Текст книги "Неразрывная цепь"

Автор книги: Гюнтер Ф. Вендт

Соавторы: Рассел Ф. Стилл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Мы вышли из Ангара S и зашли в соседнее жестяное строение, где жили шимпанзе. Внутри несколько техников ВВС занимались бумагами, Энос стоял в клетке. Увидев незнакомца-конгрессмена, он схватился за прутья и начал рычать.

– Значит, вот он – астронавт? – хохотнул конгрессмен и подошёл к клетке. – Ну и что ты там делаешь, маленький космонавт? Энос отошёл от прутьев и присел на руки.

– Хочешь прокатиться на ракете? – поддразнивал конгрессмен.

Энос достал руки из-под себя – в них было зажато свежее, исходящее паром подношение. С рычанием он швырнул его прямо в конгрессмена. Я заранее ожидал чего-то подобного и заблаговременно отошёл в сторону.

– Чёрт возьми! – взревел наш упитанный гость, отряхивая с галстука и рубашки отвратительную грязь тыльными сторонами ладоней.

В ближайшее время конгрессмен убыл обратно в Орландо, и, сдаётся мне, больше в гостях у нас не бывал.

Несколько недель спустя после неудачного полёта «Меркурий-Атлас-1» наша группа «Редстоуна» была готова к «Меркурий-Редстоун-1». После столь долгой полосы неудач с запусками «Меркурия» все были на взводе. Позволить себе ещё один провал мы просто не могли.

«Меркурий-Редстоун-1», или MR-1, должен был вывести капсулу по суборбитальной траектории на высоту около 115 миль (185 км) над Атлантикой. Это было полноценное испытание полётного профиля для первого астронавта. Старт имел огромное значение, и снова почти все причастные к программе съехались на мыс.

Подготовив аппарат к пуску и проследив за откаткой башни обслуживания, я вместе с командой по зачистке присоединился к остальным зрителям в зоне отхода. В четверти мили открывался отличный обзор. «Редстоун» стоял высокий на Столе № 5.

В жару мы ждали, пока часы отсчитывали последние тридцать минут. Казалось, они тянутся бесконечно, – и всё же время вышло.

– Т минус двадцать секунд, – прозвенел пронзительный голос в наушниках.

Желудок сжался. Диктор звучал так буднично. Неужели он тоже не нервничал?

– Т минус пятнадцать секунд. Никто не говорил ни слова. Все взгляды – на ракету.

– Т минус десять..., девять..., восемь...

Цифры казались мне знакомыми. Они летели слишком быстро и одновременно слишком медленно. Я слышал собственное сердцебиение. И вот цифры кончились.

– Три..., два..., один.

Из-под «Редстоуна» вырвался клуб дыма, и кабель-мачта начала отваливаться.

– Зажигание! – крикнул кто-то в толпе, и дымовой вал под ракетой усилился. Я чувствовал, как «Редстоун» рвётся в небо. Он начал двигаться.

Но вдруг, без предупреждения, двигатель заглох, пламя погасло. На миг MR-1 застыл неподвижно на столе. И тут я увидел, как сработала твердотопливная ракета башни аварийного спасения. В густом дыму красная спасательная ракета рванула вверх. Фарс на этом не кончился.

Следом, как пробка из шампанского, из капсулы выскочил корпус антенны и взлетел футов на пятьдесят. Мягко покачиваясь, он начал опускаться под маленьким парашютом. По мере снижения трос вытянул за собой основной нейлоновый купол, который, в свою очередь, – как фокусник, достающий разноцветные платки, – вытащил запасной парашют. Театр абсурда, разыгранный вживую на наших глазах. Венец унижения.

И в довершение ко всему мы оказались в потенциально катастрофической ситуации. Несмотря на то что парашюты выскочили наружу, бортовые датчики капсулы полагали, что она в космосе. Но в реальности «Редстоун», полный ракетного топлива, стоял под ней – с едва заметной складкой в корпусе. Любое лишнее движение могло убедить аппарат, что он входит в атмосферу, и спровоцировать включение тормозных ракет. А их огненная струя пошла бы прямо в топливные баки «Редстоуна». Я бросился в бункер.

