Текст книги "Оружейникъ. 1794 (СИ)"

Автор книги: Григорий Ясинский

Соавторы: Иннокентий Белов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Завтра утром за городской заставой, – сказал Беляев. – Правила такие, идти к барьеру или стрелять с места разрешено. За отметки не переступать. У каждого один выстрел. Лекарь будет там же, секунданты обеих сторон тоже. Примирение предложим ещё раз.

– Тогда встретимся утром, – сказал я.

Беляев уже взялся за дверную ручку, но обернулся. Оказалось, у него осталась ещё одна просьба для меня.

– Прошу вас, Роман Андреевич, завтра не отвечать на его замечания. Даже если он заговорит первым.

Я пообещал, понимая, что Верейский сейчас сильно разозлен и явно говорит лишнего.

Я привёл в порядок записи, обещанные Софье. К чертежам пришлось добавить несколько страниц с тем, что до сих пор делал сам, без объяснений для других. Перечитывая написанное, я представлял Фёдора за верстаком и дописывал то одну, то другую подробность. Потом сложил бумаги в конверт, запечатал и передал Фёдору.

Лёг я поздно. В доме стихли шаги, за окном изредка поскрипывали полозья. Я снова и снова перебирал возможные варианты того как все пройдет. Спустя какое-то время наконец уснул.

Фёдор разбудил меня, когда за окнами едва посветлело.

– Беляев приехал. Одевайся. Нам пора.

Я оделся, дважды вернувшись к одной и той же пуговице. Внизу молча ждал Беляев, Фёдор забрал футляр, мы вышли в бледный рассвет.

Петербург только просыпался. У лавок расчищали снег, возле пекарни открывали ставни. Из труб поднимался густой дым. Я смотрел в окно, стараясь занять глаза чем-нибудь, кроме пистолетного футляра у Беляева на коленях.

За заставой дорога стала хуже. Карету подбрасывало на колеях, футляр постукивал о колени Беляева. Я смотрел на заснеженные поля и пытался представить, успею ли прицелиться, если Верейский останется стоять на месте. Даже здесь, в карете, мысли упорно возвращались к тому, чего я не мог рассчитать.

Беляев ещё раз напомнил, что попытается добиться примирения. Я молча кивнул. На этот раз от меня требовалось хотя бы не усугубить положение лишним словом.

Чужие экипажи показались между деревьями. Фёдор выпрямился и замолчал. Пока кучер сворачивал к поляне, я успел согреть ладони дыханием и снова натянуть перчатки. Брат вышел первым и подал мне руку.

Павел Сергеевич Верейский стоял возле дальнего экипажа. Рядом с ним были двое секундантов. Он коротко поклонился, увидев нас, и снова повернулся к одному из сопровождающих. Позавчера Верейский едва не кричал, сегодня по его лицу было трудно понять, сердится ли он вообще. Я не знал, следовало ли находить в этом какое-то утешение.

В снегу были отмечены барьеры, между ними тянулась вытоптанная полоска снега. У дальней кареты ждал лекарь с саквояжем. Пока Беляев разговаривал с секундантами Верейского, я посмотрел на расстояние между отметками. В гостиной, когда обсуждали условия, оно казалось достаточным. Здесь, на открытом месте, выглядело совсем небольшим.

Ланской ещё раз предложил обсудить примирение. Мы с Верейским отошли на несколько шагов, оставшись у всех на виду. Приблизившись, я заметил на его сапогах подтаявший и снова замёрзший снег. Значит, он ждал здесь уже давно.

– Павел Сергеевич, – сказал я, – о своих вчерашних выражениях сожалею. Напрасно заговорил о вашем пари при посторонних. Прошу принять мои извинения.

– А ружьё? – спросил Верейский.

– Штуцер не продаётся, – вздохнув, ответил я.

– Тогда нам не о чем разговаривать, – отрезал он.

Верейский вернулся к своей карете. Я не стал его задерживать. Спорить дальше было бесполезно, да и меня уже самого все эти порядки доконали, стреляться так стреляться.

Секунданты раскрыли два футляра. Фёдор привёз свою пару, Верейский свою, с более дорогой отделкой. Беляев и Ланской осмотрели оба набора, проверяя замки и стволы. Фёдор стоял рядом, но не вмешивался.

