Текст книги "Оружейникъ. 1794 (СИ)"

Автор книги: Григорий Ясинский

Соавторы: Иннокентий Белов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Вот и прекрасно. Ближайшей поездки я пока не назначал, но когда соберусь, непременно дам вам знать. Возможно, к тому времени вы успеете проверить на практике что-нибудь из сегодняшних предположений.

– Постараюсь, ваше сиятельство.

На этом беседа подошла к концу. Орловский проводил меня до дверей кабинета и ещё раз попросил пожелать Фёдору скорейшего выздоровления. Впрочем, кое-что продолжало меня беспокоить. Орловский знал о делах нашей мастерской больше, чем следовало бы постороннему человеку. Возможно, у него просто имелись хорошие осведомители в городе или у меня в доме.

Глава 12

Два против шести

Лакей разлил чай по чашкам, поклонился и удалился. Софья проводила его взглядом, дождалась, пока закроется дверь, и снова серьезно посмотрела на меня. Она молчала, но я слышал, как под столом постукивает её каблук. С женщиной в таком настроении разговаривать было мало приятного, а уж начинать разговор самому хотелось ещё меньше. Я примерно догадывался, что её беспокоит, но предпочёл дождаться, пока она сама заговорит.

Наконец она подалась вперёд, словно собравшись с мыслями, улыбнулась, но с заметной натяжкой как плохая актриса, хотя понятно что женщины улыбаются так специально.

Интересно, они думают, что мы должны этого боятся или становимся покладистее…

– Что же, у меня для вас несколько новостей. Мы получили заказы ещё на две дуэльные пары. Оба заказчика русские офицеры, оба согласились заплатить по тысяче восьмисот рублей. Правда, один из них оказался весьма настойчив. Желает встретиться с вами лично и попросить, чтобы его пару изготовили раньше остальных, – начала она.

– Я надеюсь, вы отказали?

– Отказала, только обставила это не как отказ разумеется.

Софья отпила чай, после чего спросила:

– Кстати, слышала, вы побывали на маскараде. Надеюсь, вечер оказался приятным?

– Вполне. Не уверен, правда, что моя партнёрша осталась довольна.

– Почему же?

– Боюсь, танцор из меня получился скверный.

– Возможно, вы оказались достаточно интересным собеседником, чтобы она простила вам недостаток изящества.

Я вспомнил незнакомку в чёрном платье. Её лица я так и не увидел, а вот разговор почему-то запомнился гораздо лучше самого танца.

– Мы говорили о масках, как ни странно. Только не тех, которые гости надели на бал. Скорее о тех, за которыми люди прячутся каждый день. О том, как мы ведём себя в обществе и насколько отличаемся от тех, кем стараемся казаться. К тому же она совершенно не интересовалась моими пистолетами, а в последнее время такое случается нечасто.

– Что ж, надеюсь, вам ещё представится возможность с ней встретиться.

Она отпила чай и поставила чашку на блюдце.

– Но маскарад, насколько мне известно, был не единственным вашим светским приключением.

Вот теперь мы добрались до того, чего я ожидал с самого начала.

Я прекрасно понимал, что рано или поздно Софья узнает о нашей встрече. Собирался ли я рассказывать ей всё, о чём мы говорили с графом? Разумеется, нет. Софья была хищницей, причём весьма умной и терпеливой. Я уважал её деловую хватку, но уже успел заметить, что она привыкла держать происходящее под собственным контролем. Стоило дать ей слишком много свободы, и очень скоро она начала бы принимать решения за нас обоих. Поэтому, как бы хорошо мы ни ладили, некоторую дистанцию следовало сохранять.

– Граф Орловский заинтересовался нашими пистолетами, – ответил я. – Кто-то из гостей на торгах рассказал ему о новой системе и о том, сколько за неё заплатили. Орловский же просто пожелал познакомиться с людьми, которые за этим стоят.

– Вот как? – Софья чуть приподняла брови. – Признаться, я предполагала, что человека с такими промышленными интересами занимают несколько более крупные дела, чем дуэльные пистолеты.