– Надо снять давление с главного бака, – говорил кто-то. Беда в том, что все шланги, способные это сделать, уже были отсоединены.

Курт Дебус, руководитель пуска, предложил своё: – Давайте вызовем охранника, пусть продырявит его из винтовки тридцатого калибра. Это снимет избыточное давление. Джон Ярдли, которого поддержал Крис Крафт, громко запротестовал – завязался короткий спор. Капсула оставалась в полном порядке. Изрешетить «Редстоун» пулями – значит нанести серьёзный ущерб и вполне возможно спровоцировать именно тот взрыв, которого все пытались избежать. Нет, решили все: кто-то должен добраться до аппарата и разрядить его вручную, а перед этим нужно безопасно сбросить давление в кислородном баке ракеты.

После переговоров Дебус согласился послать механика. Тому предстояло проползти под хвостом ракеты и подключить четверть-дюймовый шланг с газообразным азотом. При подаче давления предохранительный клапан кислородного бака ускорителя должен был открыться.

Техник – один, без помощников – протащил шланг к стартовому столу и залез под него. Мы затаили дыхание, глядя из бункера. Он подключил шланг, открыл клапан – и бросился бежать со всех ног. Едва он добрался до укрытия, как из ускорителя с громким шипением вырвался кислород, сбросив давление в баке.

Затем Джон Ярдли, Пол Доннелли и я обсудили, что нужно сделать для обезвреживания тормозных ракет.

Ярдли принял решение: – Нам нужны добровольцы. Люди без иждивенцев.

Смысл был ясен. Это могла быть миссия в один конец. Дискуссия продолжалась, и было решено, что добровольцами должны быть люди из менеджмента. Вызвались Боб Грэхем, Боб Джонс и я.

– Установите камеры, – приказал доктор Дебус. – Если это рванёт, нам надо будет хоть что-то найти. Я прекрасно понимал, что именно он имел в виду под словом «что-то».

Соблюдая полное радиомолчание, мы подвели башню обслуживания обратно к ракете. С нехорошим предчувствием мы поднялись на дребезжащем лифте на площадку рядом с капсулой. Сначала нужно было вскрыть дверцу пуповины на аппарате, не создавая лишней вибрации. Очень осторожно, и я имею в виду ОЧЕНЬ осторожно, мы высверлили заклёпки на дверце пуповины. Вскрыв её, нам предстояло закоротить четыре контакта в месте, где была подключена пуповина. Права на ошибку не было. Я чувствовал себя хирургом, оперирующим мозг. Предельно деликатно мы затем открыли люк «Меркурия» и потянулись внутрь, чтобы повернуть предохранительный выключатель. Только тогда я почувствовал, что могу снова дышать.

Проведя три часа со свитками схем, доктор Ганс Грюне был уверен, что нашёл причину этого фантастического сбоя. За десятки других запусков «Редстоуна» такого никогда не случалось. По всей видимости, дополнительный вес нового топливного бака и капсулы «Меркурий» привёл к тому, что несколько реле замкнулись раньше, чем ракета достаточно оторвалась от стартового стола. Последовательность была нарушена на доли миллисекунды – но этого хватило, чтобы породить весь этот абсурд. В официальном заключении потом написали: «Расследование показало, что паразитная цепь через пуповинный разъём и наземную сеть привела к преждевременному отключению двигателя ускорителя».

Хотя ракета-носитель пришла в негодность, успешное обезвреживание капсулы «Меркурий» позволило повторить попытку месяцем позже. Второй запуск прошёл успешно, и путь для первого астронавта, отважно устремлённого в космос, был открыт. Ему было три с половиной года, весил он 37 фунтов (17 кг). Звали его Хэм.

Наш шимпанзе-испытатель прошёл тщательную подготовку под руководством ВВС. Данных было мало, и нам нужно было убедиться, что человек сможет функционировать в условиях жёстких перегрузок при выведении и повторном входе в атмосферу. Хэм тренировался более двухсот часов, реагируя на цветные огни разной формы нажатием соответствующих рычагов. Наградой служили сушёные банановые чипсы. Если в полёте он нажимал правильные рычаги, мы знали: двигать руками и выполнять задание он способен. Если ошибался – вместо банана получал разряд электрошока в ступни.

