Текст книги "Армагедец"

Автор книги: Харик Бу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Часы

(Из сборника «Каникулы в Нигде»)

Сашка Сарана – человек самый что ни на есть обычный, можно сказать, заурядный. Дел только, что за летние месяцы вытянулся сантиметров на двенадцать, стал угловатый, нескоординированный, даже в футбол перестал гонять – одышка. Водили его к врачу, обследовали, даже нарисовали какой-то диагноз, дистония, что ли. На этом дело и закончилось. Ест, как у врага в доме, все больше валяется на диване да музыку слушает. За лето книжки три прочитал из программы, остальное – детективы, фантастика, исторические романы. Совершенно обычный подросток, каких в Харькове десятки тысяч, хорошо еще, что вообще читает, а не перед телевизором торчит.

Первого сентября, как и полагается, поплелся в школу, разумеется, неохотно. Выпускной класс, скоро думать об институте или в армию гудеть. Оно, конечно, первый день, забавно всех увидеть. Кто-то совсем не изменился, а на него пальцами показывают, ржут. Месяца четыре назад врезал бы по «чепе», а сейчас лень даже руку поднять. Мимо прошествовал физрук, глянул добродушно. А то как же, новая баскетбольная надежда школы. Клас-ручка туда же, даже руками всплеснула: «Ой, какие вы все стали взрослые, как выросли». Впрочем, как ни делай вид, что тебе все это безразлично, но где-то и приятно: о тебе помнят, может, искренне рады видеть.

– Ну, ты конкретно вымахал.

Это Петька Кривошеев, каким-то чудом перебрался в одиннадцатый. Сколько раз говорили, что стопроцентно отчислят, а он – тут как тут.

– А ты как здесь оказался, я уж думал, что крышка тебе.

Сашка искренне радуется. Без Петьки в классе будет скучно, хотя зараза он редкая.

– Ага, сдыхаются они так просто от меня, как же! Только я теперь как партизан. Тихо, молча. Батя с директором говорил. Теперь если в чем меня засекут – хана. Такие вот дела, брат Саранча.

– Тоже, вспомнил, – с некоторой обидой ответил Сашка, – какая я теперь саранча? У врача был недавно, из-за этого роста даже от физкультуры освободили, не до футбола теперь. Говорят, что сердце и сосуды должны за полгода приспособиться.

– Класс! – Петька даже присел от восторга. – Не-е, это круто. Все в приседе пешком, а ты, как мэн, по-взрослому, «летящей походкой, ты вышел из мая…» – фальшиво воспроизвел он какой-то пошловатый мотив.

Кто же мог знать, что день, так обыденно начавшийся, в корне изменит, да что там изменит, перевернет его, и не только его, Сашкину, жизнь.

На углу Пушкинской, рядом с киоском, распрощались. Пожали руки. Петьке вверх, а Сашке вниз. Пошел, как всегда, свесив голову, мусор рассматривает, трещины в асфальте считает. За новым, жутким этим памятником, не доходя до «McDonald's», как обычно, кучами кулечки, стаканчики. Не отказал себе в удовольствии, поддел ногой фирменный пакетик, а под ним что-то блеснуло. Грязно, черт его возьми. Нашел в портфеле ненужную бумажку, брезгливо, двумя пальцами поднял и обмер. Часы, да еще какие, с калькулятором и кучей кнопочек. Ничего себе счастливый случай.

Оглянулся вокруг на всякий пожарный. Никто внимания не обращает, никто часы не ищет. Хозяина нет, наверное. Достал из портфеля кулечек, аккуратно положил, почти вприпрыжку домой, лишь бы они в этой грязи не испортились, неизвестно ведь, сколько валяются.

Часы оказались в полной исправности. Корпус блестящий, Сашка таких вообще не видал. Снизу и сверху круглого, под старину, циферблата – по двадцать маленьких кнопочек да на самом корпусе еще несколько. Попытался найти производителя, но обнаружил только какие-то значки по вертикали. «Японские, наверное, – привычно рассудил он, – умеют делать, гады». Проверил калькулятор: разделил 100000000 на 9 и получил, как и следовало ожидать, 11111111,1. Предназначение остальных кнопочек он выяснять не стал. Спрятав часы подальше, решил, что потом все успеет.

