу…

– Но куда? – от изумления воскликнул он так громко, что водитель невольно вздрогнул и обернулся.

– Я умудрилась придумать, что мы с тобой на время ремонта квартиры сняли старые скромные комнаты, где жили, когда познакомились. Кэтлин сказала, что это очень романтично. – Джоанна на несколько секунд замолчала, наблюдая его реакцию, а потом с деланным безразличием продолжила: – В конце концов, ты всегда можешь сказать, что я все это придумала или еще что-нибудь.

– Да-а, – протянул Флетчер, пытаясь за короткие мгновения прийти в себя от неожиданного предложения, – но мы ничего не знаем друг о друге. Это ведь достаточно серьезно, не так ли?

– Может быть, – теперь пришел черед Джоанны сомневаться и нервничать, – наверное, я много вина выпила…

В этот вечер они не расставались. Следующие дни были заполнены работой, да так интенсивно, что Флетчер не мог ни о чем другом даже подумать. Он и не предполагал, насколько сложно принимать ответственные решения, как трудно находить общий язык с людьми, от которых зависит не только твоя судьба. В среду после сложных, как обычно, переговоров с Крэнстоном и деловой поездки с Мак-Мюрреем он оказался дома необычайно рано, еще солнце стояло над горизонтом. Быстро приготовил ужин, привычно уселся на балкончике с газетами и отчетами, не зная, чему отдать предпочтение. К счастью, выбрал газеты и со второй попытки успешно выронил сосиску, которую попытался поймать на лету, и едва не сбросил с подноса остальное. Сверху раздался смех.

– Привет, – улыбнулась Джоанна, из окна была видна только ее голова, – я уже и не чаяла увидеть тебя.

– Ты и представить себе не можешь, сколько дел на меня навалилось. А почему ты не слушаешь музыку, я уж решил, что тебя нет дома…

– Вертушка испортилась, я теперь почти осиротела, зато сделала кое-что по хозяйству. Кстати, Кэтлин была у меня на репетиции.

– Да, – вспомнил о приглашении он и кисло добавил: – Она все так же хочет навестить нас?

– Не нас, а меня, и не «хочет», а будет здесь завтра вечером. Во-первых, совсем неофициально, а во-вторых, одна, без своего громогласного супруга.

– А-а, – протянул он, судорожно пытаясь как-то продолжить разговор, – это упрощает дело. Если я смогу, то… Я могу заглянуть к тебе?

– У нас что-то серьезное или так, интрижка? – говорящая голова этажом выше на несколько секунд скрылась, а потом вновь возникла в оконном проеме.

– Я не думал над этим, – Джо не имел ни времени, ни желания размышлять над текущими событиями своей жизни, какими бы важными они ни были. У него не оставалось ни сил душевных, ни лишней минутки на это. Теперь же все эти оправдания или отговорки казались искусственными и фальшивыми. Разговор разваливался.

– Дай мне несколько дней, ладно?

Он поднял глаза, успел увидеть резкую складочку в углу губ и энергичный кивок головы.

– Думай, только не очень долго.

Джоанна исчезла, оставив его в тягостном недоумении. Прячась за работой от личных проблем, он углубился в дела фирмы, разбирался с отчетами, пытался понять то, о чем еще несколько дней назад не имел ни малейшего представления.

Прошло несколько часов. На землю стремительно опускалась ночь. Растаял гул машин – дневной фон городской, суетной жизни. Стало прохладно. Только тогда Флетчер вспомнил разговор с Джоанной и понял, что теперь дела не отговорка. Стащил с дивана плед, уселся в кресле и попытался представить, что будет, если…

Он сидел под невидимыми в гигантском городе звездами, один на крошечном балкончике, который сейчас не променял бы ни на какие апартаменты. Ритмичными сполохами рекламы нервно пульсировала, словно жила своей жизнью, стена противоположного дома, замирал уличный шум, из-за крыши выкатилась на немое городское небо все та же тусклая вечная Луна, и по световой дорожке вновь скользнули вниз блеклыми тенями едва различимые силуэты.

– Странно все же, что при их нынешнем, вполне приличном уровне развития, эта старая сказка все еще действует, – произнес молодой голос, по-видимому продолжая давно начатый разговор.