Один из людей Верейского повернул осматриваемый пистолет к утреннему свету, затем посмотрел в нашу сторону.

– Признаться, мы ожидали увидеть капсюльную пару господина Резникова.

– Её сегодня не будет, – ответил Беляев.

– Ваше право, – сказал Ланской. – Однако обе пары следует осмотреть как положено.

Ланской вернул пистолет Фёдора в футляр, затем взял один из пистолетов Верейского. Беляев проверил оба замка и после короткого разговора согласился с его выбором. Остановились на паре Верейского. Фёдор закрыл свой кожаный футляр. На зелёном сукне открытого деревянного футляра остались два пистолета противника.

– Я надеюсь, вы оба понимаете, что после первого выстрела продолжения не будет, – сказал Ланской, обращаясь к дуэлянтам.

– Понимаем, – ответил я.

Верейский коротко кивнул. Судя по тому, как спокойно он слушал секундантов, условия его вполне устраивали.

Пока секунданты еще раз уточняли расстояние, я снял перчатку и снова натянул её. Пальцы зябли, а держать пистолет голой рукой казалось удобнее. Если Верейский останется на месте, можно выстрелить раньше. Если двинется навстречу, расстояние сократится. Я перебрал оба варианта, но так и не решил, какой окажется хуже.

Фёдор подошёл ко мне, когда секунданты занялись заряжанием выбранной пары.

– Роман.

– Что?

Он взглянул в сторону Верейского, потом снова на меня. Брату, который умел разговаривать даже во время собственных неприятностей, на этот раз было нечего добавить.

– Да ничего. Только не спеши стрелять, пока сам не решишь.

– Постараюсь.

Фёдор крепко пожал мне руку. Я ощутил под перчаткой его пальцы, тоже холодные, но лишь когда он отошёл, заметил, что задержал дыхание.

Секундант откинул крышку деревянного футляра, взяв один за ствол, он протянул его мне рукоятью вперёд.

– Условия вы знайте, господа. По команде начинаете движение. Можете идти до барьера или стрелять с места. Переступать отметку запрещено. Всё понятно?

Я кивнул, проверяя, удобно ли лёг пистолет в руку. Напротив, возле своей отметки, стоял человек, которому очень хотелось меня убить. Он смотрел исподлобья, не обращая внимания на секунданта, то и дело шевелил губами. Надеюсь, молился, хотя, зная, из-за чего мы здесь оказались, скорее ругался.

Нам в последний раз предложили примириться. Противник дёрнул головой, шумно фыркнул, после чего секундант повернулся ко мне.

– Нет, – сказал я.

Он отошёл, оставляя нас друг против друга.

– Сходитесь!

Я двинулся вперёд, стараясь не поскользнуться. Человек напротив остался на месте. Сделав третий шаг, я поднял руку и увидел направленный мне в грудь ствол.

На полке пистолета Верейского вспыхнула затравка.

Я уже нажал на спуск, когда перед лицом развернулось облако порохового дыма.

Отдача толкнула ладонь, удар отозвался в запястье.

Почти в ту же секунду по бедру словно хлестнули раскалённым прутом. Нога подломилась раньше, чем я успел понять, что попали именно в меня.

Я попытался удержаться на ногах, но подошва поехала по утоптанному снегу. Колено ударилось о землю, затем я повалился набок и сильно приложился плечом. Холод прошёл сквозь одежду почти сразу, а боль в ноге, наоборот, становилась горячее.

Я лежал, хватая воздух. От удара перехватило дыхание, перед глазами на мгновение потемнело. Попробовал согнуть ногу и сразу пожалел. Белье под штаниной быстро намокало, но сколько там крови, я пока не видел.

– Господа, оружие вниз! – кричал кто-то за дымом.

Я разжал руку. Пистолет выскользнул из пальцев и лёг в снег рядом. За пороховым дымом кто-то бежал, слышался стук сапог и голос Фёдора. Я открыл рот, собираясь ответить брату, но тут раздался чужой крик. Он начался высоко, почти без слов, а затем сорвался в хрип. Кричал Верейский.