– Возможно, ему просто стало любопытно. Граф выразил восхищение нашей парой и тем, как удачно прошли торги.

Софья некоторое время разглядывала меня, вскоре она улыбнулась и вернулась к книге. После мы обсудили несколько деталей на счет модернизации мануфактуры и необходимых средств, а еще мое продвижение по делу с Мезенцевым, разговор не затянулся, поэтому я сразу отправился в мастерскую.

В большом корпусе у меня на верстаке лежали две железные детали, обработанные по одному чертежу. На глаз их было не различить, а вот мерило показывало другое: одна выходила толще. Наш мастер подогнал бы их напильником и забыл о затруднении. Для обычного замка этого хватало, но у будущего штуцера появлялась подвижная казённая часть, а подгонять каждую следующую деталь к предыдущей значит собственными руками похоронить затею с производством.

Я снял резец со старого расточного станка и осмотрел опору. На этой машине рабочий сам направлял инструмент. Железо оказывалось чуть твёрже и он нажимал сильнее, если уставала рука, тогда резец уходил в сторону. Хороший мастер умел с этим справляться, только станок почти ничего не делал, чтобы ему помочь. Моей же главной задачей было полностью отделить мастерство человека от капризов его руки.

Когда я отвернул крепёж, под пластиной обнаружилось продавленное дерево. Один угол опоры вообще висел над основанием. Под нажимом резец вместе с креплением едва заметно поворачивался. Новая пластина тоже пружинила. Я укрепил посадочное место, поставил более жёсткую опору и короткую железную направляющую. Подачу рабочий по-прежнему вёл вручную, но теперь хотя бы не приходилось одновременно угадывать, куда уходит резец.

До вечера я обработал несколько пробных заготовок и разложил их рядом. Они всё ещё отличались, но разница стала измеримой, а её причина хотя бы понятной. На первом штуцере оставалось немало ручной работы, однако самые требовательные поверхности станок теперь позволял обрабатывать заметно увереннее. Полученные результаты я записал в тетрадь.

Вечером чертёж новой машины занял почти весь стол в кабинете. От старого расточного станка я выжал то, что позволяла его конструкция. Следующий должен был работать иначе.

Я нарисовал тяжёлую чугунную станину с ровными направляющими. По ним двигался суппорт – каретка, на которой неподвижно закреплялся резец. Человек выставлял инструмент, а машина удерживала его на выбранной линии. Это казалось простой переменой, пока не вспомнишь, сколько времени оружейники тратят на исправление деталей, испорченных одним неточным движением.

Вдоль станины на чертеже проходил ходовой винт. Он должен был перемещать суппорт согласованно с вращением заготовки – одинаковый поворот равно одинаковое продвижение резца. Так появлялась возможность повторять обработку и получать правильную резьбу. В Петербурге к этому году уже были искусные токари, часовщики и изготовители научных приборов, но отдельный прекрасный мастер и машина, которая даёт предсказуемый результат целый день, это совсем не одно и то же.

Нам же нужна была именно машина, которая не даст ошибаться простому рабочему.

Здесь чертёж начинал издеваться надо мной. Чтобы получить точный ходовой винт, нужна машина, которая сама умеет делать точную резьбу. Только такую машину я как раз собирался построить. Я разделил работу на ту, с которой справимся сами, и ту, для которой потребуются чужие мощности. Возле большой отливки написал фамилию Берда, которого мне посоветовал Фёдор. На Матисовом острове умели работать с железом таких размеров. Оставалось выяснить, сколько будет стоить нужная мне точность.

Утром карета пробиралась к острову среди подвод и саней. За воротами завода было шумно. Двое рабочих на катках передвигали огромную деталь, подсовывая под неё деревянные брусья, из глубины двора доносился работающий молот. У нас подобная железяка заняла бы едва ли не половину мастерской. Здесь на неё смотрели как на обычную работу.

В конторе человек с чернильным пятном на манжете развернул мой чертёж и удивился, почему я заказываю только станину, а не весь станок.