Как и все остальные, Хэм выдержал долгие месяцы тренировок и испытаний перед своим полётом. Во многих тестах он держался лучше, чем наши человеческие испытуемые. Помню, в ходе одного особенно долгого сеанса Шепард стонал и жаловался. Наконец, потеряв терпение, я сказал ему: – Если не нравится – у меня есть кандидат, который сделает это за бананы. Он швырнул в меня пепельницей.

Шепард возглавлял рабочую группу, разработавшую наземные аварийные процедуры. Было решено, что бронетранспортёр – поначалу ошибочно идентифицированный как M-119, а на самом деле M-113, – будет дежурить к западу от бункера. Этот танк постоянно находился в боевой готовности: экипаж из небольшой группы техников в огнеупорных асбестовых костюмах. При аварии он должен был прорваться через участок ограждения периметра и достичь ускорителя менее чем за шестьдесят секунд.

Было определено семь типов аварийных ситуаций:

(1) Управляемое возгорание ускорителя или непреднамеренное включение тормозных ракет,

(2) Неуправляемое возгорание ускорителя или непреднамеренное включение тормозных ракет,

(3) Непреднамеренное включение спасательной ракеты (такое у нас уже случалось),

(4) Пожар внутри капсулы или утечка перекиси,

(5) Внешняя утечка перекиси из капсулы или ускорителя,

(6) Наклон ракеты,

(7) Падение ракеты.

Понятно, что «Падение ракеты» – наихудший сценарий. Для него было прописано лишь три шага: эвакуировать стартовый стол, прекратить испытание и запросить командующего мысом Канаверал о принятии управления.

31 января 1961 года космический корабль Хэма под именем MR-2 ушёл в океан по траектории, выглядевшей безупречно. Это было ключевое испытание целого ряда новых систем, в том числе первой системы жизнеобеспечения. Вопреки тому, что видели наблюдатели, телеметрия очень быстро сообщила наземным операторам: испытание идёт совсем не так, как планировалось.

Неисправный клапан в «Редстоуне» заставил топливные насосы закачивать в двигатель слишком много горючего. Ракета разогналась сверх нормы и набирала высоту слишком круто, создав значительно большие перегрузки, чем предполагалось. Дальше стало только хуже.

Расходуя топливо с повышенной скоростью, баки ускорителя опустели раньше срока. Двигатель выключился раньше расчётного момента. Цепная реакция продолжилась. Отключение двигателя запустило аварийную последовательность, и красная спасательная ракета сработала, уводя капсулу от ускорителя. Пока Хэм испытывал новый удар перегрузок, в капсуле упало давление. Не окажись там резервного источника кислорода, питавшего его герметичный контейнер, шимпанзе погиб бы.

Капсула MR-2 поднялась на 42 мили (67 км) выше и упала на 124 мили (200 км) дальше по трассе, чем планировалось. Поисковые самолёты нашли её в неспокойном море лишь спустя более чем тридцать минут. Спасательные вертолёты прибыли почти через два часа – аппарат лежал на боку, наполовину затопленный морской водой и медленно уходил под воду. К счастью для измотанного Хэма, дальнейшая операция по спасению прошла быстро и без осложнений. После всего пережитого – ударов, бросков, обезвоживания и почти потопления – ему и впрямь очень повезло остаться в живых.

Глава 2 – Американец в космосе...

Даже если вы пережили холодную войну конца пятидесятых – начала шестидесятых, вы, наверное, уже не помните, насколько напряжёнными были наши отношения с русскими. Страх советского доминирования достиг своего пика, и, возможно, небезосновательно. Их ракеты были крупнее наших, и мы подозревали, что их было больше. Шпионаж с обеих сторон шёл в полную силу.