– Вполне нормальное прикрытие. Когда проект только открывался, это было просто гениально.

– Не знаю, не знаю, но как-то уж очень примитивно.

– Ты когда-нибудь видел человеческие жертвоприношения? – неожиданно с нажимом и пристрастно спросил глуховатый голос.

– Нет. Но думаю, что это на самом деле ужасно, – молодой голос даже дрожал от эмоций.

– Мы дали им другую идею. Можешь назвать это сказкой или верой, вы-то сами теперь не верите ни во что.

– А что, Старик часто проводит подобные эксперименты? – Молодой кивнул на фигурку в кресле.

– Раз в сто лет, – привычно начал собеседник терпеливо тягучим голосом, – он выбирает двенадцать человек, которым дает часть своих возможностей. Когда он убедится в том, что это не принесет большой беды, наша миссия здесь завершится, а пока… Что говорить, теперь на ближайшие тысячу местных лет ты – Гавриил. Да, кстати, как у тебя с языками?

– Двадцать семь базовых в совершенстве и несколько десятков диалектов, мне кажется, вполне прилично для начала, разве нет?

– …Лучше пять слов сказать умом моим, чтоб и других наставить, нежели тьму слов на незнакомом языке.[31]31
  Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла. 14:22. (Примеч. авт.)


[Закрыть]

– Господи! Ну, неужели нельзя говорить нормально, а не готовыми фразами, которые наши подопечные трактуют уже две тысячи лет…

– Привычка, – флегматично ответил глуховатый голос, – я многое бы дал, чтобы посмотреть на тебя через тысячу лет. Трудно слышать все их мольбы и просьбы, трудно видеть страдания и не иметь возможности помочь.

– Получается, что этот эксперимент по частичному делегированию полномочий – неплохое развлечение для Старика и для нас.

– Не думаю, что наверху понравится подобное определение, хотя наблюдать за тем, как они распоряжаются полученным даром, иногда доставляет немалое удовольствие. Один несколько столетий тому занялся пророчествами и сколотил на этом немалое состояние, другой…

– Да уж, и этот натворил дел, – молодой вновь кивнул на сидящую фигуру, – несколько десятков трупов, инсульт начальника и инфаркт чьего-то родственника, продвижение по службе, устройство личной жизни, деловые успехи…

– Фи, это такие мелочи. Поверь мне, они очень изобретательны, ты скоро в этом убедишься. Ладно, заболтались мы, прощай. Я подписал контракт на тысячу лет, я честно выполнил свой долг. Теперь твой черед.

Флетчер, вздрогнув, проснулся. Успел подумать, что уж очень странные сны посещают его в последнее время, и разглядел парящую над краем перил едва заметную, словно полупрозрачную фигуру.

– Ничего себе, – сказал вслух, чтобы удостовериться, что проснулся, – всяко бывало, но так… Кто ты?

– Архангел Гавриил, – знакомым молодым голосом ответил странный гость.

– Это я уже слышал. А что со мной было и что теперь будет… Как это все понимать? Я умер?

– Если же другому из сидящих будет откровение, то первый молчи[32]32
  Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла. 14:30. (Примеч. авт.).


[Закрыть], – начал было его собеседник.

– Разве от вас вышло слово Божие? Или до вас одних достигло?[33]33
  Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла. 14:36. (Примеч. авт.).


[Закрыть] – парировал Флетчер, совершенно отчетливо понимая, что все приключившееся не сон, но действительно происходит сейчас с ним.

– Ничего не будет, – устало сказал Гавриил, – все останется, как было. Попытка сообщить всему миру, что разговаривал с архангелом, не нова. Чем это может закончиться, общеизвестно. Выбирать тебе…

– Но кто вы в действительности?

– Открыв нам тайну Своей воли по Своему благословению… – Странный собеседник сбился, затем продолжил совсем другим голосом: – Так и мы, доколе были в детстве, были порабощены вещественным началом мира.[34]34
  Послание к Галатам святого апостола Павла. 4:3. (Примеч. авт.).