Когда дым поредел, я увидел Верейского возле дальней отметки. Он лежал на боку и прижимал руку к груди. По рукаву расползалось тёмное пятно, кровь уже капала на снег. Один секундант наклонился к нему, другой звал лекаря. Я попробовал разглядеть рану, но Верейский снова закричал, тогда я отвернулся.

– Роман! – Фёдор опустился передо мной на колено. – Куда попало?

– В ногу. Помоги встать.

Фёдор обнял меня под плечо. Я попытался опереться на раненую ногу, но боль сразу заставила согнуться. Видимо, двигать ею я всё-таки мог. Это было лучше полного онемения, хотя пока слабо утешало.

– Не геройствуй, – сказал брат. – Обопрись на меня.

Лекарь прошёл мимо нас к Верейскому. Как раз в тот момент кто-то взялся за его рукав, противник закричал снова. Фёдор придержал меня крепче. Я смотрел на лекаря и думал, что он даже не остановился возле меня. Значит, там всё действительно было гораздо хуже.

Беляев помог довести меня до кареты. Каждый шаг отдавался в бедре, поэтому я всё сильнее опирался на плечо брата, хотя совсем недавно отказался от его руки, выходя из экипажа. Меня усадили на низкую подножку, подложив под что-то мягкое под спину. Фёдор разрезал ткань возле раны и прижал к ней чистое полотно. Только увидев кровь на его пальцах, я понял, почему бедро стало таким мокрым.

– Крепче, – сказал я сквозь зубы.

– Я и так держу.

– Значит, держи ещё крепче.

Возле другой кареты лекарь и секунданты пытались устроить Верейского так, чтобы не тревожить раненую руку. Он уже не кричал, только иногда резко втягивал воздух сквозь зубы. Когда дверца захлопнулась, экипаж тронулся. Ланской поехал с ним. Второй секундант остался, чтобы вместе с Беляевым уладить то, что обычно следовало уладить до появления полиции.

Лекарь подошёл ко мне лишь после отъезда Верейского. Он снял наскоро наложенную повязку. На морозе кожа вокруг раны уже потеряла чувствительность, зато прикосновение к повреждённому месту оказалось настолько болезненным, что я судорожно схватился за край подножки.

– По касательной, – сказал он. – Пуля прошла вдоль бедра. Сейчас перевяжем, а дальше поберегите ногу.

– Значит, ходить буду?

– Будете. Только рану не тревожьте. Сегодня лучше вовсе не вставать без необходимости.

Фёдор выдохнул и опустил плечи. Он старательно держался с того мгновения, как подошёл ко мне на снегу, но теперь лицо его на секунду стало совсем другим. Я отвернулся, чтобы не смущать его.

– А Верейский? – спросил я.

– Его увезли к хирургу. У вашего противника рана куда серьёзнее. Пуля раздробила кости руки. Пока сказать большего не могу.

– Я ему в руку попал?

– Судя по тому, что видел, да. Причём очень неудачно для него, – подтвердил лекарь.

Я помнил, как поднял пистолет и нажал на спуск, но не мог восстановить сам миг попадания. Там были вспышка, дым, удар в ладонь, а затем уже моя собственная боль. Сколько ни пытайся восстановить траекторию по памяти, положение руки Верейского от этого не изменится.

Лекарь закончил перевязку и показал Фёдору, как уложить ногу. Беляев тем временем поговорил со вторым секундантом Верейского и лишь после этого подошёл к нам.

– Дело окончено. Продолжения не будет. Мы согласовали и то, что говорить о случившемся, если начнут расспрашивать.

– И что же?

– Несчастный случай на охоте. Секунданты Верейского подтвердят. Никому из нас не нужно полицейское разбирательство.

– Охота, – повторил Фёдор. – На кого же мы охотились?

– Фёдор, – сказал я, – прошу тебя, хоть сейчас не придумывай подробностей.

– Вот именно, – поддержал Беляев. – Чем меньше подробностей, тем лучше. Повреждение руки господина Верейского и ваше ранение будут объяснены несчастным обращением с оружием. Остальное оставьте мне и Ланскому.

– Как скажете, – ответил я. – А до дома, надеюсь, вы нам всё-таки позволите доехать.