– Потому что остальную машину мы будем собирать сами. Мне нужна от вас хорошая заготовка, – вежливо объяснил я.

Он посмотрел на меня так, будто слово «хорошая» было одним из самых опасных в его ремесле.

– Отлить можем, – сказал он. – Но понадобится модель. И не рассчитывайте, что поверхность сразу выйдет годной для такой работы. После формы её все равно придётся обрабатывать.

– На это я и рассчитываю, – согласился я.

– Обрабатывать будете у себя?

– Что сумею. На остальное ещё ищу людей.

Приёмщик пригласил мастера из цеха. Тот появился в кожаном переднике со скучающим видом, глянул на размеры и сразу перестал скучать.

– Для чего вам такая длина ровной поверхности? – спросил мастер.

Я показал на чертеже, где будет ходить суппорт. Мужчина провёл пальцем вдоль двух линий и нахмурился.

– Отливку сделать можно. А вот кто вам выведет эту плоскость, того и ищите. Две стороны должны быть ровны между собой, верно?

– Именно.

– Тогда и проверять их придётся вместе. Иначе каждая сама по себе будет замечательная, а ваша штуковина пойдёт набок.

Мне захотелось пожать ему руку. По отдельности две поверхности могли казаться превосходными, но каретка между ними всё равно пойдёт криво. Настоящий мастер с первого взгляда понял то, ради чего я затеял поездку.

Мы исправили на чертеже несколько мест, где я оставил слишком мало металла на последующую обработку. Мастер показал забракованную отливку: снаружи гладкую, а на изломе с пустотой внутри. Кое-какие мои пожелания после этого выглядели чересчур смелыми.

– А если в отливке окажется раковина?

– Смотря где. Если на поверхности, которую вы всё равно станете снимать, ещё можно решить. В другом месте такую вещь и принимать не советую. Пока отливку не сделаем, никто за итог не поручится.

К концу беседы у меня были смета и исправленный чертёж. Цена выглядела внушительно. Берд мог дать будущему станку тяжёлую основу, но превратить её в точную машину предстояло отдельно. По дороге домой я записал, какие работы стоит заказать здесь, а для каких придётся искать других людей.

Исправленные чертежи я убрал в кабинет, а в большом корпусе освободил два верстака. На одном разложил два обычных пехотных ружья с кремнёвыми замками. Первое предназначалось для переделки, второе я оставил нетронутым, для сравнения. На соседнем верстаке лежал нарезной ствол из прежних запасов мануфактуры. Мезенцеву предстояло увидеть не красивые обещания, а заметную разницу между тремя ружьями.

С гладкоствольным ружьём задача была понятнее. Чтобы воспламенить заряд, кремень бил по огниву, искры попадали на затравочный порох в открытой полке. В сырость всё это частенько подводило стрелка. Капсюль избавлял от огнива и полки, но не требовал заново изготавливать ствол, ложу и спуск. Здесь пригодился опыт, полученный на пистолетах.

Работа заняла несколько дней. У старого замка были свои размеры и изношенные места, так что заменить одну деталь другой, словно в готовом наборе, не получалось. Однако вскоре передо мной лежало почти прежнее ружьё: тот же ствол, та же ложа, только вместо кремня и полки был капсюльный узел. Заряжалось оно по-прежнему с дула, обычной круглой пулей. На чудо скорострельности рассчитывать не приходилось, солдату всё так же требовался шомпол, чтобы загнать пулю. Зато воспламенение стало заметно надёжнее, а для переделки армейских запасов не пришлось бы изготовлять всё оружие заново.

Со вторым ружьём удобных решений было меньше. Внутри выбранного ствола шли винтовые нарезы. Пуля при выстреле получала вращение и лучше сохраняла направление. Тут я ничего нового не изобрёл. Нарезные стволы делали давно, только слишком медленно. Мастер проводил специальный инструмент внутри канала снова и снова, добиваясь ровных канавок по всей длине. Подобный ствол стоил серьезно дороже гладкого, причем в разы дороже.