Вспомнил, о чем говорила историчка, мол завтра в школе, может быть, начнет работу какая-то комиссия, а председатель ее сам когда-то преподавал историю, так что, скорее всего, к ним и заявятся. Просила повторить Полтавскую битву. Кстати, с историей у Сашки было почти все в порядке. Сражения он любил всякие, про полководцев знал много, но как начиналось это вечное «молотите, быки, молотите…» или «положение крестьянства в Средневековой Европе было крайне тяжелое», так он начинал скучать. Да и с цифрами у него бывали беды крупные, так что даже очень известные события легко меняли не только десятилетия, но и века.

Если бы ему четыре месяца назад сказали, что он, Александр Сарана, в здравом рассудке и памяти, вечером 1 сентября будет зубрить историю, то он в лучшем случае бы рассмеялся, а то и по уху огрел. А теперь собрал по полкам все, что можно, от «Всемирной истории» до «100 великих битв», и принялся с неожиданным интересом сравнивать описание тех далеких событий.

Текст укладывался в голове легко, да и воображение у Сашки всегда было приличное, говорить, правда, у него не получалось совсем. Как про себя, так хоть часами, а когда кто-то слушает или, там, в школе у доски… Ничего почти не получалось, будто слова забывались, сплошное жалкое тык-мык.

Наверное, часа два читал, даже когда мама с работы пришла, перекинулись лишь несколькими словами, что там можно про школу говорить. Вернулся за стол, но не утерпел, достал из коробки часы, случайно нажал кнопку сбоку. На какую-то долю секунды, не больше. Часы тоненько тинькнули, на матовой поверхности появился символ «please, уеаг». Сашка с опаской посмотрел на возникшие, словно всплывшие из матовой глубины буквы, все-таки иностранный язык, но не спасовал: сколько лет английский учит, зря, что ли? Быстро набрал 1709. Цифры через несколько мгновений растаяли, снова появился текст «detail». Это слово поначалу поставило его в тупик, но ненадолго. Поковырявшись секунд двадцать, благо, с набором SMS'oк проблем не было, напечатал «Poltava». С буквами произошло то же, что и с цифрами, теперь из глубины экрана всплыло «please, enter».

Еще четыре месяца назад Сашка бы не колебался ни секунды. Теперь он огляделся по сторонам, взял почему-то ножик для разрезания бумаги и положил в карман. Enter так enter, одними губами прошептал он и нажал заветную кнопочку…

Пахнуло гарью. Откуда-то издалека донесся многоголосый крик. Сухим треском раздался залп и следом за тяжелым «бух», физически ощутимо вдавливаясь в воздух, над головой пронеслось ядро. Сашка сидел в неглубокой траншее ни жив ни мертв, не понимал, как, куда и за что попал. После того как в воздухе над ним пронеслось еще несколько ядер, осторожно высунул голову и ахнул. На изрытом железом поле, совсем рядом, выстраивались полки. Офицеры с яркими плюмажами, не кланяясь пулям, важно вышагивали вдоль шеренг. Он едва успел бросить быстрый взгляд назад, где, ощетинившись штыками, шла как на подбор рослая, закаленная в боях сине-желтая пехота, как все накрыл, словно лавина, накатывающийся звук «у-а-а-а». Сухой треск залпа лишь на секунду приостановил это победное «у-а-а-а», и, словно волна, оно прокатилось дальше. В яму к нему буквально упал страшный, усатый, в пороховом кислом дыму солдат, раненый. Темное пятно расползалось на боку.

– А, зацепила, дура, – кричал он. Диким взором поглядел на Сашку, – не боись, малец, достань вон тряпицу, перевяжи.

Сашка робел. От вида крови неприятно поташнивало, руки тряслись. Едва управился. Солдат исподволь рассматривал его, но ничего не говорил, сопел только, и лицо все бледнело. Еле уложил раненого поудобнее, а сам осторожно высунулся из траншеи.

– Ну что, неужто опять отбились шведы? Сине-желтые, словно на плацу, смыкали ряды вокруг раненых и убитых, быстро перезаряжали винтовки.