[Закрыть]

– Но я хочу остаться обычным человеком, таким, как все. «Если я не имею любви, то я ничто…»

– «Если имею дар пророчества и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто».[35]35
  Послание к Ефесянам святого апостола Павла. 1:9. (Примеч. авт.).


[Закрыть]

Гавриил молча вглядывался в него, раздумывая над последствиями подобного шага. И наконец он простер над головой сидящего руку, сквозь которую ясно видны были отблески рекламы на глухой кирпичной стене, и произнес…

– Джо Флетчер! Теперь ты решил притвориться лунатиком. И все из-за того, чтобы убежать от принятия решения? – насмешливый голос раздавался из верхнего окна. – Посмотри, на кого ты похож? – И Джоанна, не удержавшись, рассмеялась.

Флетчер стоял на маленьком балкончике в сердце огромного, засыпающего и никогда не спящего города, завернувшись в плед, словно в римскую тогу, с рукою, красноречиво протянутой к Луне.

– Да я… как-то… сон такой, такой странный…

– Господи, так ты еще и заикаешься? Если только перспектива провести остаток жизни рядом со мной приводит тебя в такое состояние, то я освобождаю тебя от любых моральных обязательств.

– Я, я так не говорил, – неуверенно промямлил он.

– Ну, так поднимайся ко мне. Можешь не вылезать из своего пледа, ты такой смешной…

Прерванный полет

(Из сборника «Каникулы в Нигде»)

Когда наконец я забросил дипломат на полагающееся ему место, а сам удобно устроился в комфортабельном кресле аэробуса А-320, отгородившись таким образом от всех мирских забот прочными стенками из сплавов алюминия, то почувствовал себя почти счастливым. Я летел из Франкфурта в Бурунди, самолетом компании «Люфтганза», и мне совершенно не было дела до того, где находится точка моего назначения – пилот должен об этом догадываться, это его забота, – а далее все решит посольство. Где, собственно, будут использовать мои специальные возможности, меня также не интересовало, что позволяло избежать массы различных неприятностей как этического, так и фискального плана.

Скажу прямо, без дураков, что читаю мысли на расстоянии. Это моя фишка, проще говоря, моя специальность. Правда, внушаю мысли я весьма посредственно, чистой воды любительщина. Это, пожалуй, можно считать хобби.

В моей семье все отличались недюжинным чувством юмора, которое особенно ярко проявлялось в делах и отношениях, которые приводят к появлению наследников и наследниц. Этому-то специфическому чувству юмора я и обязан своей абсолютно интернациональной физиономией, которая может в равной мере принадлежать жителю любой европейской страны от Португалии и до Камчатки (хотя с Камчаткой меня, похоже, занесло… опять что-то не так с географией).

Благодаря такому выдающемуся разнообразию кровей, я пребываю практически в полном неведении относительно того, кому я обязан своим даром. Старшие члены моей семьи поговаривали, что моя бабушка со стороны мамы, именно та, которая вышла в свое время за серба, матерью которого в свою очередь была уроженка Кипра, умела силой мысли двигать домашние тапочки, когда ей утром не хотелось искать их, шлепая босиком по холодному полу. Однако ее супруг, заметив эти экзерсисы, запретил подобные шуточки в своем доме, справедливо решив, что в семейной жизни – а тем более находясь в положении – это бабушку до добра не доведет.

Скажу сразу, более того, я попросту уверен, – бабуля не вняла голосу разума, который в этот момент избрал рупором ее мужа, в другое время не отличавшегося особым здравомыслием, и втайне предавалась своему любимому занятию. Именно поэтому мой дядя Иеремия, по мнению большинства родственников, почти полный идиот во всем, кроме математики, в которой он и преуспевает. Тут наши семейные дела обстоят особенно плохо, ибо его супругу, в девичестве Мейо, подобное положение дел не устраивало, поэтому ветвь генеалогического древа, которую представляет дядя Иеремия, усохла, хотя официально его супруга и осчастливила меня двумя старшими кузенами и одной кузиной. Ни в одном из них нет и грана того счастливого дара, которому я обязан своим пребыванием в удобном кресле комфортабельного сверхсовременного лайнера.