Главная беда старого штуцера заключалась в заряжании. Плотную пулю трудно протолкнуть от дула по нарезам, особенно после нескольких выстрелов. Ведь заряжать с казённой стороны придумали давно, англичанин Фергюсон даже показывал такое ружьё лет за двадцать до этого момента. Но сложную казну было дорого изготовлять, а пороховая грязь быстро обнаруживала недостатки механизма. Мне предстояло соединить нарезной ствол, казённое заряжание и капсюль, а главное заставить всё это работать после нескольких десятков выстрелов подряд.

К штуцеру я приготовил бумажные патроны с заранее отмеренным зарядом и пулей. Обёртку слегка вощил, чтобы меньше страдала от сырости. Капсюль оставался отдельным. Такой патрон экономил время при заряжании, но удерживать пороховые газы бумага, конечно, не могла. У казнозарядных ружей это было старой бедой, поэтому я заранее выделил проверку герметичности в отдельное испытание. Оставалось узнать, насколько плохо поведёт себя именно моя казна.

Пулю я оставил обычной, круглой, свинцовой. Удлинённая форма сулила немало преимуществ, но сейчас мне было важнее понять, на что способны стандартный ствол и казённый механизм. Измени я одновременно пулю, патрон и ружьё, в случае неудачи пришлось бы гадать, кто из троих виноват. С пулями разберусь, когда будет с чем сравнивать.

Для казённой части понадобилась вся точность, которую удалось получить от переделанного станка. Он удерживал направление обработки гораздо увереннее прежнего, но добиться плотного прилегания подвижных частей всё ещё можно было только долгой проверкой и ручной доводкой. Металл двух поставок тоже вёл себя по-разному. Лучшие заготовки я оставил для ответственных деталей, остальные уходили на пробы и на маленькую, но быстро растущую груду брака.

Недели две я жил между верстаком и кабинетом. Штуцер обретал замок, казённый механизм, ложу без окончательной отделки. По вечерам я возвращался к чертежам нового станка. После каждого трудного сопряжения деталей становилось яснее, для чего мне нужна тяжёлая станина и управляемая подача. Ведь следующий казённый узел должен выходить похожим на первый не благодаря моему терпению, а благодаря самой машине.

Переделанное гладкоствольное ружьё я испытал первым. Закрепил его во дворе, напротив земляного вала, и выстрелил из укрытия. Оно выдержало. Ещё несколько выстрелов прошли столь же спокойно, капсюль срабатывал уверенно, замок оставался исправным. Если бы в тот день у меня был только этот образец, я ушёл бы домой весьма довольным.

Первого выстрела из штуцера я ждал настороженно. О прорыве газов у казны было известно задолго до моего рождения, поэтому я предусмотрел наблюдение именно за этим местом. Чертёж выглядел убедительно, только пороховое давление моего мнения о нём ещё не спрашивало.

Я потянул испытательный шнур и вместо привычного дыма у дула увидел пламя возле самой казны. Оружие резко дёрнулось на опоре, по снегу брызнула копоть. Лоскут ткани, закреплённый рядом для наблюдения, обуглился по краю. Я невольно пригнулся, хотя стоял за защитой, ведь на мгновение показалось, что ствол разорвало.

Когда дым рассеялся, оказалось, что ствол все-таки цел, а казённая часть осталась на месте. Но вдоль соединения тянулся чёрный след, позади лежали клочья обгоревшей бумаги. Пуля ушла вперёд, а часть пороховых газов нашла себе дорогу вбок. С таким ружьём стрелять с плеча было бы безумием.

В мастерской я снова проверил казну. На верстаке поверхности прилегали плотно. При выстреле же давление открывало путь даже через зазор, которого почти не замечало мерило. Если просто сильнее подогнать детали друг к другу, после нагрева и нагара они перестанут открываться. Вот почему старые казнозарядные системы так часто оставались дорогими игрушками – одно дело заставить замок закрыться, другое удержать взрыв внутри железа.