– Как на параде стоят, а где наши?

– Буде им. Сейчас царь-батюшка сам подойдет, с новыми полками, неможна нам отступить, никак неможна.

И, словно в подтверждение слов раненого солдата, раздался залп батареи, Сашка увидел в сотне метров от себя бело-серые дымы, и туча ядер с победным ревом вонзилась в воздух. Где-то далеко слышалось все то же яростное «у-а-а-а». Земля ощутимо гудела. Каким-то внутренним чувством Сашка понял: конница. Высунулся почти по пояс, ничего не боялся, удивительно, словно в бинокль, увидел, как из-за пологого холма, покрытого редким кустарником, вынеслась лавина всадников, впереди весь в лентах, синих, белых, красных, словно слившийся с конем всадник, блестит клинок в руке. Навстречу, низко пригнувшись к шеям лошадей, тяжелой серой массой летит вражеская кавалерия. Сердце Сашки сначала замерло, а потом заколотилось, как никогда в жизни.

Наряженный, будто на праздник, офицер играючи поднял могучего коня на дыбы и повел лавину вперед, навстречу врагу. Сшиблись. Пыль закрыла место жуткой схватки. Только летал-метался яркий плюмаж, а потом все кончилось. Словно на картинке, пританцовывающий конь под безумцем-храбрецом… Вновь строятся ряды и мерным ходом – вперед, в атаку, словно за спиной не умирают раненые товарищи и поверженные недруги, не бьются и не храпят в агонии лошади.

Сашка едва успел перевести взгляд на пехоту, которая строилась для решающего удара. С безумными глазами навыкате, с усами ниточкой – всадник на крупном жеребце. Рот разинут в неслышном крике, рука указывает в направлении умчавшейся конницы. Ветер доносит отдельные слова «.. но за Россию…» – снова за шумом боя ничего не слышно, и вдруг тот же с надрывом голос звенит в ушах: «…в благочестии своем!» И снова протяжное «у-а-а-а» от горизонта и до горизонта накрывает равнину. Пушек уже не слышно. Страшный ружейный треск и дикая по жестокости атака, орут офицеры: «В багнеты!»

Сашка не раз смотрел на большом экране и «Храброе сердце», и более кровавые боевики, но тут он не выдержал, на несколько минут потерял контроль над собой. Сидел, скорчившись рядом с раненым, держал тяжелую винтовку в руках. Слабость страшная одолела.

На запястье что-то пискнуло, автоматически глянул на часы, весь циферблат заполнила большая восьмерка, сменилась семеркой, затем шестеркой…

– Саша, Александр, – мамин голос, – сколько можно тебя звать? Вон отец уже с работы пришел, кушать иди. Сашка открыл дверь, появился на пороге комнаты с перекошенным от только что виденного лицом.

– Танюська! Ты посмотри, какой он бледный, – это уже отцовский бас. – Ты что же это, брат, совсем нас решил доконать своим состоянием?

Увидев за спиной сына разложенные на столе книги, отец от неожиданности даже голос понизил (все же первое сентября), взглянул на обложки мельком, одобрительно хмыкнул. Прошли на кухню, а тут и мама засуетилась, видно, физиономия у Сашки была бледная, да еще с зеленоватым оттенком небось.

– Может, его на пару недель вообще от занятий освободить? Смотри, на нем лица нет. – Мама чуть не плачет.

– Та не беспокойтесь. Это я просто резко встал. Давление, наверное, низкое.

Не зря же он учил эту дурацкую валеологию. Действительно, через пару минут все стало на свои места, и в окружающий мир вернулись живые краски.

– Что это ты сразу за книги взялся? – полюбопытствовал отец во время небольшой паузы, когда вслед за супом на столе должны были появиться пельмени.

– Историчка сказала, что завтра может комиссия нагрянуть, просила повторить Полтавскую битву, – неожиданно охотно ответил Сашка, хотя обычно слова о школе приходилось вытягивать из него клещами.

Отец молча поднялся из-за стола, достал три рюмочки и едва початую бутылку вина. При виде спиртного мать всплеснула руками, мол этого не хватало.