Абсолютное отсутствие талантов у отпрысков дяди Иеремии косвенно доказывает мою мысль о том, что специфические наши способности, которыми в какой-то мере владею и я, передаются таинственным образом по женской линии.

Один из моих кузенов со стороны отца, мать которого полька, по специальности врач, как-то сказал, что передача парапсихологических способностей происходит, скорее всего, по аутосомно-доминантному механизму. И мое редчайшее счастье, что я мужчина и ими обладаю, так как в подавляющем большинстве случаев таланты наследуются по женской линии. Он, кроме того, сказал, что я должен основательно убедиться в этих своих качествах, но так как я по молодости лет не понял, в чем должен убеждаться: в том, что я мужчина или в том, что читаю мысли на расстоянии, мне пришлось почти неделю утверждать себя в обоих этих качествах. Так и получилось, что вследствие совершенно дурацкого совета кузена я похудел на 2,5 килограмма и едва избежал скандала из-за ситуации, в которой совсем не виноват. Эта особа, когда нас притиснуло друг к другу в подземке, сама подумала о таком… А когда, проделав лишь треть, мы попались на глаза ее родителям, старики отреагировали неожиданно нервно.

«Во всяком случае, – утешал я себя, вспоминая эту скандальную историю, – я получил лишнее подтверждение того, что с юмором у моего кузена со стороны отца все в порядке, хоть он и врач, а медицина – прямое противопоказание чувству юмора».

Я думаю, что эти темные, непознанные свойства (термин «парапсихические способности» меня абсолютно не устраивает) передались с кровью древних наций. Бабушка, которая перемещала шлепанцы, вышла замуж за серба и родила сначала дядю Иеремию, а потом мою мать, говорила, что ее дед называл себя шумером (или бушменом, опять вечная путаница с географией), нет, наверное, все же шумером. Он прожил сто одиннадцать лет, и второй его женой была уроженка Индии, имя которой я при всем желании не смогу вспомнить в силу его крайней сложности.

Вот именно при слиянии этих кровей (во всяком случае, это самая убедительная версия на этот счет) возникли наши семейные способности. Далее все просто. Вторая дочь от второй жены привела к шумеру в дом мужа-аристократа, правда, обедневшего. Так как среди его предков, упоминавшихся в анналах раннего средневековья, не было сожженных и колесованных за колдовство, то с большой долей вероятности можно утверждать, что виновницей способности читать мысли, которая проявилась у одной из дочерей того аристократа, была мать, а не отец. Именно в этой семье родилась моя бабушка, которая, не в силах преодолеть лень, двигала домашние тапочки из-за того, что ее муж, серб, уходя на работу рано утром, вечно разбрасывал их по всей комнате, а полы ведь холодные…

Я не навязываю вам свою точку зрения. Мои близкие родственники, знакомясь с подобными идеями, обычно говорят, что у нас с дядей Иеремией много общего. Могу вас уверить, что только говорят, думают они совсем иначе, кто-кто, но я об этом знаю. Да и, будучи в здравом уме, нельзя плохо думать о способностях человека, который имеет солидный счет в банке, собственный особнячок в пригороде, дорогое авто, работает на правительство и к тому же холост. Если все предыдущее вас не убеждает в моем здравомыслии, то последнее обстоятельство, несомненно, свидетельствует в мою пользу.

Теперь нужно объяснить, почему или за что я обрушил на ваши головы эту массу вроде бы ненужной информации. Дело в том, что это одна из немногих тем, которые занимают меня настолько, что я практически перестаю слышать чужие мысли. Это почти то же, что заткнуть уши, стоя неподалеку от автобана. Меня всегда удивляло, о чем же люди столько и абсолютно без толку думают. На улицах сплошной шум от мыслей. Там, где народа много, – гул, а если все думают об одном и том же, получается чудовищный канон[36]36
  Точное повторение одной мелодии разными, последовательно вступающими друг за другом голосами (форма многоголосной музыки). (Примеч. ред.).


[Закрыть], переходящий в какофонию.

