Текст книги "Неразрывная цепь"

Автор книги: Гюнтер Ф. Вендт

Соавторы: Рассел Ф. Стилл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Мне Гас Гриссом казался самым знающим из всех. Он изучал корабль так глубоко, что постоянно удивлял инженеров: диагностировал неисправности раньше них. Очень, очень острый ум. Думаю, он проводил в Сент-Луисе, следя за строительством корабля, больше времени, чем любой другой астронавт. Компоновку кабины – расположение приборов и органов управления – можно во многом приписать именно ему.

Гас всегда понимал опасность космических полётов и считал знание главным залогом успеха миссии. Его экспертиза и преданность делу гарантировали ему высокое место в иерархии отряда. Конечно, не помешало и то, что он с Диком были очень близки. Мало кто решался вступить с Гриссомом в открытое противостояние.

Уолли превратился в настоящего педанта по части деталей. Он знал вещи и задавал вопросы, которых НАСА и подрядчики предпочли бы не слышать. Мне это нравилось. Он приходил на совещания и напрямую ставил людей перед проблемами. Все быстро поняли: если в шкафу есть скелет, лучше от него избавиться или иметь железное объяснение, прежде чем садиться за один стол с Уолли. Вместе с Питом Конрадом он умел разряжать напряжённые ситуации шуткой. С обоими было одно удовольствие работать.

Джон Янг тоже был острого ума. Он мог бросить реплику на совещании, которая пройдёт мимо тебя. А минуты через три вдруг дойдёт, что он имел в виду. Джон говорил с южным акцентом и был немногословен. Но слова всегда попадали точно в цель. И как Уолли – ему было всё равно, кто ты: инженер или вице-президент. Называл вещи своими именами. Я знал: не стоит преподносить ему что-либо как факт, если нельзя это доказать или подкрепить документально. С годами он стал незаменимым помощником в решении межведомственных конфликтов. Не всем он нравился, но честно признав это, любой вынужден был согласиться: его вклад был огромным.

Том Стаффорд был мне особенно близок. Он жил по двум простым правилам: не ври мне и не обещай того, что не собираешься выполнять. Если Стаффорд что-то говорил – это было верно, как золото. Не важно, с кем он разговаривал – с уборщиком или начальником. Если обещал – всегда держал слово.

Разумеется, тогда никто не мог знать, но Нилу Армстронгу было суждено занять исключительное место в истории. Пожалуй, не самый харизматичный человек, он, безусловно, был одним из самых профессиональных в работе. Любую тему, которой касался, изучал до мельчайших деталей. Работал не торопясь, тихо и безупречно. Армстронг явно не укладывался в привычный образ астронавта. Скорее напоминал педантичного инженера и держался особняком. Большинство согласились бы: заводить друзей ему было нелегко.

Базз Олдрин был из третьего набора астронавтов. Незадолго до этого он защитил докторскую по орбитальной механике в Массачусетском технологическом институте и держался несколько в стороне от остальных. Он носил своё воображаемое величие открыто и считал, что стоит особняком от всех. Некоторые находили его высокомерным. Неудивительно, что он стал довольно большим одиночкой, и мало кто спешил с ним сближаться.

Ещё один представитель третьего набора, который запомнился мне, – Джин Сернан. Едва тридцатилетний, он, казалось, с самого начала думал только о Луне. Был чрезвычайно увлечён. Что бы ни предстояло сделать – он всегда хотел сделать больше. Объяснишь что-то – он хочет копнуть глубже. Нередко мне приходилось собирать группу инженеров, потому что он хотел досконально разобраться в какой-нибудь системе. У него была одна идея-фикс: «Я хочу на Луну и сделаю для этого всё». У Джина был настоящий дар слова. Он всегда выражался предельно ясно и умел быстро расположить людей вокруг. Когда был чем-то доволен, непременно хватал тебя за руку и одаривал широкой уверенной улыбкой. Говорить «спасибо», когда считал, что ты сделал что-то хорошо, ему было совсем не трудно.

