Текст книги "Оружейникъ. 1794 (СИ)"

Автор книги: Григорий Ясинский

Соавторы: Иннокентий Белов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Дубровин сперва расспросил меня о взводе и перезаряжании, затем взял пистолет обеими руками и вышел к щиту. Он долго осматривал оружие, потом поднял его и прицелился. Я уже решил, что полковник собирается простоять так до темноты, но он наконец выстрелил, дождался, пока дым рассеется, и лишь мельком взглянул на попадание возле центра. Гораздо дольше рассматривал замок.

– Живо срабатывает, – произнёс он. – Даже непривычно. Сколько вы из него уже отстреляли?

Я назвал число испытательных выстрелов, рассказал, что капсюли проверяли из разных партий. Дубровин спросил про нагар и чистку. Оболенский принялся рассуждать, сколько ему самому потребуется выстрелов, чтобы перестать тянуться к привычной затравочной полке. На эти вопросы отвечать было проще, чем на похвалы отделке. Люди хотя бы спрашивали о том, с чем потом придётся иметь дело.

Следом стреляли Зорин и Оболенский. Капитан во время перезаряжания на мгновение потянулся к привычному месту затравки и сам над собой рассмеялся. Ланской стрелять отказался, у него замёрзли пальцы, зато попросил осмотреть пистолет. Мельников не подходил к щитам. Его больше интересовало, где покупатели станут доставать капсюли.

– А когда запас закончится, опять ехать к вам? – спросил Зорин.

– В футляре будет достаточно капсюлей, чтобы вы не вспоминали о нас после каждого выстрела. Надеюсь, господа, вы ведь не собираетесь стреляться каждый день?

Зорин рассмеялся первым. Ладыгин заметил, что за всех присутствующих поручиться не возьмётся. Я добавил, что новые капсюли можно будет заказать у Резниковых, когда потребуется.

Оболенский ещё раз попросил показать замок. Рядом остановился Ланской, которому, кажется, хотелось понять всё сразу, не слушая подробностей.

– А кто же мастер, придумавший такую вещь? – спросил он меня с заметным недоверием. – Неужели вы переманили кого-то из англичан?

После последних суток разговоры об английских оружейниках особого удовольствия мне не доставляли. К тому же Софья и Фёдор уже не раз давали понять, как здесь смотрят на дворянина, который лично проводит дни у верстака. Распространяться об этом я не собирался.

– Технология новых выстрелов принадлежит Резниковым, – расплывчато ответил я.

Глава 9

Продано!

Ланской подождал продолжения, но я уже передал пистолет Дубровину. Тот осторожно проверял спуск. Имя мастера, судя по всему, занимало его куда меньше.

Мезенцев так и не вышел к мишеням. Он держался подле полковника, следил, как разные люди берут оружие, и задавал вопросы, до меня не долетавшие. Когда Дубровин ответил ему вполголоса, я невольно обернулся, но Мезенцев уже смотрел в сторону дома.

Когда гости направились назад, Софья задержалась со мной у стола. Слуга собирал принадлежности для стрельбы, остальные уже шли к садовой калитке.

– Ну, что? – спросила она.

– Думаю, главное достоинство системы мы показали. И отделку оценили, и то, как пистолет лежит в руке. Кажется, гостям понравилось, – осторожно ответил я.

– А вам?

– После вчерашней ночи светские разговоры даются мне труднее, чем стрельба. – ответил ей.

– Не беспокойтесь, Роман. Улыбаться за вас сегодня буду я.

В доме я убедился, что оба пистолета разряжены, и тогда дал их гостям для осмотра. Ланской спорил с Зориным, какой пистолет удобнее, привычный кремнёвый или новый. Зорин уже доказывал своё с такой горячностью, что дело явно было не только в оружии. Я вмешиваться не стал.

К обеду разговоры перекинулись на то, что станут рассказывать о новой паре в Петербурге. Ладыгин предсказывал толпы внезапных знатоков капсюльного замка, а Ланской обещал первым объяснить им устройство, желательно не заглядывая внутрь.

За столом Мезенцев сел рядом со мной. Сначала разговор касался еды, дороги и всё той же Польши. Когда Козырев в очередной раз посетовал на зимние квартиры, Мезенцев спросил меня, что я думаю о судьбе польского короля.