В 1957 году русский спутник потряс всех. Пусть это был просто металлический шар, передававший данные о температуре, – факт оставался фактом: он облетал Соединённые Штаты каждые 90 минут. И мы ровным счётом ничего не могли с этим поделать. Хорошо заметный невооружённым глазом в вечернем небе, маленький русский шарик дразнил нас своими сигналами «пи... пи».

Первая попытка Соединённых Штатов вывести спутник на орбиту обернулась публичным провалом. Кинохроника молниеносно облетела весь мир: «Авангард» вспыхнул огненным взрывом прямо на стартовом столе на мысе. Это было унизительно. Несколько месяцев спустя команде Вернера фон Брауна всё же удалось запустить крохотный спутник, но мы явно шли вторыми вслед за красными.

В апреле 1961 года Юрий Гагарин был выведен на орбиту на российском корабле «Восток-1». Их преимущество в космической гонке росло. Мы опасались, что они пойдут на что угодно ради сохранения превосходства на этом высоком рубеже. Включая вмешательство в наши пуски.

У побережья Флориды, сразу за пределами американской юрисдикции, болтались русские рыболовные суда. Эти траулеры, казалось, находили лучшую рыбалку в атлантических водах прямо к востоку от мыса Канаверал. За ними постоянно следили корабли береговой охраны и самолёты-разведчики; сети они так и не закидывали, а мостики были щетиной антенн. Их присутствие внушало тревогу, а обеспечение безопасности на мысе было жёстким. Очень жёстким.

Было известно, что наши ракеты далеки от совершенства. При каждом пуске офицер безопасности диапазона – РСО – тщательно следил за полётом. В случае отклонения от курса он был готов передать на борт «команду на подрыв». По её получении в двигательной установке срабатывал заряд динамита. Всё изделие разлеталось на мелкие куски – в идеале прежде, чем могло причинить ущерб окрестным территориям. Серьёзно беспокоило то, что русские могут передать эту команду и уничтожить ракету вместе с полезной нагрузкой.

В программе «Меркурий», а впоследствии и в пилотируемых полётах «Аполлона», корабль можно было уйти от вышедшей из-под контроля или горящей ракеты с помощью системы аварийного спасения. Проще говоря, это была твердотопливная ракета, закреплённая на носу капсулы. В аварийной ситуации она была способна быстро утащить корабль от неисправного носителя и обеспечить безопасное возвращение на Землю на парашюте. В программе «Джемини» у астронавтов были катапультные кресла – и тем самым возможность покинуть корабль до того, как потребуется команда на подрыв.

Во время одного из ранних наземных испытаний был зафиксирован посторонний сигнал на подрыв. Ракета не была снаряжена взрывчаткой, но сработавшие предохранители предупредили нас о проблеме. Несколько дней мы прощупывали радиочастоты в поисках источника. В конце концов его обнаружили. Сигнал по чистой случайности передало проезжавшее мимо такси с перекачанным передатчиком. К счастью, на этот раз всё обошлось.

В нашей системе подрыва обнаружились и другие странности. По непонятной причине контрольные сигналы, отправляемые в утренние и вечерние часы пик, ракета не принимала. Это нас совершенно сбило с толку. Лёгкий самолёт ВВС, пролетевший над площадкой, сигнал регистрировал без труда. Тем не менее ракета стояла на стартовом столе как глухая. После серии опытов методом проб и ошибок мы докопались до причины. Длинная вереница машин, въезжавших и выезжавших с мыса, проходила прямо между стартовой площадкой и передатчиком офицера безопасности. Нам бы никогда не пришло в голову, что сигнал отражается от крыш автомобилей и уходит в сторону от ракеты.

Код команды на подрыв менялся перед каждой попыткой пуска. За несколько часов до старта ВВС доставляли мне специальную вилку с кодом подрыва. Это был электрический разъём, в котором секретный код был зашит «железно». Я принимал устройство и передавал его техникам, которые устанавливали его в корабль. В случае отмены пуска первым делом из корабля извлекался именно этот разъём. Когда пуск возобновлялся – хоть на следующий день – доставлялся и устанавливался новый. Всё это было строго засекречено и находилось под жёстким контролем. Нам нужно было сделать всё чёртово возможное, чтобы никто не взорвал наш корабль каким-нибудь террористическим актом.