Фёдор помог мне забраться в карету и устроил раненую ногу на свёрнутом плаще. Дорога домой прошла почти в полном молчании. С каждым толчком кареты повязка неприятно тянула бедро, я старался не менять положения.

К вечеру мы уже сидели дома в гостиной. Меня устроили возле камина с подушкой под раненой ногой. Лекарь остался проверить повязку, Беляев заехал после своих дел, так что за столом нас оказалось четверо. Фёдор разлил вино. Я взял бокал, чувствуя, как в ногу всё ещё отдаётся утренний выстрел.

– Удачно всё-таки вы выбрали кремнёвые пистолеты, Роман Андреевич, – заметил Беляев. – Очень удачно.

Мы говорили о пустяках, которых после такого дня хватало ненадолго. Затем из прихожей донеслись шаги, слуга сообщил о приезде Ланского.

Ланской вошёл ещё в дорожной одежде. Он выглядел усталым, а под глазами лежали тёмные тени. Я поставил бокал прежде, чем он успел заговорить. Было понятно, что ради добрых вестей он не стал бы приезжать в такой час.

– Что с Верейским? – спросил первым Беляев.

Ланской снял перчатки, но садиться не стал. Некоторое время он смотрел на лекаря, словно не знал, с чего начать.

– Его оперировали. Врачи пытались сохранить руку, однако рана оказалась слишком тяжёлой. Пришлось ампутировать.

Фёдор опустил бокал на стол так осторожно, будто даже громкий стук мог сделать услышанное окончательным.

– Всю руку? – спросил он.

– Руку, – повторил Ланской. – Насколько высоко, я сейчас обсуждать не стану. Он жив, это пока единственное хорошее известие.

Утром Верейский стоял напротив меня с пистолетом. Теперь ему предстояло жить без руки. Я посмотрел на свою перевязанную ногу. Ещё час назад жалел себя за эту рану, а теперь она казалась почти полным пустяком.

– Передайте ему, что я сожалею о случившемся, – сказал я.

Ланской посмотрел на меня и кивнул.

– Передам. И ещё. О нашем утреннем соглашении никто не забыл. При посторонних всё произошло на охоте.

– Мы понимаем, – сказал Беляев.

Ланской попрощался и ушёл. Слышно было, как в прихожей слуга открыл дверь, как снаружи скрипнул снег под колёсами отъезжающей кареты. Мы ещё сидели молча. Фёдор потянулся за бутылкой, а я подумал о словах Софьи, Фортуна и впрямь сегодня улыбнулась именно мне.

Глава 15

Десятка

– Слышал, вы недавно ездили на охоту с господином Верейским?

Майор Зубцов произнёс это, когда я ещё только устраивался за столом. Прямо за его спиной на стене я заметил картину. На постели лежала женщина в белом платье, запрокинув голову и свесив руку почти до пола. На её груди сидело уродливое существо с неприятной ухмылкой, а из-за тяжёлого полога выглядывала лошадиная морда.

Мы договорились встретиться в Демутовом трактире, неподалёку от Большой Конюшенной. Он уже успел заказать вино, судя по первому вопросу, сейчас детали так называемой охоты интересовали его куда сильнее, чем наше дело. Мне было не очень-то удобно разговаривать на эту тему уже в который раз. Я бы сказал даже, что мне изрядно надоело, потому что после Нового года мне уже несколько раз задавали этот вопрос совершенно посторонние люди.

– Петербург удивительное место, Андрей Павлович. Здесь даже в собственных мыслях ничего не утаишь…

– Верно подмечено, Роман! Но позвольте всё-таки полюбопытствовать, на кого вы охотились? Одни уверяют, что на кабана, а другие, что чуть ли не на медведя. Я теперь затрудняюсь понять, кому же всё-таки верить, – глаза у Зубцова явно смеются.

– Если верить всем рассказам, мы с Верейским охотились вообще в Африке.

– Ха-ха-ха! Стало быть, ни кабан, ни медведь?

– Больше всего мне хотелось бы познакомиться с человеком, который придумал медведя. А на кого мы всё-таки ездили, пожалуй, оставлю в тайне. Иначе лишу половину Петербурга приятного занятия.