– Мне кажется, теперь от самого короля мало что зависит, – ответил я и вспомнил когда-то прочитанное. – Мятежники заставили его копать окопы вместе с собой, распевая при нем французские песни про казнь короля.

– Вряд ли кто-то поставит такое ему в укор, – заметил Мезенцев.

– Верно. Но ему-то от этого не легче, – ответил я.

Мельников услышал последние слова и возразил, что Станислав Август ещё может сохранить престол. Ланской тут же предсказал обратное. Пока они спорили, Мезенцев спокойно налил себе вина и больше к разговору не возвращался. Я снова вспомнил взгляд Софьи. Пожалуй, она имела в виду именно его.

В библиотеке стулья расставили полукругом перед столом с футляром. Я сел сбоку, отсюда видел и Софью, и руки людей, которые собирались поднимать цену. После хорошего обеда меня страшно клонило в сон. Ланской первым придвинул кресло поближе к столу. За ним потянулись остальные, и сон как-то сразу отступил.

– Господа, все вы видели эту пару и могли испытать её, – сказала Софья. – Сегодня она существует в единственном экземпляре, другой такой мы предложить больше не можем. Поэтому торг начнём с пятисот рублей.

Ланской поднял руку прежде, чем она закончила.

– Семьсот.

– Восемьсот, – добавил Зорин.

– Тысяча, – сказал Ладыгин.

Семьсот, восемьсот, тысяча – три ставки прозвучали одна за другой. Ещё недавно я думал, чем расплачиваться за металл, а теперь прикидывал, хватит ли тысячи на нужный инструмент и сколько придётся отложить на переделку станка. Софья тем временем спокойно повернулась к следующему гостю.

На тысяче двухстах вышел Ратманов. Он сообщил соседу, что приехал покупать оружие, а платить за чужое упрямство не намерен. Козырев проторговался чуть дольше. Мельников ставки не сделал ни разу, сидел, наблюдал и время от времени переглядывался с Мезенцевым.

Вскоре спорили главным образом Зорин с Ладыгиным, но Ланской то и дело вмешивался, не желая отдавать им всё внимание. Оба соперника всё реже смотрели на оружие и всё чаще друг на друга. Похоже, уйти с пустыми руками при таком обществе становилось неприятнее, чем расстаться с деньгами. Я вспомнил слова Софьи об их соперничестве. Теперь было понятно, почему она улыбалась, рассказывая о них.

– Две тысячи, – сказал Зорин.

– Две тысячи сто, – ответил Ладыгин.

– Пётр Сергеевич, вы покупаете пару или решили разорить Зорина? – осведомился Ланской.

– Если сами хотите купить, граф, называйте цену. Если нет, не мешайте нашему торгу, – сварливо заметил Ладыгин.

– Две тысячи сто пятьдесят, – немедленно отозвался Ланской.

За спиной у него рассмеялись. Зорин назвал две тысячи двести. Ладыгин подождал, пока стихнут шутки, но его опередил Оболенский.

– Две тысячи триста.

Капитан покраснел под взглядами старших, но не отступил. Дубровин наклонился к нему и что-то сказал. После этого Оболенский уже не торговался. По лицу капитана трудно было понять, то ли полковник отговорил его, то ли напомнил о деньгах, которых тот не мог тратить.

Софья выдерживала паузу после каждой ставки. Время от времени она смотрела на меня, и на её лице держалась осторожная, почти довольная улыбка. Иногда пауза затягивалась так, что, казалось, никто больше не поднимет цену. Потом Ладыгин шевелился в кресле или Зорин начинал постукивать пальцем по подлокотнику, и тут же следовала новая сотня. Я наблюдал за этой борьбой уже с большим интересом, чем за подсчётом денег.

После двух тысяч пятисот смех стих. Зорин сидел прямо, не отрываясь от Ладыгина, а тот наклонился вперёд, положив локти на колени. Теперь оба внимательно слушали каждую сотню.

– Две тысячи шестьсот, – произнёс Зорин.

Софья повторила сумму. Кто-то передвинул кресло. Из заднего ряда громко попросили вина, и слуга поспешил к дверям.