– Да. Тебе бы сейчас красного, но чего нет, того нет, – не обращая внимания на супругу гнул свое Сарана-старший. – Ну, с началом учебного года.

Сашка заправски выпил рюмку, пожевал губами, пытаясь разобрать аромат, как-то автоматически ляпнул: «Ординарное, столовое, полусладкое, под пельмени в самый раз, наверное…» За столом повисло изумленное молчание.

– Нашел чему у отца учиться, – возмутилась наконец пришедшая в себя мама, но Сарана-старший одобрительно подмигнул и с обычным аппетитом принялся за второе.

Спустя несколько минут через едва прикрытую дверь Сашка слышал отцовский возмущенный шепот: «А ты что, хочешь, чтобы он в подворотне дерьмовую водку жрал или портвейном давился? Пусть с нами за столом. Ишь проблема какая, рюмочка полусладкого».

Потом целый час до новостей сидели, вальяжно развалясь на диване, листали книги и рассматривали карты, обсуждали события 1709 года, словно это произошло несколько дней назад, и потрясенная Европа еще не верит тому, что свершилось на далекой восточной ее окраине.

– Ты бы знал, какая это была победа, – говорил отец, а с Сашкиных губ едва не срывалось предательское «я видел…».

Неожиданно для себя Сашка проснулся за несколько минут до звонка будильника. Отчетливо и сразу понял: если просыпаешься сам, то чувствуешь себя прекрасно, а если после окаянного звонка, то страшно хочется снова упасть на подушку и весь день или, по крайней мере, утро идет насмарку.

Позавтракал без всякого аппетита, хорошо хоть маму не расстроил, выпил очень сладкий и крепкий чай. В школу пошел на удивление охотно. В голове все еще звенел вчерашний бой, перед глазами, словно прямо на Пушкинской, строились в линию баталии полки. А тут Петька маячит на углу, дергает головой, мол иди быстрее.

– Привет, Саранча. – Радостно улыбается.

– Какая я тебе Саранча, – неохотно, как-то кисло, усмехается в ответ Сашка, – я же не ору тебе «Кривошея!».

– А мне по барабану, – искренне удивляется приятель такой реакции.

– А мне – нет, – отрезал Сашка.

– Тю-ю. Так как тебя, блин, называть?

– Не блинкай, слов нормальных нету, что ли?

– У-у-у, как все запущено-о, – тянет растерянно приятель, – ты как в рост пошел, так у тебя что-то с мозгами стряслось. Или солнечный удар приключился.

Он, ерничая, тянется ко лбу приятеля, чтобы проверить, нет ли у того температуры. Сашка наконец улыбается, теперь уже искренне.

– Знаешь, надоело быть клоуном в классе. Не потому, что кто-то что-то подумает, а так, по-настоящему. Ну, как бы тебе объяснить. Когда-то нужно меняться, что ли…

Он опять привычно не находит слов, но и то, что сказал, произвело на приятеля впечатление.

– Так что, труба дело, значит? Прощайте, кнопки на стуле, дым из портфеля, больше никого не засунем в вытяжной шкаф проветриться? – Петька даже расстроился от такой перспективы. – Доктор, сделайте мне красивенько… – вспомнил он какой-то плоский анекдот, из которого в памяти и застряла эта фраза.

Наверное, впервые за долгие годы известная всей школе парочка чинно прошествовала на занятия, никого не задела, никому не отвесила подзатыльник и не подставила ножку. Деловито заняла, как водится, места сзади, обменялась короткими репликами с друзьями-приятелями. Вот и звонок. Историчка почему-то задерживается. В класс заглянула дежурная с перекошенным лицом – девчонка из параллельного класса. Ни к кому специально не обращаясь, бросила быстро: «Уже идут, сидите тихо!»

Действительно. Вошла напряженная училка, следом – представительный мужчина, а через несколько секунд – еще одна строгая (классический вариант пе-дули) дама. Поздоровались. Историчка возьми и ляпни: – Освободите, пожалуйста, стол сзади, пересаживайтесь сюда, ребята.

Наша парочка, ругаясь про себя, под насмешливый шепот однокашников поплелась за первый стол. Петька роняет учебник, наклоняется за ним и с грохотом вываливает из портфеля на пол все остальное.