В соседнее кресло буквально упала яркая блондинка, и меня обдал ворох ее мыслей, выглядящих приблизительно следующим образом:

– Интересный тип у иллюминатора… К счастью, здесь чистенько… А он довольно симпатичный, какие губы… Как он находит меня? Пристегнуть ремни, этого еще не хватало… Как мой бюст в таком освещении и под таким утлом… О Господи! По-моему, я забыла дома крем, что я буду делать, если не найду его… Нужно успеть хорошо загореть… Какой противный толстяк с широким кольцом на влажных пальцах, как можно выйти за такого замуж… Интересно, а что думает обо мне этот тип…

И вот так все время, если не уйти в спасительные мысли. Воистину «ни сна, ни отдыха». А что же, собственно, о ней думать: вечная туристка, дочь вполне обеспеченных родителей, везде ищущая и находящая то, к чему привыкла: комфорт, косметика, кавалеры – ККК. Типичная представительница поколения, решившего, что бюстгальтер – абсолютно ненужная и несущественная часть туалета, юбка – анахронизм, а естественный запах тела – преступление против человечества. В этот момент я как раз уловил ее аромат. В конце концов, я тоже отношусь к этому поколению. Кроме всего прочего, в ней около 172 см, и мы по всем экстерьерным признакам идеально подходим друг другу.

Я совершенно несерьезно пытаюсь внушить ей эту нехитрую идею и с определенным удовольствием чувствую в сутолоке ее мыслей, точнее их обрывков, нарастающий интерес к своей скромной персоне. Тем не менее, это удар ниже пояса. Я перестал заниматься подобными глупостями, когда убедился, что в отношениях с прекрасной половиной рода человеческого можно вполне обойтись без парапсихологии…

В прессе как-то мелькнуло сообщение о том, что дядя Иеремия сделал набросок одной из своих известных работ на салфетке, сидя за праздничным столом. Это правда. Серба к тому времени уже давно не было в живых, а бабуле исполнялось не то 66, не то 68 лет, точно не помню. Дядя Иеремия, как я уже отмечал, человек со странностями, но к тому времени уже зарабатывал неплохо, что не могло не повлиять на его рейтинг в семье, говоря современным языком. Родичи по инерции продолжали удивляться, как он может разбираться в финансовых делах, но после истории с акциями какой-то компании, которые он сбыл на бирже втрое дороже номинала, хотя уже распространились слухи о скором крахе фирмы, удивление уступило место почтительности. Человек чаще всего боится того, чего не понимает.

Так вот, у бабули в доме часто происходили любопытные и странные вещи: то военный френч покойного серба летал ночью по комнате, как утверждала тетя Моника, урожденная Мейо, со своим жутким эльзасским акцентом, то кастрюля среди ночи вываливалась из кухонного шкафа… Бабушка в такие дни бывала весела и вспоминала множество забавных историй. Тогда мы съехались на очередной день рождения и все уже сидели за столом, когда дядя Иеремия неожиданно заорал, схватил салфетку и, едва не свалив супругу, опрометью бросился в сад.

Мы не обратили особого внимания на эту эскападу, просто привыкли, такое частенько случалось и ранее. К тому времени, когда подрастающее поколение уже приступило к клубничному желе и мороженому, беглец с победным видом возвратился за стол, будто драгоценность, неся перед собой исписанную, словно иероглифами, салфетку. Он взмахнул ею, как флагом, а та чудом выпорхнула из его рук, одним плавным рывком, словно движимая неслышным порывом ветра, пересекла комнату и вылетела вон через широко распахнутое окно. Именинница смотрела на это странным, диковатым взглядом, запомнившимся мне с детства, а я впервые в жизни отчетливо понял, что подумала тетя Моника, урожденная Мейо.

«Господи, – подумала она, – ради всего святого, излечи этого придурка…»

А тот, кого мысленно назвали придурком, в голос причитая, продирался сквозь колючие кусты роз за своей бесценной салфеткой. Говоря между нами, именно эта работа принесла дяде Иеремии широкую известность в математическом мире, а тете Монике – манто из шиншиллы… Вот с тех пор я и говорю: «Господи, ради всего святого, избави от недругов и завистников этого удивительного человека». Я люблю дядю Иеремию.