– Две тысячи семьсот, – сказал Ладыгин.

– Две тысячи восемьсот, – ответил Зорин.

На двух тысячах восьмистах я вспомнил Арсеньева. Он заплатил за первую пару триста рублей, а после её исчезновения ещё считал нужным извиняться перед нами. Софья очень верно все рассчитала, что прежняя цена обязательно испортит сегодняшний торг. Я посмотрел на неё, но она следила за Ладыгиным, не замечая моего взгляда.

Ладыгин смотрел только на Зорина. Вяземский, до этого не участвовавший в торге, наклонился к нему.

– Пётр Сергеевич, не платите лишнего из одного упрямства.

– Вы думаете, князь, я считать разучился? – так же сварливо, как Ланскому, ответил тот.

– Напротив. Потому и советую остановиться.

Ладыгин повёл плечом и сел глубже в кресло.

– Нет уж. Две тысячи восемьсот пусть будет только его цена.

Софья уже собиралась спросить, не желает ли кто-нибудь предложить больше, когда Мезенцев, до того не назвавший ни одной суммы, поднял руку.

– Три тысячи.

Ладыгин резко выпрямился. Зорин повернул голову к Мезенцеву, словно только теперь заметил его присутствие. По гостиной прошёл шумок. Мезенцев спокойно поставил бокал на подлокотник.

– Три тысячи сто, – сказал Зорин.

– Три тысячи сто пятьдесят, – отозвался Ладыгин.

Я заметил, как Софья на мгновение прикусила улыбку.

– Три тысячи двести, – произнёс Зорин.

Ладыгин ещё какое-то время смотрел на соперника. Мезенцев не стал ничего добавлять. Наконец Ладыгин откинулся на спинку кресла и развёл руками.

– Берите, Сергей Петрович. Сегодня вы меня убедили.

Софья спросила о других предложениях. Никто не откликнулся. Она назвала победителя, и в библиотеке заговорили разом. Зорин уже улыбался, будто выиграл не пару пистолетов, а давний спор длиною в несколько лет. Ланской немедленно посоветовал Зорину запирать пистолеты от любопытных приятелей. Сам покупатель, едва его поздравили, спросил, сколько получит капсюлей и нельзя ли сделать такую же пару для брата.

– Сделать можно, Сергей Петрович. Но сроков я пока не назову. Такие пары мы изготавливаем штучно и не торопясь, иначе никакой исключительности не останется, – спокойно ответил я, как сейчас надо.

Зорин обернулся к Софье, словно ожидал, что она поправит меня.

– Вот и полюбуйтесь! Ещё не успел получить покупку, а мне уже отказывают в следующей. Это вы научили его так вести торговлю?

– Если бы это была моя наука, Сергей Петрович, вы бы уже оставили задаток, а я думала бы, как исполнить обещанное, – ответила Софья. – Пожалуй, на сегодня нам достаточно одной удачной сделки.

Зорин рассмеялся. Софья разложила бумаги, проверила сумму и показала, где мне расписаться. Имя Зорина, моя подпись, три тысячи двести рублей. В документах всё выглядело куда весомее, чем в выкриках из-за стола. Я задержал взгляд на цифрах. На такие деньги уже можно было всерьёз заняться мастерской.

Когда гости стали собираться домой, повалил густой снег. Прислуга разносила чай и пунш, в соседней гостиной уже играли в карты. Ладыгин сидел напротив Вяземского, словно не было ни проигранного торга, ни обиды на Зорина. Меня тоже звали к столу, но я выбрал место у камина. В тепле вдруг навалилась бессонная ночь.

Пока кучера запрягали лошадей, Ланской уже рассказывал кому-то, как смотрел новый замок. К завтрашнему вечеру у каждого из гостей будет собственная версия нашего показа. Зорин, вероятно, назовёт цену не слишком высокой, а Ланской непременно прибавит к ней что-нибудь своё. Софье теперь оставалось только дождаться, пока все разъедутся по Петербургу с сегодняшней историей.

Мезенцев подошёл, когда я отставлял чашку. За карточным столом громко спорили, кто неправильно сдал карты. У камина нас никто не слушал. Он подождал, пока мимо пройдёт слуга, и сел напротив.