– Кривошеее, ты совсем не изменился, – реагирует училка.

И тут происходит нечто невообразимое, вместо какой-то претендующей на остроумие глупости Петька спокойно так отвечает:

– Извините, действительно неловко получилось. – Нужно было видеть изумленное лицо исторички и такие же лица ребят.

– Так, – шепчет кто-то сзади, – я тебе говорю, ни в жизнь такого не было, видать в джунглях Амазонки окочурился последний птеродактиль.

Петька, гордый произведенным эффектом, воцаряется за первым столом и победно оглядывается: мол мы и не так умеем.

Однако Анна Ивановна уже заводит свою знакомую давным-давно песню. Мол за то время, когда мы набирались сил, произошло много событий, которые изменили лицо мира. Одним из таких событий в свое время, безусловно, являлась Полтавская битва… Где только слова такие умные берет. Петька исподволь крутит головой, разглядывая ребят, а сам косится на членов комиссии.

– Кто может помочь нам восстановить картину тех далеких лет? – наконец завершает предисловие историчка, и в классе зависает гробовая тишина.

Петька, ехидно улыбаясь, почти одними губами шепчет приятелю:

– Ну что, спасай класс, Демосфен хре… – И не успевает закончить, потому что Сашка Сарана, точно с ним солнечный удар приключился, тянет вверх руку.

Анна Ивановна с каким-то сомнением и колебанием вызывает его и, идя ему навстречу, разрешает говорить с места, а не идти к доске (чтобы хоть комиссию не видел, что ли).

Сашка вытягивается во весь свой непривычно высокий рост, ощущает противный комок в горле, покашливает, вызывая шепоток за соседними столами и… Он впервые заговорил свободно, будто что-то прорвало. Слова находились сами и, словно по волшебству, становились на свои места.

– Преимущество русской армии было большим, особенно это касалось артиллерии. После поражения у Лесной, шансы Карла XII почти исчезли, и это гнало шведского короля вперед. Полтава со своими слабенькими укреплениями стала той стратегически важной точкой, овладение которой было решающим для противоборствующих сторон. Психологический перевес был на стороне шведов. Над Петром, хотя прошло семь лет, все еще витал жуткий дух Нарвской конфузии. Здесь, на изрезанной оврагами равнине под Полтавой, должна была решиться судьба не только летней кампании 1709 года, но, пожалуй, и всей Северной войны. Намеренно или из опасений, что новобранцы не выдержат страшного удара шведов, Петр отдал инициативу противнику. Позиция русских войск была укреплена сооруженными по приказу царя редутами. Битва началась рано утром… – Сашка говорил и говорил. Потрясенное молчание воцарилось в классе. Анна Ивановна, которая осталась стоять, готовая в любой момент прийти на помощь, теперь осторожно, стараясь не шуметь, присела и, делая вид, что все идет своим чередом, слушала.

Сашка продолжал не переводя дух, словно очевидец тех событий:

– Вот уже захвачены два недостроенных редута, вот шведы смяли батальон Новгородского полка, и паника прошла по русской армии, но ведут огонь артиллеристы, сам царь строит полки для контратаки. С безумством обреченных шведы идут прямо на пушки, изры-гающие смерть, но русская армия, воодушевленная царем в атаку («Не за Петра, но за государство, Петру врученное!»), поднимается навстречу. Штыковой бой был ужасен. Идущая вперед, повинуясь только многолетней привычке побеждать, уже обескровленная, потерявшая большую часть офицеров, еще не верящая в поражение, шведская армия останавливается, пятится… И только после следующего страшного удара откатывается, бежит, рассыпается, и Карл впервые теряет контроль над войсками.

Звонок прозвенел неожиданно. Сашка остановился. Он словно грезил наяву и сейчас в недоумении смотрит на Анну Ивановну. А проверяющий, сам председатель комиссии, поднимается из-за стола, подходит к нему и на весь класс благодарит за лекцию. А под конец добавляет:

– Молодой человек, если вы захотите поступать на исторический факультет университета, то я обязательно окажу вам поддержку.

Руку пожал, поблагодарил Анну Ивановну за отменную подготовку учеников.