Вся программа «Джемини» на протяжении 1964 года отставала от графика – видимо, из-за ряда проблем в разработке, с которыми НАСА боролось в 1962–1963 годах. Первый пилотируемый полёт мы первоначально надеялись провести в октябре 1964-го, но вскоре эта идея рухнула. Расходы значительно превышали бюджет, а ракета «Титан-2» доставляла немало головной боли. С первых же испытательных пусков была обнаружена значительная продольная вибрация. Она могла нагружать полезный груз до 5 g в осциллирующем режиме – намного больше того, что способен выдержать астронавт.

Пока компания Martin работала над проблемой вибрации, North American Aviation билась над системой параплана. Первоначально эту идею приписывают инженеру из Лэнгли по имени Фрэнсис Рогалло. Он экспериментировал со складным матерчатым крылом ещё с 1950-х годов – концепция, очень похожая на сегодняшние дельтапланы. Невзирая на критиков, руководство НАСА серьёзно рассматривало её как способ планирующей посадки возвращаемого корабля на Землю. Контракт на разработку системы получила компания North American Aviation, и она приступила к созданию прототипов и испытаниям в Лэнгли.

Макс Фаже и Крис Крафт были противниками системы параплана с самого начала. Когда серия испытательных сбросов с вертолётов была в целом признана неудачной, разгорелись споры. Хотя в последующих испытаниях были достигнуты отдельные незначительные успехи, система оказалась крайне ненадёжной, и к концу 1963 года от неё отказались.

У Martin дела с вибрацией шли лучше. Доработки магистралей подачи топлива и окислителя успешно погасили колебания. Хотя кое-какие опасения насчёт неустойчивости второй ступени сохранялись, проблемы с ракетой «Титан» уже не казались столь серьёзными.

В апреле 1964 года нам наконец удалось провести первый испытательный пуск «Джемини». Стройная ракета стартовала со стартового стола № 19 с характерным для самовоспламеняющегося топлива почти неприметным пламенем. Лёгкий клуб оранжевого дыма, выброс пара по бокам стола – и «Джемини-Титан-1» начал подъём в ярко-голубое небо; его огненный хвост был почти невидим. Поскольку системы посадки на корабле ещё не было, GT-1 планировался как трёхвитковая миссия без возвращения. Испытание системы входа в атмосферу и посадки предстояло провести на втором испытательном пуске – «Джемини-Титан-2».

Сразу начались задержки. Корабль – серийная производственная машина – опаздывал с доставкой из Сент-Луиса. Едва мы собрали всё на стартовом столе № 19, главным врагом стала флоридская погода. Сначала молния ударила в башню обслуживания, и пришлось досконально проверить все электрические компоненты. Потом прошли два урагана, и весь комплекс пришлось снять со стола и убрать в ангар. Пуск состоялся лишь в январе 1965 года, и миссия была успешно завершена. Дальше, казалось, ничто не стояло на пути. Следующий запуск – «Джемини-Титан-3» – должен был вывести Гаса Гриссома и Джона Янга на орбиту.

Гриссом и Янг вместе со своими дублёрами – Уолли Ширрой и Томом Стаффордом – тренировались уже многие месяцы. Поначалу они работали на тренажёре «Джемини» в Сент-Луисе. Затем тренажёр упаковали и отправили в Хьюстон, где располагался Центр пилотируемых космических кораблей. Второй тренажёр «Джемини» находился на мысе, так что астронавты регулярно работали в обоих местах.

С приближением полёта GT-3 белая комната снова стала популярным местом для визитёров. Накануне визита вице-президента Хьюберта Хамфри нашу территорию осматривали сотрудники Секретной службы. Стереотипные в своём роде – тёмные костюмы, ни тени улыбки, и никаких команд ни от кого принимать не намерены. Двое из них слонялись по белой комнате и мешали работать. Я попросил одного отойти. Он ответил, что не выполняет мои указания: его начальник работает в Белом доме. Тогда я сообщил, что если он намерен оставаться на этом месте, то скоро почувствует весьма горячую струю сзади. Мы как раз собирались проверить один из двигателей системы управления ориентацией корабля.