– Поздравляю, Роман Андреевич. Прекрасный получился аукцион. И цена вышла добротная. Хотя, по-моему, пистолеты стоят её в полной мере.

– Благодарю. Ваши три тысячи были полной неожиданностью для меня, – признался я. – Я уже думал, торг сейчас закончится, а вы снова заставили всех взяться за кошельки.

– Софья Александровна умеет представить вещь в лучшем виде. Я хотел убедиться, что на этот раз не преувеличила. Как видите, не зря приехал.

– И всё же за ставку спасибо.

Мезенцев посмотрел на Зорина, который теперь хвастался приобретением перед очередной компанией гостей.

– Они с Ладыгиным сцепились не на шутку. Признаться, я рассчитывал, что ни один не захочет уступить. Хотя когда я назвал три тысячи, на мгновение подумал, что просчитался.

Он отпил вина и снова повернулся ко мне.

– Роман Андреевич, вы ведь не собираетесь ограничиться одними дуэльными пистолетами?

– Уже обдумываю, что делать дальше. Но начать в любом случае стоило с них. Кстати, по совету Софьи Александровны.

– Совет оказался удачным. Знавал я мастеров, делавших превосходные ружья. Покупатель получал своё чудо, увозил домой, а потом не мог даже заменить испорченную пружину без того самого мастера. Одного умельца на всех не хватит.

Я понял, к чему он клонил. Сам я не раз думал о том, что произойдёт с мастерской, если каждый новый замок потребует моей личной подгонки.

– Согласен с вами.

– Понимаете, для целого полка одного вашего согласия мало. Пистолеты меня действительно удивили. Принцип воспламенения необычен, стреляют они прекрасно. Да и внешне всё сделано с большим вкусом. В них даже не сразу замечаешь, насколько сильно изменился замок. Но представьте человека, который отвечает за несколько сотен ружей. Что ему скажет сегодняшний торг и одна удачная пара? – задал он главный вопрос.

– О возможности снабдить полк? Ничего, – ответил я. – Разве что заставит присмотреться к самому принципу.

– Тогда мы с вами, кажется, понимаем друг друга.

Мезенцев говорил спокойно, словно обсуждал с другим хозяином дома ремонт крыши. Я немного придвинул кресло поближе к нему, демонстрируя заинтересованность. Теперь мне было интересно, к чему он ведёт.

– У меня есть знакомые в Военной коллегии. И среди тех, кто занят артиллерийскими и оружейными делами, тоже. Но сейчас, понимаете ли, их не так просто отвлечь. В Польше после подавления восстания забот меньше не стало. Войска надо разместить на зиму, подрядчикам заплатить, с казёнными расчётами разобраться. Даже если бы я привёз туда ваш пистолет, господа наверняка восхитились бы, может, даже сами выстрелили. А потом попросили бы оставить записку и вернулись к бумагам. Или стали бы вспоминать на балах о чудесном оружии, которое видели однажды.

– Для армии важно совсем другое, – продолжил он. – Сколько стоит сотня ружей, где брать капсюли, кто станет чинить оружие после похода. И отчего, собственно, надо менять исправные ружья на новые. С такими вопросами вам непременно придётся столкнуться.

Вопросы были разумные. Я и сам не стал бы покупать партию оружия, не зная, как её обслуживать. Прежде у меня были подходящие станки, нормальный инструмент и люди, которым не приходилось объяснять каждый размер. Здесь всё подобное ещё предстояло устроить.

– У Резниковых есть планы и на длинноствольное оружие, – сказал я. – Штуцер. Причём я хочу попробовать соединить новое воспламенение с заряжанием именно с казённой части. Пока это только замысел, но зато довольно определённый.

Мезенцев отставил бокал.

– Вот это уже любопытно. Только готовое ружьё, Роман Андреевич, говорит убедительнее любых замыслов.

– Я понимаю.

– Не знаю, что из этого выйдет, и никаких гарантий давать вам не стану. Но поверьте, у меня есть выходы на людей куда серьёзнее тех, кто сегодня собрался здесь, – проговорил он.

Он оглянулся на двери. Первые гости уже прощались, и Мезенцев поднялся, поправляя рукав.