– Этот проклятый аэрозоль не действует. Я вспотела… Интересно, как долго мы будем лететь, я все забыла… Главное – позвонить домой, они вечно сходят с ума… Этот тип такой интересный, а соня. С ним рядом очаровательная блондинка, а он спит! Любой другой на его месте уже двадцать раз попытался бы познакомиться. Как я выгляжу с его стороны, интересно…

Я понял, что мысли о дяде Иеремии на какое-то время перестали спасать. В этой алюминиевой коробке, как в любом замкнутом пространстве, было очень тяжело абстрагироваться от окружающей действительности и назойливых чужих мыслей.

– Нет-нет, я не сплю, – с тоской пробормотал я, – спать, не обращая внимания на столь очаровательную попутчицу, почти преступление…

И сразу же раскаялся в содеянном, она же глупа, как курица. Но… Разговор заведен, и мы набираем высоту в самолете, ищем общие интересы.

Спустя два часа я уже знал, что она чувствует, если это происходит днем, и почему она предпочитает заниматься этим ночью. Сколько сотен акров виноградников у ее отца, и какой автомобиль ей подарили на последний День рождения. Почему она предпочитает голубоглазых брюнетов кареглазым блондинам, и что ей необходимо прибавить полдюйма в бедрах и полтора на уровне бюста. Кроме того, я оказался посвящен в то, как ее зловредная кузина попыталась отбить у нее парня, за что едва не поплатилась своими волосами, которыми она так гордится, а парень (недоносок, по определению моей спутницы) остался на бобах…

Меня спасла стюардесса. Ужин отвлек мою соседку. Роль благодарного, вечно поддакивающего слушателя мне к тому времени смертельно наскучила. Я отдал должное салату, курятине и запил все это белым вином. В тот момент, когда кровь, как говаривал мой кузен-врач, прилила к желудку и кишечнику, а мозг, естественно, попал в состояние… (ну, в общем, в какое-то состояние, когда с мыслями скудновато, запамятовал термин, что-то с ги-по), я погрузился в сон.

Так как меня не пытались вывести из этого восхитительного, блаженного состояния разговором, я предположил, что и с хорошенькой, хотя и пустой головкой моей соседки происходит та же самая пертурбация.

Видимо, в эти секунды произошло нечто, о чем я, собственно, хочу рассказать. Мне как раз снился предок, второй женой которого была дама из Индии со сложным именем, когда самолет встряхнуло, двигатели, словно заговоренные, умолкли и мы в тряской и страшной тишине стали катастрофически терять скорость. Мы падали… Моя милая соседка подумала нечто конкретное, короткое, но уж совсем непечатное. Самолет затрясло, после крутого виража мы ощутили несильный удар, затем тряска, сопровождаемая скрежетом, усилилась, и мы наконец замерли.

Молочно-белый туман за стеклами иллюминаторов поредел, показались ангароподобные строения, зеленая трава вдоль серого бетона. Приземлились, однако, чудно. Только тут я с удивлением понял, что панике, которая совершенно естественна в такой ситуации, мы не поддались. Напротив, особенно после полной остановки, в салоне воцарилось неожиданно приподнятое настроение. Самолет на сломанных шасси стоял посреди неизвестно откуда взявшейся полосы. Альтиметры указывали высоту в две с половиной тысячи метров, и после открытия люков воздух оказался свежим, разреженным и чистым.

Мы быстро разобрали чемоданы. Я с огорчением убедился, что в дополнение к своему более чем скромному дипломату мне придется тащить невероятных размеров чемодан-шкаф своей спутницы. Мы уже начали разбиваться на команды под руководством наших доблестных летчиков, когда появились эти типы. В общем, они не были людьми, это было ясно, хотя сказать, в чем отличие, я не смог ни тогда, не могу и сейчас. Один из нас, как оказалось, неплохо рисует, но то, что он изобразил на страничках походного альбома, было людьми, а это… Не могу я объяснить, но не люди в том понимании, которое мы вкладываем в это слово.

Подошедшие не разговаривали между собой, но я их четко понимал. Они сразу это уловили и выделили меня из группы. Один из хозяев, несколько странно по нашим представлениям одетый, довольно громко, хотя поначалу и не совсем уверенно, обратился к нам.