В другой раз в белую комнату нагрянули двое, скажем так, «напыщенных» чиновников НАСА из Хьюстона. Имён не помню, зато их манеры – запомнил отлично. Они осматривали всё подряд и совали нос куда попало. Наконец я решил, что им показано достаточно, и попросил уйти.

– Хочу сразу внести ясность: НАСА не подчиняется подрядчикам, – заявил один из них. – Когда уходить – мы решим сами.

Я ответил, что, невзирая на его представления, белая комната находится под моим руководством, и они мешают нашей работе.

Он смерил меня недобрым взглядом и коротко отрезал: – Жаль. – Повернулся спиной и завёл разговор с напарником.

– Ладно, – сказал я. Взял трубку и позвонил охраннику внизу, у основания башни обслуживания. Через несколько минут на рампе появился мигающий красный огонь автомобиля охраны Pan American. Ещё через три минуты двое охранников в форме уже стояли с нами в белой комнате.

– Кого прикажете сопроводить? – спросил один из них.

Я указал на обоих господ. Тут они почуяли, что дело принимает серьёзный оборот.

– Ладно, мы уже всё осмотрели. Уходим.

– Боюсь, уходить вам придётся с нами, – сказал охранник. – Мы доставим вас на КПП, а ваш руководитель пусть приедет за вами сам.

После этого случая моя репутация дошла до Хьюстона. Не раз и не два мне доводилось слышать, как кого-то знакомили со мной: «Вот тот самый злодей, который вызвал охрану на такого-то».

Занятно, что чем выше человек стоял в иерархии, тем охотнее он соблюдал наши правила. Не трогать корабль, не нависать над люком, проверить карманы. Эти почти никогда не создавали проблем. Считали правила не для себя как раз мелкие чиновники.

Думаю, порой и «Макдоннелл» беспокоился, что я слишком строг. Однажды утром Джон Ярдли вызвал меня в кабинет и спросил про слух, который до него дошёл. Якобы я вытурил мистера Мака из белой комнаты во время недавнего визита.

– Я такого никогда бы не сделал, – сказал я Джону.

Правда состояла в том, что мистер Мак действительно был в белой комнате и своими вопросами отвлекал всех от работы. Мне нужен был вежливый способ намекнуть ему на выход.

– Знаете, этот допотопный лифт часто выходит из строя, – сказал я ему. Лифт как раз стоял на нашем уровне и собирался спускаться. – Лучше садитесь сейчас. Если сломается – придётся спускаться по стометровой лестнице.

Намёк был понят, и он оставил нас в покое.

– Я его не выгонял, Джон. Я просто заботился о его здоровье и благополучии. – Ярдли покачал головой, как будто я был безнадёжным случаем. – Это на вас так похоже. – К концу 1964 года открылось новое Здание операций пилотируемых космических кораблей – по ту сторону реки Банана от комплекса № 19; оно стало частью непрестанно расширяющейся инфраструктуры НАСА. Хотя все продолжали называть весь этот район «мысом», новые объекты фактически находились на острове Мерритт, в районе, именовавшемся Космическим центром Кеннеди. Здание, известное как MSOB, предоставляло расширенные жилые помещения для астронавтов, готовившихся к миссиям. Уютные апартаменты с отдельными спальнями, кухней и спортивным залом пользовались у них большой популярностью. 15 марта 1965 года Гас и Джон Янг, Уолли Ширра и Том Стаффорд заселились в новые помещения в преддверии GT-3.

Дорога от MSOB до стартовой зоны была недолгой. Ранним утром 23 марта Гас и Джон встали с постели, прошли традиционный завтрак и медосмотр, а затем отправились на работу. Первая остановка – трейлер у ворот комплекса № 16. Пора облачаться в скафандры для полёта в космос.

Войдя в трейлер, оба обнаружили там Уолли Ширру. Он уже был облачён в кое-как перешитый скафандр «Меркурий». На шее болтала длинная нить старых пропусков НАСА. – Эй! На случай если вы струсите – я готов лететь.

Серебристые скафандры высотного давления, применявшиеся в программе «Меркурий», были разработаны компанией B.F. Goodrich для ВМС. Предполагалось, что алюминизированное внешнее покрытие поможет отражать тепло. По виду они были очень похожи на скафандры с полным давлением от компании David Clark, созданные для программы X-15. На полётах «Меркурия» постоянно возникали проблемы с вентиляцией и охлаждением. Скафандры для «Джемини» нуждались в доработке и совершенствовании.