Зубцов рассмеялся и охотничьих вопросов больше не задавал.

– Оставим эти рассказы любителям пересказывать чужие приключения. О делах мы ещё поговорим, а прежде предлагаю пообедать. С утра ничего толком не ел, и до вечера терпеть не намерен.

Заказали уху, кролика из печи и пирог с грибами. Говорили много о Петербурге и о его гатчинской службе.

К оружию вернулись, когда со стола убрали тарелки.

– После нашего загородного собрания у Дубровина я вернулся в Гатчину и рассказал, что сумел произвести восемь выстрелов за минуту. И знаете, что? Не поверила ни одна живая душа! Даже те, кто вежливо кивал, явно считали, что я спутал минуты или выстрелы. Представляете, Роман Андреевич? Мне самому довелось стрелять, а слушали меня так, будто я сочинил историю за бокалом вина. И вот что я решил. В следующий раз я хотел бы привезти не рассказ, а поставить их перед фактом и лишь назначить дату. Поэтому предлагаю вам изготовить, скажем, с десяток штуцеров. А затем мы с вами лично их испытаем так, чтобы оба понимали, на что способны ваши ружья после долгой стрельбы, а не только на глазах у восторженных гостей, – услышал я предложение

Я согласился, но срока не назвал. Новый станок я ещё доводил и не успел проверить на настоящих деталях. Сначала хотел закончить эту работу, а уже потом обещать Зубцову готовую десятку.

– Я выделю на испытания столько дней, сколько смогу. Хочу собственными руками проверить каждый штуцер. Если в Гатчине найдётся человек, который усомнится в вашей системе, я должен знать, где он прав, а где просто не верит собственным глазам, – предложил Зубцов.

– Тогда запасайтесь временем и порохом, ну и терпением, Андрей Павлович. Мы израсходуем немало и того и другого, – пообещал я ему.

Майор заплатил за обед. Я обещал сообщить запиской, когда всё будет готово.

Первым делом я пересчитал калибр. Восьмилинейный штуцер хорошо показал себя у Дубровина, но я не собирался бездумно повторять его размеры. Большой калибр в своё время имел смысл. Тяжёлая свинцовая пуля сохраняла поражающее действие даже при сравнительно невысокой скорости, а армия привыкла к гладкоствольным ружьям с крупным каналом и пулей меньшего диаметра, которую можно было забить с дула даже после нескольких залпов. Но я делал нарезное казнозарядное оружие для егерей, а не ещё одно пехотное ружьё. Для него имели значение и вес боезапаса, и отдача, и цена каждой пули, и удобство стрелка. В Северной Америке охотники давно пользовались нарезными винтовками меньшего калибра. Меньше свинца на пулю, легче запас в дороге. Я помнил и то, как позже уменьшатся армейские калибры с развитием пуль, патронов и пороха. Но мне предстояло работать с чёрным порохом и круглой пулей, поэтому одного уменьшения диаметра для хорошего оружия было мало. Поэтому выбрал пять линий и сравнил оба варианта, диаметр канала уменьшался с двадцати целых и тридцати двух сотых миллиметра до двенадцати целых и семи десятых миллиметра. Круглая свинцовая пуля при таком переходе теряла почти три четверти массы, около пятидесяти граммов против двенадцати. На тысяче выстрелов я экономил почти тридцать восемь килограммов свинца, который прежде закупал бы и перевозил.

Со стволом всё было сложнее. Я пересмотрел наружные размеры, толщину стенок, длину ствола и ложу, затем пересчитал массу и оценил, как изменятся отдача, поведение пули и удобство прицеливания. На стали и дереве экономил куда скромнее, чем на свинце, а первую десятку новая оснастка и вовсе делала дороже. Зато хорошо облегчённый штуцер обещал быть гораздо удобнее для стрелка. И для постоянного ношения, и для самой стрельбы.

Большую часть января я провёл над станком. Берд отлил на Матисовом острове заказанную станину. Я внимательно осмотрел чугун на предмет раковин, затем занялся направляющими, подачей суппорта и перекосами. Отливка оказалась годной, к концу месяца я уже работал на новом станке, хотя ещё не закончил его доводку.