Я разложил детали возле чертежа и попытался смотреть на них как на чужую конструкцию. Мне всё время хотелось сделать жёсткие поверхности ещё точнее. Но для удержания газов требовалось другое, прочный механизм должен принимать нагрузку, а податливое уплотнение закрывать неизбежные мелкие неровности. Вместо борьбы за недостижимую идеальную посадку я использовал само давление выстрела, чтобы соединение прижималось плотнее. Идея казалась почти обидно простой. Особенно после того, сколько железа я уже перевёл.

Прежде чем вернуться на стрельбище, я проверил изменённый узел отдельно и осмотрел, как ведёт себя сменная уплотняющая часть. Затем собрал штуцер. Теперь всё решала стрельба, а не то, насколько красиво сходились линии на рисунке.

Во время второго выстрела дым поднялся там, где ему полагалось, – у дула. Я дождался, пока ствол остынет, осмотрел казну и лишь тогда позволил себе улыбнуться. Следы копоти остались, но бокового пламени больше не было. После следующих выстрелов механизм стал двигаться несколько туже, однако продолжал открываться. Уплотнение заметно износилось, зато свою работу выполнило. Для войскового образца испытаний требовалось куда больше. Для первого успеха этого вполне хватало.

После этой серии я выставил рядом оба пехотных ружья и достал часы. Каждому отвёл минуту, стрелял сам, в одинаковых условиях, считая только состоявшиеся выстрелы. Кремнёвое успело дважды, но на третьей попытке порох на полке вспыхнул впустую. Переделанное под капсюль дало три выстрела подряд. Оно заряжалось почти так же долго, зато не подвело ни разу. Со штуцером я успел шесть. Бумажный патрон и заряжание с казны избавляли от возни с шомполом, и эта разница ощущалась уже после второго выстрела. Два, три и шесть я записал эти результаты и усмехнулся. Даже с поправкой на неудачу кремнёвого ружья преимущества было не скрыть. Впрочем, одна удачная минута ещё не делает оружие пригодным для похода.

Под навесом теперь стояли три ружья. Кремнёвое представляло нынешнюю армию, переделанное под капсюль её сравнительно доступное будущее. Мой штуцер пока обходился неприлично дорого – нарезной ствол, сложная казна и недели ручной подгонки. Изготовить один было непросто, а вооружить такими полк – совсем другая задача. На нынешней мануфактуре мы бы разорились раньше, чем справились с заказом. Я посмотрел на исцарапанные пальцы. Железо пережило этот день значительно лучше меня.

На следующее утро приехал Мезенцев.

Он явился без свиты, в тёплом дорожном кафтане, ещё с порога спросил, верно ли, что обещанное ружьё наконец стреляет. Я пригласил его в большой корпус. На столе лежали три образца и тетрадь испытаний, возле окна сохли мишени.

Первым я показал капсюльную переделку. Мезенцев повертел ружьё в руках и поначалу не увидел ничего необычного. Когда разобрался, в чём перемена, он вновь осмотрел старый ствол и ложу.

– Вы хотите сказать, что для этого не требуется новое ружьё?

– Большая его часть остаётся прежней. Переделка тоже стоит труда и денег, но с изготовлением нового оружия это несравнимо.

– Вот это уже любопытно, – заметно заинтересовался он.

У штуцера он задержался дольше. Я показал казённую часть, объяснил назначение бумажного патрона и рассказал о первых испытаниях, не скрывая прорыва газов. Мезенцев выслушал внимательно, а затем спросил, насколько надёжно оружие после исправления.

– Несколько серий оно выдержало. Для настоящей войсковой проверки этого мало, поэтому я собираюсь продолжать. Зато стрелять из него уже можно.

Мы вышли во двор. Я продемонстрировал штуцер, дал Мезенцеву самому посмотреть на мишень и показал запись сравнения, два удачных выстрела из кремнёвого, три из переделанного и шесть из нового. Он попросил повторить заряжание штуцера, следил за ним молча и лишь потом отложил тетрадь.