Для дополнительной защиты первой пилотируемой миссии личность астронавта держалась в тайне. Будь его имя объявлено заранее, возрастала вероятность какого-нибудь «несчастного случая». Выведенный из строя астронавт однозначно затормозил бы программу – а это русских устроило бы как нельзя лучше. К таким возможностям мы были обязаны относиться серьёзно. Астронавты жили в Коко-Бич и разъезжали по городу в авиационных очках и на «Корветтах» – прекрасные мишени. Когда в корабль устанавливалось персональное ложемент-кресло, мы следили за тем, чтобы все именные бирки и опознавательные метки были сняты. Даже техники не знали, чьё именно кресло монтируют.

Безопасность стояла на первом месте – не только на стартовой площадке, но и на всём стартовом комплексе. Полковник ВВС был специально закреплён за постоянной проверкой наших объектов. Он постоянно рыскал вокруг, искал незапертые картотеки, документы, оставленные на столах, незакрытые двери. Обнаружив какое-нибудь нарушение режима безопасности, он оставлял свою знаменитую красную сигарную коробку в доказательство того, что побывал здесь, а затем звонил начальнику базы с отборной руганью. Если он звонил среди ночи, требуя послать кого-нибудь закрыть ящики картотечного шкафа, – хорошей взбучки было не избежать.

Однажды ночью полковник попытался проникнуть в ангар S через слабо закреплённый листовой металл. В этом месте ярко светил прожектор, и он, должно быть, пробирался очень осторожно. Пролезая под металлической стеной, он внезапно оказался нос к носу с перепуганным скунсом. Зверёк охотился на букашек, слетавшихся на свет, и, видимо, испугался не меньше, чем сам офицер. Полковник выронил сигарную коробку и в панике попятился назад, а животное на прощание обдало его своей струёй. Назад на базу его везли в кузове пикапа. Этот рассказ стал главной темой следующего дня. Мы решили, что справедливость наконец восторжествовала.

Готовясь отправить в космос первого человека, мы почти ни в чём не имели готового опыта. Правила придумывали на ходу, и постепенно переходили от грубых ошибок к более изощрённым. Но каждая ошибка была уроком, способным обернуться катастрофой.

Один такой урок случился, когда мы хранили бочку с перекисью водорода в защищённом помещении. Почему-то было решено, что нужна новая заглушка из нержавеющей стали – и её тут же выточили на месте. В процессе в качестве охлаждающей жидкости использовалось лёгкое масло. Новую заглушку ввернули в двадцатипятигалонную бочку и ушли на выходные. Ранним утром в понедельник кто-то обнаружил большую дыру в крыше. Очевидно, бочка взорвалась и взлетела в воздух в собственном баллистическом полёте. Единственное объяснение: немного машинного масла, оставшегося на заглушке, попало в перекись водорода, и началось «быстрое разложение».

Надо понимать, что на стартовом комплексе взрывоопасные химикаты, топливо и пиротехнические устройства – обычное дело. Здесь просто нет места халатности. Но в самом начале мы не всегда знали, что именно считается халатным поведением.

К числу наиболее опасных устройств в таких местах, как наше, относились так называемые СКВИБы – небольшие пиротехнические (взрывные) элементы, служившие для разделения ступеней ракеты и вскрытия обтекателей и внешних панелей. Они подрывались электрически. Молодой техник в Хантсвилле принял роковое решение – смотал в моток длинный электрический кабель, держа в руках несколько СКВИБов. Заряды сработали то ли от статического разряда, то ли от тока, наведённого кабелями, и молодой человек получил тяжёлые ожоги.

Иногда аварии просто нельзя было предвидеть. Недалеко от Комплекса 5 располагалось здание под названием «Испытательная установка Spin Test 1». В нём находился поворотный стол среднего размера, на котором проводились испытания спутников и компонентов ракет-носителей. Чтобы поддерживать относительно постоянную температуру спутника в космосе, его вращали. Этот эффект «вертела» гарантировал, что ни одна сторона объекта не будет долго находиться под прямыми солнечными лучами. Вращение также придавалось спутнику после отделения от носителя для его стабилизации – примерно так, как вращение пули не даёт ей кувыркаться.