Старый расточной станок я тоже не останавливал. На новом инструмент двигался ровнее, на первых заготовках я уже видел, насколько точнее повторяются размеры. Но до оборудования моей прежней жизни обоим было далеко. Казённые блоки выглядели почти одинаково, а двигались по-разному, один свободно, другой с заметным усилием. Я снова брался за напильник и злился, ведь именно от подобной ручной возни пытался избавиться, когда затеял модернизацию.

Первые три штуцера я собрал и испытал по очереди, затем переставил между ними несколько деталей. Часть села без подгонки, остальные довёл вручную. Полной взаимозаменяемости я ещё не добился, но уже понимал, что менять в оснастке дальше. Каждому готовому штуцеру присваивал номер и записывал результаты проверки, пятый собрал заметно быстрее первого.

Зубцов несколько раз наведывался узнать о готовности партии. Я переносил срок снова и снова, сперва меня не устраивало качество деталей, затем при контрольной стрельбе обнаружилась новая неприятность. Майор не устраивал сцен, но его визиты действовали на нервы сильнее любых упрёков. Но он хоть видел, что я работаю все время.

Главная проблема снова обнаружилась у казны. На третьем штуцере первые выстрелы прошли чисто, а после продолжительной серии возле соединения появился след нагара. Я закрепил оружие на испытательной стойке и повторил проверку с безопасного расстояния. Из-под блока выбросило короткую боковую вспышку. Точно такую же опасность я считал устранённой на первом образце.

Разобрав механизм, я увидел, что само уплотнение не разрушилось, но нагрев и загрязнение изменили его работу. Незначительные различия деталей, незаметные на холодном ружье, после нескольких десятков выстрелов начинали сказываться. На одном штуцере пламя появилось только после длительной серии, на другом раньше, остальные пока держались. Если бы я объявил первый опыт окончательной победой, сейчас перед Зубцовым стояли бы десять потенциально опасных ружей.

Я исправлял узлы по одному и вновь отправлял их на стойку. Когда шестой штуцер опять дал слабую утечку, попросил Фёдора достать пять плотных кожаных масок и пять пар перчаток. Объяснил, что маски должны позволять прицеливаться и одновременно прикрывать щёки, а в перчатках я хочу свободно обращаться с капсюлями. Брат с юмором поинтересовался, не собираюсь ли я открывать тайное общество оружейников.

– Нет. Пока лишь хочу, чтобы его основатель сохранил свое лицо.

– Пожалуй, разумная цель. Только маски делать красивыми? – не смог не спросить брат про самое главное.

– Удобными, Фёдор. Достаточно, если в них можно прицелиться. Красота тут не самое главное.

Через несколько дней Фёдор привёз заказ. Я попробовал прицелиться в маске и поставить капсюль в перчатках, затем попросил немного подправить защиту. Одна из масок вскоре получила чёрную отметину, во время очередной проверки горячая струя ударила сбоку, прямо по коже возле скулы. В другой раз частицы пороха попали на перчатку. Я не собирался испытывать пределы собственной удачи, поэтому с неисправными экземплярами снова работал только со стойки.

Я довёл уплотнения на всей десятке и ещё раз проверил каждый штуцер после длинной серии, остывания и чистки. Опасная боковая вспышка больше не повторялась. Слабые следы газов у казны всё ещё появлялись, поэтому совершенно герметичной систему я не называл. Теперь хотел проверить вместе с Зубцовым, как она выдержит продолжительную стрельбу.

Десятый штуцер я закончил без особой радости. За последние недели несколько раз уже считал, что работа близка к завершению, а потом снова находил слабое место. Но наконец передо мной стояли десять пятилинейных ружей, каждое с номером, проверками и принадлежностями. Я отправил Зубцову записку, а с Фёдором привёл в порядок старую площадку за мануфактурой, земляной вал, мишени и стойки. Майор ответил на следующий день, обещав приехать.

Зубцов приехал утром, объяснив, что остановился в гостинице не на один день. Я разложил перед ним всю десятку. Майор взял первый штуцер, затем третий, несколько раз приложил к плечу, открыл казну и присмотрелся к стволу.

– Итак… Что-то изменилось. Подождите, ничего не говорите, позвольте мне самому!