– Ну, Демосфен, ты даешь, – шепчет Петька, не скрывая восторга, и Люська Самойлова, которая даже не оборачивалась прежде в его сторону, смотрит в упор влюбленными фиолетовыми глазами.

На других уроках ничего заслуживающего внимания не произошло. Отпустили их раньше, все из-за той же комиссии, наверное. Собирались привычно распрощаться у киоска, но Петька, глянув на приятеля, передумал.

– Ты бы на себя в зеркало посмотрел, рожа бледная, аж с синевой, загар к тебе не липнет, наверное.

– А что мне, мордой кверху ходить, что ли, – обиделся на приятеля Сашка, – не до загара было: пол-лета на диване провалялся, а к бабушке поехали, так я чуть с лестницы не слетел, когда вишню собирал, вот где была бы коррида.

– Это точно, – подхватил Петька, – тогда бы тебя освободили от всех предметов, чтобы не приключилось мозгового переутомления.

Приятель снова ерничал, а Сашка, сохраняя на лице обиженное выражение, усиленно решал, «колоться» или нет.

– Знаешь, что я вчера нашел? – не выдержал он. – Никогда не угадаешь!

– А что там гадать, гривен двадцать, наверное, – предположил приятель.

– Сам ты «гривен двадцать», вещь, подороже твоего компьютера, может быть.

– Ну, это ты, положим, загнул. Долоресы на Пушкинской пока не валяются, – но голос Петькин звучал неуверенно, а любопытство, несмотря на напускное безразличие, ясно читалось на лице.

– Только ты никому не трепани, а то знаешь… – Сашка уже почти сожалел, что начал говорить, но иметь такую невероятную штуковину и не похвастаться – выше всяких сил.

Петька залетел в магазин на углу, выскочил через минуту с двумя порциями мороженого. Пока дошли домой, быстренько все сожрали, даже покашливать начали. Сашка что-то нашел в холодильнике, разогрел, пошло вместе с нетронутыми в школе бутербродами, своими и приятеля, и только после этого пошли смотреть вчерашнюю находку.

Нужно было видеть Петькину вытянувшуюся физиономию, когда часы были извлечены из коробочки. Удивление, но и разочарование, что все так просто, ясно читались на нем.

– Классные часы, я таких не видал, – нашел в себе силы признать он, – но до компьютера не дотягивают, это ты перегнул.

– А ты не спеши выводы делать, дай Бог, чтобы все получилось, как надо, тогда и увидишь.

Наверное, никогда в жизни Сашка так не волновался. От одной мысли, что может ничего не произойти, его бросило в пот. Он уже почти жалел о том, что притащил друга к себе.

– Ладно, садись поближе на всякий случай.

Он без предупреждения нажал заветную кнопочку на корпусе сбоку. Часы, как и вчера, тоненько тинькну-ли, на матовой поверхности появились все те же «please, уеаг». Сашка не решился ничего менять, набрал ту же дату – 1709. Цифры через несколько секунд исчезли, всплыли буквы «detail».

– Ну, теперь держись за воздух, кажется, сработало, – одними губами прошептал он и бегло напечатал «Poltava» и сразу нажал Enter.

Пахнуло пушечной гарью. Утреннее низкое солнце освещало холмистую равнину. Откуда-то издали доносился крик, слышны были ружейные залпы. Они сидели в небольшой лощине с густым кустарником по краю. Похоже, что шел бой за редуты. По сравнению со вчерашним, они попали на заветное поле несколькими часами раньше. Шведы уверенно шли вперед, а наши отступали, подавались назад.

– Ты шибко не высовывайся, – сказал он приятелю, – меня вчера чуть не прибило.

– Ни хрена себе, – почти в полный голос ответил Петька, – это что, мы получается, улетели в 1700… ну этот, начисто забыл, год?

– Точно, в тот. В 1709 год, Полтава.

Вспомнил, как было вчера, когда он хотел увидеть конную атаку, взял приятеля крепко за руку, и они, словно сверху, в плане увидели всю грандиозную панораму. Вон в тылу наших строящихся войск – укрепления города, на валах – суета. Совсем рядом выравнивается линия батальонов и ходят офицеры с яркими плюмажами. А если развернуться, видно, как шведы после жуткой атаки все же захватили два недостроенных редута.