Один спутник готовили к испытаниям на вращение. В здании техники небрежно сдёрнули защитную плёнку, обнажив блестящее новенькое оборудование. Мгновенно произошёл мощный взрыв, четыре человека погибли. Нам бы никогда не пришло это в голову. Плёнка дала небольшой статический разряд, и несколько СКВИБов в спутнике сработали с трагическими последствиями. Мы тут же осознали, что наша капсула «Меркурий» на вершине «Редстоуна» на стартовом столе накрыта такой же плёнкой.

Защитную плёнку с нашего корабля сняли без происшествий, но случившееся напомнило нам, как легко может произойти непредвиденное. Чтобы застраховаться от подобных аварий в будущем, мы заменили все СКВИБы в изделии на те, что выдерживают более высокий ток без срабатывания.

Но были и инциденты, которые являлись откровенным следствием халатности. Поздно одним вечером мне позвонил Боб Мозер, руководитель испытаний «Редстоуна».

– Эй, Гюнтер. – Большинство ребят произносили американизированный вариант моего имени. – Ты не в курсе, почему «Редстоун» висит на два дюйма (5 см) над стартовым столом?

Я не мог себе даже представить, о чём он говорит. Потом вспомнил, что мы снимали заглушку весом 140 фунтов (64 кг) с торца ракеты аварийного спасения. Я быстро надел гарнитуру и вышел на связь с техником, управлявшим краном.

– Ллойд, это Гюнтер. Ты уже снял нагрузку с ракеты?

– Нет, – ответил он. – Мы как раз этим занимаемся.

– Ты вытащил шплинты? – Это были штифты, удерживавшие груз на ракете аварийного спасения.

Ллойд замолчал на секунду. – Какие шплинты?

Краном он поднял всю ракету прямо со стартового стола.

Иной раз халатность оборачивалась куда более тяжёлыми последствиями.

Во время одного запуска ВВС перепутанные провода буквально привели к потере ракеты. Обратный отсчёт прошёл штатно, и «Редстоун» стал набирать высоту по плану. Я наблюдал из бункера. В здании РСО техники следили за траекторией на планшете-прокладчике. Вместо того чтобы плавно уйти по дуге в сторону океана, линия показала, что ракета начинает задирать нос вверх.

Когда «Редстоун», казалось, отклонился от заданного курса, РСО скомандовал: «Передайте взведение!» Ракета начала доворачивать в сторону суши. «Передайте подрыв!» – крикнул РСО, и изделие взорвалось ослепительным огненным шаром. Доктор Дебус мгновенно вышел из себя.

– Какого чёрта здесь происходит?! – закричал он.

Пуск выглядел нормально, и радар показывал штатную траекторию. Но один техник ВВС перепутал два провода в прокладчике – и тот практически поменял восток с западом. Ракету потеряли, а карьера молодого человека на мысе на этом закончилась.

К началу 1961 года работа кипела в бешеном темпе. Ангар S был забит инженерами и техниками. По всему побережью росли стартовые башни, напоминавшие старые нефтяные вышки из Оклахомы или Техаса. Некоторые, кстати, и были переделаны из нефтяных вышек. Коко-Бич напоминал город в разгар золотой лихорадки.

После работы народ часто собирался в мотеле «Старлайт» выпить. «Счастливый час» с пяти до семи вечера был настоящей приманкой. Купи один напиток – получи жетон на второй бесплатно. Когда из головных предприятий приезжали представители подрядчиков, мы угощали их в «Старлайте», а потом трясли с них оставшиеся жетоны.

Как правило, астронавты бывали на мысе только на специальных испытаниях или готовясь непосредственно к своим полётам. За исключением Карпентера и Гленна, остальные пятеро взяли в лизинг серые «Корветты» по льготному соглашению с местным автодилером Джимом Рэтманом. Когда они были в городе, мощные спортивные машины гудели по дорогам. Они не превышали скорость – скорее просто летели низко над землёй. Если астронавт предлагал подбросить тебя в своём «Корвете», ты знал: тебя ждёт поездка всей жизни.