– Простите, мне ещё хотелось бы поговорить с Мельниковым.

Я тоже встал и пожал ему руку.

– Когда штуцер будет готов, думаю, мы найдём способ связаться.

– Не сомневаюсь, Роман Андреевич.

Когда Мезенцев отошёл, я устроился удобнее у камина. Всю ночь мы искали похищенный пистолет, утром готовили пару к продаже, потом полдня показывали её чужим людям. Ноги заметно гудели. Я прикрыл глаза, но вместо сна передо мной уже возникали очертания будущего штуцера.

Само устройство я представлял достаточно ясно. Труднее было добиться, чтобы подвижные части казённика пригонялись одинаково на разных экземплярах и не пропускали газы. Наш станок такой точности без переделки не обеспечивал. Придётся начинать именно с самой мастерской – станок, приспособления, люди. Иначе даже удачный образец останется единственным.

Софья отыскала меня перед отъездом. Выглядела она куда бодрее меня. Я потёр лицо, стараясь окончательно проснуться.

– Ну, как прошла беседа? – спросила она. – Вы всё-таки нашли моего молчуна.

– Нашёл. Мезенцев говорил о том, чем могут заинтересоваться люди из Военной коллегии. Я рассказал кое-что о наших планах.

– С ним стоит быть осторожнее, Роман. Он не любит раскрывать свои намерения раньше времени. – предупредила она.

– Я заметил.

– А сегодняшний торг прошёл блестяще. Признаться, даже я не ожидала такой ожесточенной борьбы за последнюю сотню.

– Последних четыреста рублей, – поправил я. – Ваш Мезенцев, похоже, развлёкся не хуже остальных.

– Не называйте его моим. И уж тем более не вздумайте сказать ему это в лицо, – строго предупредила она меня.

Она произнесла последнее совершенно серьёзно, но я всё-таки улыбнулся.

На крыльце уже темнело. Ступени снова занесло снегом, кучер нетерпеливо поглядывал на дорогу. Футляр остался у Зорина, а мы увозили подписанные бумаги и деньги. В карете разговор снова вернулся к мастерской. Мы обсуждали, кого нанимать, что менять в станке и сколько работы придётся отложить ради штуцера. Софья считала затраты, я пытался объяснить, почему одной покупкой инструмента тут не обойтись. К концу дороги мы, кажется, оба устали от цифр.

Дома меня встретили свет и приглушённые голоса из комнаты Фёдора. Я успел застать лекаря, который уже собирался уходить.

Брат лежал на кровати в совершенно несчастном виде. Одна сторона лица распухла, на лбу темнела повязка. При нашем появлении он повернул голову, посмотрел на меня так, словно я лично виноват в его страданиях, и снова угрюмо уставился в потолок.

– Ну, как он? – спросил я у лекаря.

– Ушибы, ссадины, сильное утомление. Ничего, что угрожало бы жизни, не вижу. Ваш брат поправится.

Фёдор вздохнул так тяжело, будто услышал совсем другое заключение.

Лекарь поправил воротник, уже собрался выйти, но задержался у двери.

– И ещё, Роман Андреевич. Должен отметить, ваш брат проявил необычайную храбрость.

Глава 10

Изменения

Чай успел остыть, пока я разбирался с утренними бумагами. Я выпил остаток одним глотком, оставил чашку на столе и полез за ключами. Пора приниматься за работу…

За неделю после аукциона в доме Резниковых переменилось удивительно многое. Теперь приходилось разбираться, кому обещали изготовить оружие, сколько материалов потребуется и какие обещания вообще стоило давать. Полученные за пару Зорина три тысячи двести рублей выглядели внушительной суммой лишь до тех пор, пока мы не разложили перед собой список необходимых дел.

Я взял ключи и направился к лестнице, ведущей под дом. Там было прохладнее, чем наверху, пахло свежими досками, мы успели убрать хлам, починить дверь и привести в порядок помещение, до которого прежде никому не было дела. В доме, где постоянно чего-нибудь не хватает, пустой подвал оказался редким приобретением. Особенно после того, как я распорядился, чтобы сюда больше никто не спускался. На двери висел мой новый замок. С ним я провозился дольше, чем следовало, зато теперь мог не опасаться, что любопытный слуга решит поискать здесь старые подсвечники.