– Два против шести… – проговорил он. – На бумаге я бы вам не поверил.

– И правильно сделали бы. Это лишь результат одной минуты, а не целой битвы. К тому же штуцер пока непозволительно дорог для массового производства.

Он оглянулся на мишень.

– Признаюсь, Роман, я рассчитывал увидеть только любопытную работу оружейника. Но это уже совсем другой разговор.

Мезенцев ещё раз взглянул на мишени, затем на ружья и отложил тетрадь. Судя по всему, он уже решил, кому стоит их показать.

– На будущей неделе несколько членов собрания встречаются за городом, в имении одного из наших знакомых. Среди приглашённых будут офицеры и люди из Военной коллегии. Я тоже еду и полагаю, сумею привезти вас с ружьями.

– Не слишком подходящее развлечение для загородного обеда.

– Напротив. Хочу их удивить. С хозяином я, разумеется, договорюсь, но остальным заранее почти ничего о вас не скажу. Пусть сначала увидят ружья в деле, а уж потом расспрашивают, кто вы такой и как вам удалось их сделать. – Мезенцев улыбнулся. – Признаться, Роман, мне и самому любопытно посмотреть на их лица.

Перед отъездом Мезенцев ещё раз осмотрел оба образца и велел держать их готовыми к следующей неделе. О месте и времени он обещал сообщить, как только переговорит с хозяином имения.

Когда за его каретой закрылись ворота, я вернулся в мастерскую. На верстаке лежала раскрытая тетрадь с результатами испытаний, рядом смета Берда. За один штуцер можно было получить восхищение нескольких важных господ. Только, чтобы изготовить хотя бы десяток, мне всё ещё требовалась машина, существовавшая пока только на чертеже.

Глава 13

Гольбейн, Послы

Мезенцев написал через четыре дня после нашего разговора. Он сообщил, где и когда состоится загородная встреча, приложил указания для кучера и попросил не опаздывать. Хозяина дома он предупредил о предстоящем показе. Для остальных гостей ружья должны были стать неожиданностью.

В назначенное утро мы с Фёдором выехали из Петербурга. Мороз за ночь окреп, зато небо очистилось, солнце теперь било прямо в окна кареты. По обе стороны дороги лежали занесённые снегом поля. Стоило поднять глаза, как от этой белизны начинало ломить в висках, поэтому я отвернулся от окна и в который раз принялся мысленно переставлять ружья на столе.

Всего мы везли три ружья. Первое – обычное армейское гладкоствольное с кремнёвым замком. Второе – такое же, но переделанное под капсюль.

Третьим был мой нарезной казнозарядный штуцер с бумажным патроном и отдельным капсюлем. Он обошёлся дороже первых двух вместе взятых. На одну удачную конструкцию ушло столько испорченного железа, что из него можно было соорудить памятник моему упрямству.

Я собирался повторить испытание, которое уже показывал Мезенцеву. Каждому ружью отводится минута. Сначала кремнёвое, затем капсюльная переделка и наконец штуцер. Два выстрела, три, шесть. Во всяком случае именно такие результаты вышли у нас во дворе.

Больше всего меня занимал подвижный блок штуцера. После последней подгонки он работал исправно, пороховые газы не прорывались. Перед отъездом я ещё раз проверил уплотнение, хотя исправлять там уже было нечего. И всё же мысли возвращались к нему снова и снова. Вдруг металл поведёт себя иначе на морозе? Или после нескольких выстрелов обнаружится какая-нибудь мелочь, которую я проглядел? При зрителях у железа иной раз появляются собственные планы, как закончить испытания.

Я уже начал вспоминать, как проходила последняя серия испытаний, когда заметил, что Фёдор на меня смотрит. Он сидел напротив и тут же отвёл глаза к окну. Спустя несколько минут это повторилось.

– Что? – спросил я.

– Не люблю ездить к людям, когда не знаю, кто у них соберётся, – признался он. – Приедем, а там половина Петербурга. И непременно та половина, которую я меньше всего желал видеть.

– Кредиторы?