Компания B.F. Goodrich создала несколько опытных образцов для «Джемини», но в итоге проиграла контракт David Clark. Самые ранние проекты сохраняли привычный серебристый внешний слой, однако к моменту готовности GT-3 скафандры Clark эволюционировали в белый вариант G3C.

Мой день начался как обычно – очень рано. Во время заправки площадка эвакуировалась, но к трём утра я уже был в белой комнате с небольшой группой необходимых техников. Уолли и Том Стаффорд проходили предполётные проверки внутри корабля, пока мы выполняли собственный длинный список процедур.

Пока мы занимались подготовкой в белой комнате, Гас и Джон надевали новые скафандры в трейлере. Поездка в трансферном автобусе от трейлера до стартового стола № 19 заняла несколько минут. Чуть после семи утра мой расчёт встретил обоих в белой комнате. Улыбок было достаточно, но той непринуждённости, что бывала на некоторых полётах «Меркурия», не чувствовалось. Гас и Джон были серьёзно настроены и шутить не собирались.

Мы усадили Джона в правое кресло, затем – Гаса в командирское. Техники слаженно выполняли свои обязанности: застёгивали ремни, включали тумблеры, проводили проверки систем. Всё шло как по часам. После завершения проверки герметичности скафандров я получил добро от руководителя испытаний на извлечение семи предохранительных чек, блокировавших каждое катапультное кресло. Доложив об этом в бункер, получил разрешение задраить люки. Этот момент всегда был особым для меня – видеть, как друзей запирают в их машине. Именно тогда я всегда ощущал: миссия уже началась.

После проверки герметичности кабины центр управления провёл серию финальных проверок и дал мне добро на освобождение зоны. Руководитель испытаний «Макдоннелл» передал руководителю испытаний Martin, что мы опускаем башню обслуживания. Мы покинули белую комнату и отошли в резервную зону, пока обратный отсчёт продолжался. Мои последние официальные обязанности – доложиться на блокпосту, что мой расчёт находится в готовности.

Утечка тетраоксида азота вызвала остановку на отметке Т минус 35 минут, но техник Martin быстро нашёл и устранил проблему. Отсчёт возобновился, и мы все с нетерпением уставились на серебристо-чёрно-белую ракету на стартовом столе. Несколько низких кустарников отделяли нас от комплекса № 19, но высота площадки открывала нам прекрасный обзор.

Примерно на отметке Т минус 30 секунд самовоспламеняющееся топливо начало с бульканьем заполнять подающие магистрали перед окончательным открытием клапанов. В 9:24 смертоносные химикаты смешались, и двигатели «Титана» вспыхнули. Тысячи литров воды хлынули в нижнюю часть площадки, защищая конструкцию и гася звук. Лёгкий клуб оранжевого дыма – затем вулканический выброс густого белого пара из газоотводных каналов, и величественная ракета поползла прочь от кабель-мачты.

Полёт GT-3 прошёл в точном соответствии с планом – три успешных витка. Он был настолько «штатным», что казался почти бесцветным событием. Одна известная история, рассказанная уже сотни раз, связана с сэндвичем из гастронома Wolfie's Deli в Коко-Бич. Насколько я понимаю, Гас жаловался на еду, которую НАСА разработало для употребления на борту. Бог знает, она и впрямь была отвратительной. В общем, Уолли раздобыл этот сэндвич из Wolfie's и передал Джону Янгу, который сунул его в карман скафандра. В качестве розыгрыша он преподнёс его Гасу, пока они в тишине скользили в космосе. Джон потом рассказывал мне, что Гас пожаловался: горчицы нет. В итоге, когда история просочилась наружу, руководство НАСА вышло из себя, и некоторые члены Конгресса начали поднимать этот вопрос. К счастью, они так и не узнали о пачке долларовых банкнот, которые несколько моих начальников припрятали на борту. Судя по всему, они получили добро от Гриссома и после полёта забрали их на память. Но Гас обо мне не забыл. После полёта он вручил мне монету в десять центов с портретом Рузвельта, которую возил с собой. На ней он выгравировал «GT-3». Когда Янг увидел, как тот отдаёт монету мне, то пошутил: – Жмот. Почему не дал ему доллар?