Он повернул штуцер, присмотрелся к стволу и заглянул в дуло.

– Калибр. Вы уменьшили калибр! Сколько теперь?

– Пять линий вместо восьми.

– Пять… Любопытно. И ствол, вижу, сделали тоньше. Сам штуцер стал легче, свинца на пулю уходит меньше. Скажите, Роман, вы уже подсчитали?

– Пока эти десять штуцеров обходятся мне даже дороже прежнего образца. Слишком много ручной работы, да и на новые станки я порядком потратился. Но при налаженном производстве рассчитываю снизить себестоимость самого штуцера примерно на десятую часть, а боеприпасов, по предварительным расчётам, ровно на треть от прежней цены.

Зубцов ещё раз заглянул в ствол.

– Десятая часть на самом оружии и почти треть на боеприпасах… При большом заказе разница получится весьма существенная, – задумался сразу же он.

– Если сумею наладить производство в нужных объёмах, – уточнил я.

– Полагаю, с этим вы разберётесь. Меня больше интересует другое. Насколько уменьшение калибра сказалось на его меткости? И убойной силе?

– Пристрелку я уже провёл, Андрей Павлович. На наших дистанциях кучность меня устроила. Мишени и записи сохранил, покажу. Но вы ведь приехали проверять не только мои записи.

– Именно. Начнём с нового штуцера, а затем сравним с прежним.

Потом Зубцов заметил маски. Одну поднял за ремешки, повернул к свету и с таким видом осмотрел прорези, словно ему предлагали выступить на маскараде.

– Неужели всё настолько опасно?

– Вначале некоторые штуцеры травили у казны, я переделал уплотнения. Сейчас опасных вспышек уже нет, но рисковать лишний раз я не хочу. Одна из масок меня уже выручила.

Я показал обожжённый участок кожи. Майор посерьёзнел.

– Тогда надевайте. Только надеюсь, что в Гатчину нам их везти не придётся. После моей истории о восьми выстрелах за минуту там и без масок достаточно людей, готовых усомниться в моём здравом рассудке.

Маски, перчатки, капсюли, штуцеры. Я разложил всё у стоек и вышел с майором к валу. Результаты каждого ружья записывал отдельно.

Для начала пристреляли всю десятку. Я поставил щиты на ближней линии, Зубцов взял первый штуцер. Грохнул выстрел, у казны мелькнул дым, пуля пробила доску. Следом ещё один. Я отмечал пробоины углём, майор заряжал снова, и скоро на щите появилась первая группа. Потом мы поменялись местами. Я стрелял, он смотрел, где ложатся пули, и заносил результаты рядом с номером штуцера.

Когда перешли к следующим экземплярам, я начал различать их не по отделке, а по работе затвора. Четвёртый после длинной серии закрывался туже. Я дал ему остыть, проверил снова и отметил разницу. На восьмом после нагрева быстрее нарастал нагар, однако боковой вспышки не появилось. Мы снимали щиты, ставили свежие, переносили их дальше в пределах безопасной части двора. На новом расстоянии группы закономерно расходились шире. Зубцов уже без подсказки менял ружья, чтобы сравнить поведение каждого, а я проверял, сохраняются ли замеченные отличия после чистки и смены стрелка.

За дальностью я не гнался. За земляным валом начинался город, и превращать испытания в опасность для соседей я не собирался. Для стрельбы на больших расстояниях нам позже понадобится другое место.

На скоростных сериях Зубцов заметно оживился. После восьми выстрелов у Дубровина он явно собирался добиться большего. Несколько раз повторил прежний результат, однажды сумел сделать даже девять выстрелов, но последний выстрел ушёл далеко от намеченного круга.

Стреляли так долго, что к вечеру руки уже едва слушались. Я ловил себя на том, что тянусь к следующему штуцеру, хотя хотелось просто поставить его и отойти от верстака. За ужином мы с Фёдором и Зубцовым наконец отложили работу. Посидели вместе, выпили вина. Наутро снова вернулись к испытаниям.

Однако утром пошёл мокрый снег, а к полудню он сменился мелким дождём. Снег во дворе раскис, мишени темнели от влаги, по дороге к валу легко было набрать грязи на сапоги. Мы с Зубцовым только переглянулись. Такой погоды для сравнения систем нарочно не закажешь.