– Роман, я серьёзно.

– Я тоже. У тебя их много, можно попасть сразу на нескольких.

– Вот именно поэтому я с тобой и не разговариваю.

Он отвернулся к окну, но надолго его не хватило. Мы успели обсудить загородную кухню и договорились, что весной неплохо бы выбраться на охоту.

За липовой аллеей показался двухэтажный дом с колоннами. У крыльца стояли кареты и сани, на ступенях темнели мокрые следы сапог. Наш кучер остановил лошадей, к нам уже спускался Мезенцев.

– Наконец-то вы добрались, господа!

Он пожал нам руки, широко улыбнулся и сразу заговорил о предстоящем дне. Сегодня собралось четырнадцать гостей, не считая хозяина, среди них были офицеры, люди из Военной коллегии и несколько иностранцев.

При последних словах у меня едва не задёргался глаз. Об иностранцах в прежнем разговоре Мезенцев как-то не распространялся. Поэтому я не ждал от него появления никаких иностранцев, а они уже здесь ждут нас.

– О ружьях знает только хозяин, как мы и договаривались, – продолжил он. – Поэтому прошу до времени не раскрывать сюрприз.

– Для этого придётся отнять у моего брата дар речи, – заметил я.

Мезенцев усмехнулся и повёл нас к дверям.

– Сперва познакомлю вас с обществом. Затем покажу площадку. Вы приготовите всё необходимое, а я приглашу остальных. Очень надеюсь, Роман Андреевич, что сегодня всё пройдёт гладко.

В доме было так тепло, что после дороги я сразу почувствовал тяжесть шерстяного кафтана. Из гостиной доносились разговоры, звяканье посуды и чей-то низкий смех. Хозяин, полковник Дубровин, встретил нас у дверей вместе с Мезенцевым, осведомился о дороге и предложил согреться. Ни словом не выдал, что к обеду у него приготовлено довольно шумное развлечение.

Пока Дубровин говорил с Фёдором, я остановился возле большой картины. Двое богато одетых мужчин стояли по обе стороны полки, заставленной книгами, глобусом и непонятными приборами. Рядом лежала лютня. В самом низу холста тянулось длинное сероватое пятно, похожее на странно искривлённую кость. Я переместился в сторону, пытаясь его разглядеть, но Мезенцев уже звал нас в гостиную. Он представлял гостей по очереди. Некоторые имена я запоминал, другие тут же терял. Фёдор чувствовал себя увереннее, узнавал знакомых, пожимал им руки и успевал обменяться парой слов. Я старался хотя бы не перепутать, к кому уже обращался.

Среди приглашённых оказался майор Андрей Павлович Зубцов из гатчинских войск великого князя Павла Петровича. Крепкий человек с обветренным лицом, он коротко поздоровался и сразу спросил, когда начнётся обещанный показ. Мезенцев заверил, что ждать недолго.

К Фёдору подошёл высокий господин с бокалом в руке. Его представили как Павла Сергеевича Верейского, тут я вспомнил старое пари брата с поклонником английского ружья Нока. Мы пережили столько событий, что тот спор успел почти забыться.

– Господа Резниковы, вот уж кого не рассчитывал встретить, – сказал Верейский.

Он поклонился сначала брату, затем мне.

– Впрочем, теперь о ваших дуэльных парах только и говорят. Скажите, чем обязано общество сегодняшнему визиту? Неужели вы приготовили ещё одну диковину?

– Очень скоро всё увидите, Павел Сергеевич, – ответил Фёдор.

– О, непременно. Я столько слышал о ваших успехах, что начинаю верить самым невероятным слухам, – Верейский отпил из бокала. – И наше прежнее пари я, разумеется, помню. Теперь особенно интересно узнать, чем оно закончится.

– Думаю, сегодня нам будет чем вас удивить, – сказал брат.

– На это и рассчитываю.

Верейский приподнял бокал, а Мезенцев в это время позвал меня к следующей группе гостей. Разговор оборвался, поэтому я ушёл, не придав ему большого значения.