После GT-3 НАСА начало закручивать гайки насчёт несанкционированного провоза предметов на борт. Астронавтам предписывалось включать любые сувениры в манифест, а размер и вес строго ограничивались.

«Джемини-Титан-3» ознаменовал ещё один уход эпохи. Это был последний пилотируемый полёт, управление которым велось с мыса. С этого момента новый центр управления полётами в Центре пилотируемых космических кораблей в Хьюстоне брал управление на себя в тот миг, когда ракета уходила с башни. На нашей работе на мысе это не сказалось, но я должен признать: мне было грустно видеть, как многие старые друзья переводятся в Техас.

Глава 6 – Учимся ходить...

Как выяснилось, 1965 год стал для нас самым напряжённым. Журналисты не давали нам покоя, выпытывая информацию, и некоторые наши люди участвовали в утечках данных в прессу. В попытке сохранить контроль над деликатными сведениями я распорядился заблокировать телефоны в белой комнате. Для себя лично я установил специальный аппарат с засекреченным номером. Этот номер я сообщал только тем, кому это действительно было нужно.

Вскоре после того, как у меня появилась эта «горячая линия», на неё начали поступать звонки. Каждый раз, когда телефон звонил, я мчался к нему, ожидая важного сообщения.

– Гюнтер Вендт, – отвечал я.

– А, да, мне нужно поговорить с мистером Джонсом, – доносился в трубке грубоватый голос.

– Нет, здесь нет никакого мистера Джонса, – отвечал я в первые пару раз.

Тогда я позвонил на телефонную станцию и попросил сменить номер, а новые данные передал всем, кому могла понадобиться связь со мной. Как и следовало ожидать, через пару дней звонок повторился.

– Можно попросить мистера Джонса? – тот же грубый голос.

– Послушайте, здесь нет никакого мистера Джонса! – гаркнул я в раздражении. Снова звоню на телефонную станцию, снова меняю номер.

Чего я не знал – один из моих техников прежде работал на телефонной станции. Он знал номер, по которому можно выяснить номер телефона, с которого тебе звонят. Каждый раз, когда я менял номер, он просто набирал этот код и узнавал новый.

В следующий раз, когда раздался такой звонок, вся моя бригада стояла вокруг и смотрела, как я снимаю трубку.

– Гюнтер Вендт.

Ответил другой голос.

– Э, здравствуйте. Это мистер Джонс. Для меня нет сообщений?

Выражение моего лица, наверное, говорило само за себя. Вся белая комната покатилась со смеху. И это был не последний раз, когда шутка оказывалась направлена против меня.

Однажды утром я пришёл в свой кабинет и обнаружил там трёх-четырёх астронавтов, которые просто слонялись по комнате. Это показалось мне странным, и я почувствовал, что что-то затевается. Все поздоровались, перекинулись парой слов, пока я усаживался за стол. Зазвонил телефон, я снял трубку и одновременно вставил ключ в замок среднего ящика стола. Как только я выдвинул ящик, злобная чёрная змея длиной около метра метнулась прямо мне на колени. Я так перепугался, что резко отшатнулся вместе с креслом и вырвал телефонный шнур прямо из стены.

Комната взорвалась хохотом, пока я в панике пятился от разъярённой змеи. Пит Конрад надрывался от смеха и тыкал в меня пальцем.

– Попался! После этого я ждал подходящего момента, чтобы отплатить Питу той же монетой. Такая была игра.

Несколько недель спустя в MSOB была назначена пресс-конференция с прямой телетрансляцией. Пит опоздал, и к его приходу конференция уже началась. Я и не предполагал, что моя маленькая шутка сработает так эффектно. Накануне я тайком пробрался в жилые помещения экипажа и иголкой с ниткой прострочил подкладку рукавов парадного пиджака Пита. Я рассчитывал, что он будет одеваться в своей комнате и там же обнаружит сюрприз. Но Пит влетел, держа пиджак в руке, и прямо перед телекамерами начал надевать его на ходу. Попытался просунуть руки в рукава – не выходит. Повертел пиджак так и этак, осматривая со всех сторон. После нескольких неудачных попыток понял, что его провели, и с виноватым видом повесил пиджак на спинку стула.