На сей раз времени прошло совсем немного. Верно, он от волнения очень коротко нажал на кнопку. Не успели толком все разглядеть, как на запястье пискнуло и на циферблате появилась восьмерка, потом семерка…

– Да, – нашел в себе силы признать Петька, не пришедший в себя от навалившихся впечатлений, – это посвыше компьютера будет, против правды не попрешь. Круто. Только врубиться не могу, а как это получается?

– Это что, – добавил жару Сашка, – я вчера раненого перевязывал, едва в обморок не грохнулся, когда кровь увидел.

– Та ты шо! – глаза приятеля округлились. – Это странно, однако, а если…

И он остановился на полуслове, откровенно что-то соображая. Надо отдать ему должное, по части выдумок Петьке равных не было. Вонючая химическая реакция в портфеле зануды-отличника – это только цветочки, бывали и ягодки, вплоть до вызова наряда милиции в школу.

– Знаешь что, – стратегическим шепотом сказал приятель, спустя несколько минут, – давай Батыя грохнем…

– Как это грохнем? – Сашку даже в пот бросило от изумления.

– Ты бы себя видел сейчас – впору сниматься в фильме «Из жизни лошадей», – не отказал себе в удовольствии съязвить Петька. – Как грохнем? Натурально, из автомата. Или гранатой.

Видимо, план созрел в его бедовой голове сразу в законченном виде, и он без запинки выпалил:

– Сначала смотаемся в Великую Отечественную, захватим оружие, потом перенесемся в, – тут он запнулся и с надеждой глянул на приятеля. – Когда он Киев-то взял, падла? Ни хре… ничего не помню, – исправился неожиданно.

– По-моему, в 1240-м, ну, это можно уточнить, а то попадем пальцем в небо. Только, может, не нужно в эти дела вмешиваться?

Сашка вспомнил рассказ, в котором из-за одной раздавленной бабочки или еще более жалкой комахи, менялся ход истории, а тут Батый!

– Не дрейфь, прорвемся, – Петьку, как и обычно, трудно было чем-нибудь смутить, – только бы удалось предметы с собой перевозить.

– Ну, это я вчера проверил, – признался Сашка, – случайно захватил с собой ножик.

Он достал из набора упомянутый предмет.

– Да, могутня зброя[47]47
  Могучее оружие (укр.). (Примеч. авт.).


[Закрыть], – обрадованно констатировал приятель. – Ты что, хотел этим Карла зарезать или как?

– «Или как», – передразнил он Петьку, но, похоже, снова обиделся, – никого я не собирался резать, говорю же, случайно захватил.

– Ладно. Что у нас со временем? Когда твои приходят?

– Говорили, что могут задержаться, собрание какое-то с застольем, что ли.

– Это классно. Давай, Архимед, химичь со своим аппаратом… – Петьку, похоже, абсолютно ничем нельзя было выбить из колеи.

– Куда химичить-то, умный, – возразил Сашка, – тебе кажется, что в сорок первом оружие так везде и валялось, да?

Он заметил некоторую растерянность на лице приятеля, но тот быстро выкрутился:

– Когда немцы Минск взяли, помнишь? Сколько там наших в плен попало да полегло. Вот туда и махнем.

– Погоди, а как возвратиться, если жарко станет?

– Тю! Туда – Enter, обратно – Esc, чего непонятного-то?

Сашка успокоился только тогда, когда нашел на полагающемся месте заветную кнопочку.

– А если в зиму попадем? – нерешительно спросил он.

– Ну, ты даешь, Архимед. Война началась в июне, это даже я знаю. У тебя и впрямь от этого роста кровь до мозгов не добивает.

– Да иди ты, – окрысился Сашка, вечные шуточки приятеля достали его, даже помрачнел лицом, – натворим сейчас делов, потом вовек не расхлебаешь.

Он, стараясь двигаться спокойно, поднялся с дивана и захватил с полки несколько томов «Всемирной истории».