Затем мне представили господина Брэддока. Англичанин говорил по-русски уверенно, лишь изредка медлил, подбирая слово. Он справился о нашей мануфактуре, уточнил, давно ли мы занимаемся оружием, потом пожелал успеха на предстоящем показе. Я поблагодарил его и присоединился к Фёдору.

Мезенцев провёл нас за хозяйственный корпус. Там расчистили площадку перед земляным валом, поставили ограждение для зрителей и навес с двумя столами. Дальше начинался лес. Снег под ногами был плотно утоптан, зато по краям площадки лежали сугробы почти по колено.

Я оглядел вал, измерил шагами расстояние до места стрельбы и проверил, куда будут уходить пули. Всё выглядело привычно, и от этого почему-то становилось только тревожнее. Во дворе мануфактуры я стрелял из этих ружей столько раз, что перестал считать. Здесь же даже звук собственного голоса казался чуть громче нужного. Я снял перчатки, снова надел и попросил Фёдора помочь с футлярами, пока не вздумал проверять уплотнение в третий раз за утро.

Мы разложили ружья и всё необходимое для стрельбы.

Сегодня я делал ставку на понятные результаты. О преимуществах капсюля можно рассказывать долго, но куда убедительнее дать офицерам увидеть разницу. А если они ещё поймут, что старые ружья можно переделывать, сохраняя стволы и ложи, значит, тогда день прошёл не зря.

Когда мы закончили, Мезенцев отправился за гостями.

Вскоре на дорожке послышались голоса. Мезенцев вёл гостей через двор. Кому-то не терпелось узнать, зачем их выгнали из тёплой гостиной на мороз, кто-то громко жаловался на сапоги, испачканные в снегу. Дубровин показал, где можно встать, потом разговоры немного стихли.

– Господа, многие из вас уже слышали о дуэльных пистолетах братьев Резниковых, – начал Мезенцев. – Сегодня они согласились показать нам кое-что иное. Не пистолеты, а ружья. Уверяю, ради этого стоило ненадолго оставить обеденный стол.

Гости переглянулись. Я взял первое ружьё.

– Перед вами обычное армейское кремнёвое ружьё, – сказал я. – Уверен, господа офицеры знакомы с ним лучше меня. Так что объяснять его устройство не стану. Оно понадобится нам для сравнения.

Я показал кремнёвый замок и взял второй образец.

– Здесь мы воспользовались системой, которую прежде применили в наших дуэльных пистолетах. Ружьё по-прежнему заряжается с дула, зато кремня, огнива и затравочной полки у него больше нет. Вместо них работает капсюль.

Я показал новый замок, подождал, пока стоявшие впереди рассмотрят его, потом продолжил.

– У кремня есть привычка тупиться, открытая затравка может отсыреть, а дождь и ветер только мешают. Капсюль воспламеняет заряд увереннее.

Офицер попросил рассмотреть место прежней затравочной полки. Я дал ему ружьё. Вокруг собрались ещё двое, тут же завязался разговор о ремонте. На морозе он мог продолжаться до ужина, а у меня оставался третий образец.

Я вынул штуцер из футляра. Он почти не имел отделки, а металл возле казны ещё хранил следы подгонки. Деньги здесь были вложены не в красоту.

– А здесь уже другой способ заряжания, – сказал я, положив штуцер перед гостями. – Ствол нарезной, патрон помещается с казённой стороны. Стрелку не приходится каждый раз загонять пулю через всё дуло. Воспламенение, как и на втором образце, капсюльное.

Я сдвинул казённый блок и показал, как он открывается. Зубцов попросил разрешения взять оружие и принялся рассматривать механизм. Подошли ещё несколько офицеров. Само казённое заряжание им было известно, но эта конструкция вызывала вопросы, поэтому на часть из них я ответил тут же.

– Сразу предупрежу, господа, штуцер непозволительно дорог, – сказал я, когда оружие наконец вернулось на стол. – Впрочем, это ничуть не умаляет его достоинств. Предлагаю их проверить.