«Попался, Пит!» – мысленно торжествовал я.

Несмотря на всю сложную технику, с которой мы работали, нам постоянно напоминала о себе флоридская природа, окружавшая стартовые комплексы со всех сторон. Змеи, гнездящиеся птицы, сухопутные черепахи, кусачие насекомые – все они взимали свою плату за то, что мы делили с ними их землю. Во время подготовки к одному из пусков была обнаружена колонна муравьёв. Каким-то образом они взобрались по борту ракеты и через люк проникли в космический корабль. Муравьи не были предусмотрены ни одним из аварийных сценариев, и истребителям вредителей понадобилось несколько дней, чтобы решить эту проблему.

Прогуливаясь по территории вокруг стартового стола, можно было нередко столкнуться и с более крупными представителями флоридской фауны. Однажды женщина-инспектор возвращалась к своей машине после окончания второй смены. Парковка у основания стартового стола не освещалась. Подойдя к водительской двери, она заметила рядом с ней на асфальте крупный тёмный силуэт. Когда он вдруг шевельнулся, она издала душераздирающий крик. Это был трёхметровый аллигатор.

Придя утром на работу, я узнал об этом инциденте и поднявшейся панике. На утреннем совещании у руководителя испытаний я сказал Фрэнку Кэри, что нам немедленно нужно установить освещение на парковке. Он ответил, что в столь сжатые сроки ничего сделать невозможно.

– Ну что ж, меня это устраивает, – сказал я, – но тогда во вторую и третью смены персонала «Макдоннелл» там не будет. Если только мы не получим освещение. Кэри это совсем не понравилось. Он сказал, что обратится к начальству или к Ярдли, чтобы меня отменили.

– Хорошо, – ответил я. – Только дайте знать до полудня, собираетесь вы организовать освещение или нет. Я твёрдо намеревался отменить обе ночные смены, если свет так и не появится.

Выйдя с совещания, я немедленно позвонил Ярдли и объяснил ситуацию. Он пообещал разобраться, и я отправился на стартовый стол. Несколько часов спустя я увидел, как по дороге к парковке едет большой фургон компании «Пан Америкэн». На каждом из четырёх углов площадки он выгрузил по мощному электрогенератору со световой мачтой.

Вопрос о выходе в открытый космос стоял на повестке задолго до того, как был запланирован полёт GT-4. Официальный термин – EVA, «внекорабельная деятельность». Всем, кто работал в космической программе, было ясно: рано или поздно астронавтам придётся покидать корабль и работать снаружи. Но выход из защищённой герметичной кабины порождал массу новых проблем.

Во-первых, наддув скафандров, разгерметизация корабля, открытие люка, его закрытие и повторная герметизация – всё это отнюдь не тривиальная задача. Инженеры «Макдоннелл» озаботились ею с самого начала.

Астронавту, выходящему в открытый космос, требовался и более надёжный скафандр. Костюм под давлением, предназначенный для работы внутри корабля, не обеспечивал достаточной защиты в открытом космосе. Компания «Дэвид Кларк» разработала новый скафандр с улучшенной теплоизоляцией и защитой от возможных ударов микрометеоритов. Но это потребовало жертв: новый скафандр для ВКД весил на четыре с половиной килограмма больше и был значительно массивнее, чем костюм GC3.

Экипаж «Джемини-4» – Эд Уайт и Джим Макдивитт – несколько месяцев тренировался в расчёте на возможный выход в открытый космос. ВКД предполагался, но официального решения ещё не было принято. Оба надеялись, что наличие подготовки и снаряжения увеличит шансы на включение ВКД в программу их полёта. Так и оказалось.