Помню, как однажды Шепард и Гриссом приехали на испытания «Меркурий-Редстоун». Такие испытания часто затягивались на часы и продолжались далеко за полночь. На этот раз Шепард ушёл немного пораньше, чтобы поспать в «Холидей Инн». Астронавты не очень жаловали жилые помещения в ангаре S и пользовались ими лишь по необходимости. Так или иначе, Гриссом остался, всё это время скрюченный в капсуле. Только далеко за полночь Гас сорвался с места на своём «Корвете» в сторону «Холидей Инна». По преданию, он пронёсся через Коко-Бич с рёвом и умудрился оторваться от гнавшегося за ним патрульного. Ничего страшного, впрочем. Все знали, кто ездит на этих серых гоночных машинах и куда направляется.

Гас с визгом влетел на парковку мотеля и поставил свой «Корвет» прямо перед дверью номера Шепарда, а потом рванул в свой, несколькими дверями дальше, и затаился в темноте. Вскоре появился патрульный. Он нашёл на стоянке два «Корвета», проверил капоты на ощупь, определил горячий – и начал колотить в дверь Шепарда. Сонному астронавту понадобилось несколько минут, чтобы появиться с прищуром на лице.

– Это ваша машина? – потребовал ответа патрульный, указывая на серый «Корвет» перед дверью.

Шепард выглянул наружу, не сообразив, что это машина Гаса.

– Конечно, моя.

– Вы арестованы, – объявил злой офицер, разворачивая Шепарда, чтобы надеть наручники.

Достоверного рассказа о том, чем этот эпизод закончился, я так и не слышал, но можете не сомневаться: Шепард был мастером мести. Он всегда оставался в долгу.

На стартовой площадке мы были заняты переделкой стоявшей там нефтяной вышки в более современную башню обслуживания. Нужно было обеспечить возможность установки капсулы на ракету, а также доступ к различным частям корабля и носителя с рабочих площадок. Вдоль башни смонтировали шаткий лифт, а наверху закрепили большой козловой кран. Открытые рабочие площадки на уровне корабля нас не устраивали. Тропические дожди поливали без разбора, а вода стала огромной проблемой для всей электроники.

Тут-то и появился Джин Маккой, инженер НАСА, жизненным кредо которого было: «Чем могу помочь?» Он понимал наши нужды и находил идеи и материалы, чтобы их удовлетворить. Это был бесценный человек рядом. Каждое утро я слышал: «Чем могу помочь?» – и знал, что день начинается хорошо.

Первой попыткой справиться с дождём стало строительство ветрозащитного экрана вокруг капсулы. Джин немедленно взялся за дело. Он прикрепил к башне обслуживания мощную трубу, согнутую в кольцо диаметром около трёх метров. К ней мы подвесили толстые листы полиэтилена. Это была наша первая попытка создать то, что впоследствии назовут «белой комнатой». Для беспилотных пусков это сходило, но доктору Дебусу наглядно показало, что нам нужно нечто более капитальное и герметичное.

Вскоре до нас дошло, что заключён контракт на облицовку уровня капсулы на башне алюминиевым каркасом с полупрозрачными зелёными панелями. В короткие сроки первая настоящая белая комната стала реальностью, и мы были в восторге от улучшения. Когда я переговорил с подрядчиком, чтобы поблагодарить за хорошую работу, то выяснил, насколько странно правила могут становиться поперёк дела. Подрядчик договорился о фиксированной цене за строительство белой комнаты. Когда работа была завершена и его пятнадцатипроцентная прибыль учтена, осталось ещё 22 000 долларов. Мы оба были поражены, обнаружив, что механизма возврата излишков в НАСА просто не предусмотрено – хотя подрядчик именно это и хотел сделать.