Сначала продолжили стрелять из новых штуцеров. Я протёр намокший казённый блок, поставил капсюль и нажал на спуск. Выстрел раскатился по двору, дым пополз вдоль вала. Зубцов уже заряжал следующий. Мокрая кожа липла к ладоням, под одеждой после нескольких серий выступил пот, а сапоги вязли в подтаявшем снегу. Мы сменяли ружья, осматривали соединения, возвращались к мишеням. Капсюли и бумажные патроны держали закрытыми, не подставляя дождю. Казённые механизмы продолжали работать.

Потом ради сравнения взяли обычное кремнёвое ружьё. Сначала оно выстрелило, но уже следующая попытка кончилась одной вспышкой на полке. Я проверил затравку, вытер влагу, повторил. Ещё одна осечка. На этот раз кремень дал искры, а сырой порох на полке даже не вспыхнул. Я снова занялся затравкой, пока дождь продолжал сыпать прямо на руки. Зубцов посмотрел на наши мокрые ладони, на кремнёвое ружьё и молча потянулся к капсюльной переделке.

Капсюльная дульнозарядная переделка стреляла увереннее. Один капсюль оказался негодным, зато открытая полка больше не мешала воспламенению заряда. Но заряжал я всё ещё с дула, проталкивая пулю шомполом через загрязнённые нарезы. С новым штуцером я открывал казну, вкладывал патрон и снова стрелял. Разница ощущалась без всяких объяснений, пока рядом кашлял, вспыхивал и замолкал кремнёвый замок.

Зубцов взял ещё несколько новых штуцеров подряд. Вода стекала с перчаток, на щитах проступали свежие пробоины, дым смешивался с холодной моросью. Один выстрел не состоялся из-за плохо севшего капсюля. Я заменил его, и ружьё снова сработало. За весь дождливый день мы не увидели ни одного опасного бокового выброса газов.

Зубцов отложил очередной штуцер.

– Признаюсь, сегодня я получил гораздо больше удовольствия, чем намеревался. Но если завтра вы предложите стрелять стоя по пояс в Неве, мы поссоримся, – с явным удовлетворением сказал он.

На следующее утро я переставил щиты и обозначил несколько мест, с которых можно было безопасно стрелять в сторону вала. До сих пор мы главным образом стояли перед мишенями. Теперь я хотел проверить штуцер в движении, после перемены позиции, с колена и из-за укрытия. Такие условия лучше показывали, где новое заряжание помогает стрелку, а где сам механизм ему мешает.

– Вы хотите обучить меня? Военные уже несколько лет занимаются подобными вещами. Хотя с вашей скорострельностью упражнение и впрямь становится куда интереснее, – удивился майор.

– В вашей выучке я нисколько не сомневаюсь, Андрей Павлович. Мне интересно другое, где удобная за столом казна окажется неудобной, когда стрелок опускается на колено, прячется за деревом или пытается быстрее переменить позицию. Я делал её для таких людей, как вы, а не для самого себя перед верстаком.

– Вот это разговор. Только тогда уж стрелять будем оба. Мне хочется увидеть, насколько собственные ружья мешают вам.

Первую последовательность майор прошёл лучше меня. Он опускался на колено, быстро вставал, переносил оружие к другому укрытию и не терял времени на поиск удобного положения приклада. Я действовал осторожнее, но на втором переходе замешкался с казной, а Зубцов, разумеется, не упустил случая это заметить. Заодно я обнаружил, что принадлежности, которые легко доставал с открытого стола, в движении оказывались не под рукой, а приклад одного экземпляра цеплялся за одежду.

Затем попробовали стрелять во время медленного движения. Мы заранее проверили направление и ограничили упражнение размеченным участком двора. На ходу меткость падала у обоих, майор лучше сохранял ровный шаг, я же слишком много внимания уделял самому механизму. Промахов хватало, но после смены позиции мы успевали возобновлять огонь заметно быстрее, чем с дульнозарядным ружьём. Для подвижного стрелка это имело куда больше значения, чем красивая группа пробоин на неподвижном щите.