В марте советский космонавт Алексей Леонов стал первым человеком, покинувшим корабль и вышедшим в вакуум космоса. Что нам тогда не сообщили – он едва не застрял, пытаясь вернуться обратно. Тем не менее пресса снова накинулась на нас. Снова обогнали Советы. К тому времени как стало известно, что на GT-4 планируется выход в открытый космос, публика уже считала, что НАСА просто пытается догнать.

3 июня мы запустили Уайта и Макдивитта. Единственный заметный сбой произошёл за 35 минут до старта. Едва начали опускать башню обслуживания, она застряла. Никто не понял, что случилось, поэтому её снова подняли в вертикальное положение и опустили повторно. На том же месте снова застряла. Инженеры возились с проблемой больше часа. Наконец обнаружили неправильно присоединённый электрический разъём и быстро всё исправили. Обратный отсчёт возобновился, и вскоре после десяти утра GT-4 с рёвом ушёл в небо.

После отрыва от земли управление перешло к новому Центру управления полётом в Хьюстоне. Дальнейший полёт должен был вестись оттуда. Уолт Уильямс вышел на пенсию в 1964 году, и Крис Крафт занял должность директора операций «Джемини». Теперь он совмещал её с должностью ведущего руководителя полёта, пока Макдивитт и Уайт кружили над Землёй.

Крафт был интересным человеком. Как инженер, думаю, он был очень компетентен технически. Пожалуй, на уровне Джона Ярдли. Как менеджер – строго по делу. Он умел добиться результата, что бы ни случилось. И совершенно не задумывался о том, чьи головы могут при этом полететь. Сочувствие не было его сильной стороной.

Если ему была нужна какая-то информация или вы могли быть ему чем-то полезны, Крафт всегда был готов принять помощь. Но если вы сами обращались к нему с просьбой – можете почти наверняка забыть об этом. Он мог быть холодным и неуступчивым. Мне казалось, что если вы не в состоянии ему помочь, вы ему просто не нужны. Хотя я нередко виделся с Крисом на совещаниях или во время его визитов на стартовый стол, тесного сотрудничества между нами не было. Возможно, те, кто работал с ним изо дня в день, составили бы о нём другое мнение. Но мне он казался скупым на похвалу и слишком склонным принимать помощь, не отдавая должного тем, кто её оказывал. Если вы когда-нибудь его задевали, можно было не сомневаться: это вернётся к вам позже. После самой программы главной заботой Криса Крафта была карьера Криса Крафта – это можно сказать с уверенностью. Работа у него была тяжёлая, и справлялся он с ней очень профессионально. Но друзей в процессе нажил немного.

Впервые за несколько лет публика по-настоящему увлеклась космической программой. Хотя мы продолжали работать в бешеном темпе, для людей за пределами программы промежуток между «Меркурием» и «Джемини» ощущался как долгая пауза. Два года – немалый срок, если единственные космические новости приходят от русских. Американцы начали забывать о нашей цели – добраться до Луны. Убийство Джона Кеннеди, испытание Китаем первой ядерной бомбы, растущее втягивание США во Вьетнам – всё это затмевало нашу работу. Если полёт Гриссома и Янга разбудил американский народ, то выход Эда Уайта в открытый космос его захватил.

– Ноги наружу, – доложил Уайт.

Макдивитт передал на Землю: – Принял. Он снаружи. В свободном полёте.

Двадцать одну минуту новичок Эдвард Уайт кувыркался в невесомости, связанный с человечеством лишь тяжёлым золотистым шлангом-пуповиной. Прямой трансляции не было, но звуковые записи зафиксировали исторический диалог, пока Гас Гриссом дежурил за пультом CapCom в Хьюстоне.

Уайт: «Хорошо. Я поднялся над кораблём и управляю сам... Ладно, мне лучше перебраться. Перебираюсь... Вы меня видите?» Макдивитт: «Нет, не вижу.» Уайт: «О, вот ты где. Я теперь могу крутиться вокруг оси.» Макдивитт: «Секунду. Ты прямо перед носом, Эд. Выглядишь великолепно.» Гриссом: «Хьюстон, CapCom. Он вышел?» Макдивитт: «Вышел, Гас, и это потрясающе... Пистолет работает отлично. Ему удалось маневрировать повсюду. Спереди, снизу под носом – и снова вышел.» Гриссом: «Отлично!» Уайт: «Привет, Гас. Как слышите, CapCom?» Гриссом: «Слышу тебя, Эд.»