Пожалуй, этот случай окончательно привил мне неприязнь к лишней бумажной волоките и бессмысленным правилам. Слишком часто произвольные нормы просто мешают профессиональной работе. Показательный пример: в шестидесятые на мысе была заведена практика – подрядчики помогали друг другу. Если нам срочно требовалась какая-нибудь деталь или материал – фитинг, кусок трубы или лист металла, – мы просто спрашивали в соседнем ангаре, и кто-нибудь, как правило, выручал. Если ломалось сверло или крепёжная лапка и замены не было, я просто доставал десять долларов из мелкой кассы и отправлял техника в магазин Трэвиса – там всегда быстро находилась нужная вещь. Будь мы вынуждены идти «обычными» каналами, как сегодня, мы бы безнадёжно отставали от графика.

Вновь построенная белая комната имела ещё одно дополнительное удобство, очень нам пригодившееся. В углу помещения, подальше от корабля, стояли стол и несколько холодильников. Все вносили свой вклад в их наполнение едой и напитками. Там можно было найти и палку салями с сыром «Крэкер Баррел», и сардины, и ливерную колбасу, и арахисовое масло. Стандартными напитками были кока-кола и апельсиновый Nehi.

Один домовой не давал нам покоя на башне. Лифт, сколоченный на скорую руку, казалось, жил по собственному расписанию и работал исключительно когда сам того хотел. Нередко нам приходилось подолгу ждать наверху или внизу, пока кто-нибудь не приходил и не уговаривал его заработать. Шумный, рывками, совершенно ненадёжный. Смешно, что мы так и не починили его толком. Упрямые лифты преследовали нас как злой рок – от «Редстоуна» до стартовых столов «Атласа» и «Титана». Мы куда больше беспокоились о том, как подняться на тридцать метров над землёй, чем о том, как попасть в космос.

По мере приближения к пилотируемым пускам выяснилось, что у нас нет никакого способа эвакуировать астронавта, если чрезвычайная ситуация возникнет, когда башня обслуживания уже откатилась на десятки метров в сторону. Кажется, именно Боб Мангер предложил использовать «вишнёвый сборщик» – жёлтый кранообразный агрегат на длинном грузовом прицепе, управляемый дистанционно. Его длинная стрела могла оставаться вблизи корабля вплоть до самого пуска. В аварийной ситуации – например, при пожаре на площадке – астронавт мог открыть люк и забраться в металлическую клетку на конце стрелы. Тогда его уводили бы в безопасное место. Конструкция была грубовата, но своё дело делала. Хотя «вишнёвый сборщик» фактически вышел из употребления как основное средство экстренной эвакуации после полёта Гриссома на «Меркурии», системы аварийного спасения были внедрены во всех последующих программах.

С наступлением весны мы начали приближаться к дате первого пилотируемого пуска. Мы всерьёз приступали к посадке человека на борт ракеты «Редстоун». Больше не было речи ни о контейнерах с приборами, ни о шимпанзе. Теперь мы говорили о человеке, которого лично знали.

Мы начали ещё тщательнее подходить ко всему, что делали. Каждый элемент проверяли, испытывали, потом проверяли снова. Специальная группа инспекторов МАК и НАСА была закреплена за наблюдением за нашей работой. Поначалу мы считали их обузой. Признаюсь, я воспринимал их как лишнюю бюрократию. Но когда они обнаружили несколько недочётов, мы поняли, что они и вправду ценны, и приняли их в нашу семью. Они стали важным звеном нашей цепи – ещё одной парой глаз, помогавших нам держаться от неприятностей подальше. Без них мы просто не справились бы.

Рабочие часы становились всё длиннее. Выходных становилось всё меньше. Усталость и эмоциональное давление делали сложные задачи ещё сложнее. В какой-то момент я отработал семь недель без единого выходного. Все были на пределе, но при такой ответственности домой просто нельзя было уйти, пока работа не сделана и не принята. Мистер Мак был очень щедр в отношении нашей мелкой кассы. Когда испытание затягивалось дольше ужина, я звонил в ресторан «Рамон» в Коко-Бич и заказывал сотню сэндвичей с ветчиной и сыром и двести пятьдесят стаканов кофе. Наши техники забирали заказ у Южных ворот, и испытание шло без перерыва. Остановки легко стоили нам двух-трёх часов, которые мы не могли себе позволить потерять.