– О-о, – сразу оценил Петька, – это будет квалифицировано как убийство с особой жестокостью. Таким томом, да пару раз по черепушке – и пиши пропало. Всю оставшуюся жизнь будешь улыбаться, если зубы не вылетят. Куда мы с этими талмудами? Захвати что-нибудь маленькое, но чтобы карты были. По ним мы живо сориентируемся.

Идея не была лишена смысла. Так и поступили. Сашка устроился на диване поудобней, будто это могло спасти в случае неведомой опасности, и набрал уверенно «1941» и затем «Minsk».

Они очутились в открытом поле, недалеко от пыльной дороги, по которой двигались люди, повозки, редкие машины. Сверху с режущим уши звуком пикировали самолеты с черными крестами.

– Этажерки летающие, – презрительно отозвался Петька, но в ту же минуту уши заложило, словно лопнули от близкого взрыва барабанные перепонки, и ребят обдало жаром, засвистели осколки.

– Ни фига себе, – заорал Петька, – крути педали обратно!

Сашка лихорадочно нащупал заветную кнопку, нажал наконец. На весь циферблат появилась огромная цифра «8», потом «7»… Так чертовски медленно. На их глазах два немецких самолета безнаказанно и безжалостно расстреливали из пулеметов бегущих людей.

Они шальными от всего этого глазами смотрели друг на друга, уже сидя в комнате. С Пушкинской послышался трамвайный звонок и следом – сигнал авто.

– Фух! Некислое начало, – передернулся Петька, – ужас.

– А ты думал это тебе Сэма гонять, – мстительно процедил Сашка, вспомнив любимую компьютерную игру приятеля.

– Сэм не Сэм, но страшное дело, это же сколько людей зазря погибло?

– Ты, Петька, как будто не знаешь. Двадцать миллионов, но это явно заниженные цифры. Теперь говорят, что более сорока миллионов человек.

– Кошмар какой. Знаешь, когда читаешь в книжке или, там, по ящику видишь, – это одно, но вот так, своими глазами, просто жуть берет.

Несколько минут они сидели молча, но однажды пришедшая в голову идея продолжала манить.

– Ну что, вторая попытка? Два раза в одну воронку не попадем. – Петька всегда отличался неизбывным оптимизмом.

Только с четвертого захода им все удалось так, как планировали. До этого бродили по какому-то бесконечному полю, потом едва не угодили в непролазное болото. Война угадывалась по едва слышным глухим взрывам да барражировавшим над самым горизонтом самолетам.

На сей раз они оказались за наполовину разрушенным сараем, прямо перед носом стоял мотоцикл, недалеко слышалась немецкая речь, вкусно пахло кашей с тушенкой.

– Тс-с-с, – делая страшные глаза, прошептал Петька, – глянь, на мотоцикле – пулемет, эка дура, явно то, что надо. Одним выстрелом бошку снесет напрочь.

По-пластунски (где только научился) добрался до машины, убедился, что никто его не видит, и лихо снял оружие, вторым заходом прихватил коробку патронов и два «шмайсера» с несколькими рожками.

– Эх, еще бы пару гранат, но нигде не видно. Ладно, давай отсюда валить, пока не влипли.

Они перебрались все в тот же сорок первый год и оказались на опушке леса. Тишина, птички поют, утро раннее, даже озноб пробрал.

– Говорил же, что курточки нужно было взять, – вспомнил реакцию легкомысленного приятеля Сашка, у которого от пережитого, а заодно и от холода, зуб на зуб не попадал. Огляделись, убедились, что поблизости ни души.

– Ничего, сейчас согреешься, – Петька деловито осматривал оружие. – Стрелял когда-нибудь?

– Да мы же вместе в тир ходили, что, совсем память отшибло?

– Тир не тир, только это оружие – боевое. На вот, держи, давай попробуем, а то как бы не опростоволоситься в нужный момент. – Он поднял тяжелый пулемет и нажал курок, однако ничего не произошло.

– Так, нужно снять с предохранителя.

Раздался щелчок и следом… казалось, небеса обрушились на землю, так грохнуло. Из всех елок, лип и чего там ни росло, вылетели очумевшие птицы. Ребятам показалось, что на этот звук понабежит прорва народу, но ничего ровным счетом не произошло.