После того как несколько минут потратили на настройку радиосвязи, диалог стал совсем живым. Макдивитт: «Расскажи им, что думаешь.» Уайт: «Так точно, CapCom, пистолетом маневрировать очень легко. Единственная проблема – топлива маловато. Я уже исчерпал весь запас, но успел облететь корабль спереди, сзади и подняться прямо к верхушке адаптера... Это величайшее переживание в моей... это просто невероятно! Сейчас я стою на голове и смотрю прямо вниз – похоже, подходим к побережью Калифорнии. Начинаю медленно вращаться вправо. Никакой дезориентации совершенно нет.» Макдивитт: «Одно могу сказать: когда Эд выходит наружу и начинает вертеться, кораблём управлять становится ой как непросто.» Уайт: «Я чувствую себя примерно как... коммерческий рейс.»

Следующие несколько минут Уайт и Макдивитт занимались съёмкой.

Макдивитт: «Эд, улыбнись.» Уайт: «Я смотрю прямо в твой объектив.» Макдивитт: «Дай сниму тебя крупным планом... Ты размазал мне лобовое стекло, грязнуля!» Уайт: «Правда?.. Ну дай салфетку, я вытру.»

Когда пара пролетала над Техасом, Макдивитт пошутил в переговорнике: – Эй, Гас, не знаю, можешь ли ты прочитать, но мы сейчас прямо над Хьюстоном... Выбегай смотреть! Всё это время Гриссом пытался выйти на связь. Макдивитт: «Перехожу на PUSH-TO-TALK, хочу услышать, что говорит директор полёта. Гас, это Джим. Есть какие-нибудь сообщения для нас?» Гриссом: «"Джемини-4". Возвращайся внутрь!» Уайт: «Где мы сейчас, Джим?» Макдивитт: «Не знаю, подходим к западному побережью, и они хотят, чтобы ты вернулся.» Уайт: «Ну, мыс, дайте хоть ещё пару снимков сделаю.» Макдивитт: «Нет, внутрь. Давай.» Уайт: «Иду. Слушайте, меня почти силком не затащишь, но иду.»

Ещё несколько минут нехотя тянул время нежелающий возвращаться космический ходок.

Уайт: «Это самый грустный момент в моей жизни.» Макдивитт: «Ну, найдётся и погрустнее – когда нам придётся спуститься со всего этого.» Уайт: «Иду.» Макдивитт: «Хорошо... Давай.» Меня нередко спрашивают, хотел ли бы я сам слетать в космос. Ответ – конечно! Я думал об этом много раз. Во время Второй мировой войны я летал вторым пилотом на ночном истребителе Люфтваффе «Юнкерс-88». С тех пор я провёл немало часов на разных самолётах и в симуляторах космических кораблей. Я люблю ощущение машины и с удовольствием пристегнулся бы попутчиком на космическом рейсе. Но вот насчёт выхода в открытый космос – тут я не уверен. Насмотревшись на фильмы с обезьянами, которых подвергали быстрой разгерметизации, должен признать: мысль о том, что скафандр зацепится за что-нибудь в открытом космосе, внушает мне вполне реальную тревогу. Прогулка в невесомости на орбите – это, должно быть, настоящий восторг, но сам я предпочёл бы держаться в пределах герметичной кабины.

После успешного четырёхдневного, 62-орбитального полёта GT-4 стало очевидно: мы быстро сокращаем разрыв в космической гонке с Советами. Они успели вывести на орбиту одновременно два корабля, слетали с женщиной-космонавтом, облетели Землю в тесной трёхместной кабине и совершили выход в открытый космос – и всё это до нашего первого пилотируемого полёта на GT-3. Но два весьма успешных полёта «Джемини» расчистили путь. Мы были готовы взяться за настоящее дело: длительные миссии, орбитальное сближение и стыковку. Всё остальное делалось именно ради этого. Теперь начиналась настоящая работа.