Повернув ключ, я вошёл, заперся изнутри и зажёг лампу. На столе стояли ящики с готовыми капсюлями, рядом лежала книга с записями вчерашней работы. Возле стены стоял небольшой ручной винтовой пресс, купленный после аукциона. За несколько вечеров я успел приспособить его для работы с медными чашечками, теперь прежний прижим можно было оставить в покое.

Первую коробку я пересчитал ещё вчера, но теперь снова высыпал образцы на чистую поверхность и принялся отбирать те, что вызывали сомнения. Один капсюль оказался слегка повреждён, у другого была примята почти незаметная часть кромки. Я отложил их, проверил остальные и сделал отметку напротив номера партии.

Изготовление капсюлей я оставил исключительно за собой. Особенно после истории с Хейлом хотелось иметь хотя бы одну часть производства, которую нельзя унести в кармане вместе с листком чертежей. Да, рассчитывать на полную тайну было глупо, пистолеты уже находились в чужих руках, как и те же капсюли. Значит, европейские мастера, да и вообще любой, кому сильно захочется, рано или поздно разберется с принципом их воспламенения. Но пока у них появятся подходящие материалы, инструменты и опыт, у меня должно возникнуть кое-что ещё.

Я закрыл коробку, сверил количество с расходной книгой и достал из шкафа второй ящик, предназначенный для испытаний. На него за неделю ушло неожиданно много запасов. Две дуэльные пары в месяц не выглядели серьёзной нагрузкой, пока я не подсчитал, сколько капсюлей нужно не только выдать владельцам, но и израсходовать на обязательные проверки. Пресс избавил меня от большей части прежней возни с пустыми чашечками. Брак всё ещё попадался, зато теперь я тратил гораздо меньше времени на их изготовление и мог позволить себе отбирать каждую без спешки. А уж если за пистолетами когда-нибудь последуют ружья, одной этой комнаты и двух моих рук окажется мало. Пока же пускать сюда я никого не собирался и предпринял все возможные усилия.

Когда я поднялся наверх, Аксинья уже забрала чайную посуду. Я вышел во двор, рассчитывая добраться до станка прежде, чем меня кто-нибудь перехватит.

Первый выстрел раздался, когда я проходил мимо угла главного корпуса. За ним последовал второй, а после короткой паузы третий. Я остановился. Голос Фёдора донёсся с той стороны, откуда поднимался сероватый дым, поэтому я сразу свернул за здание к испытательной площадке.

Фёдор стоял у стола с пистолетом в руке. На нём был короткий тёмный кафтан, воротник поднят почти до подбородка. Синяк у виска заметно пожелтел, зато под глазом ещё держалась такая выразительная синева, что маску можно было бы надевать только на здоровую половину лица. Рядом с листами для записей обнаружились бокал и початая бутылка. За последнюю неделю Фёдор успел превратить своё медленное выздоровление в настоящее испытание для меня. Ведь приходил ко мне с самого утра, от скуки вмешивался во все разговоры и даже пытался читать чертежи через плечо. На третий день я отправил его заниматься отстрелом пистолетов. Как выяснилось, у этой затеи имелись недостатки, которые я тогда не предусмотрел.

– Судя по звуку, похороны отменяются, – заметил я, подходя к столу. – А лекарь уверял, что тебе потребуется покой, только с каких это пор в число лечебных процедур входит вино?

– Лекарь советовал не ездить верхом, не пить лишнего и не затевать новых драк. Про стрельбу он ничего не сказал. И, между прочим, я соблюдаю две трети его предписаний, что для меня уже заслуживает несомненной похвалы. А бокал стоит здесь с утра. Не станешь же ты утверждать, что от одного бокала может испортиться пистолет?

– Пистолет – вряд ли. А вот лист, на котором ты записываешь попадания, вполне может стать куда красивее настоящей мишени. Что испытываешь?

– Вот эту прелесть, – Фёдор положил оружие на стол и отступил, давая мне взглянуть. – Игнат вчера закончил спуск, поэтому я взялся проверить, не испортил ли он то, что прежде прекрасно действовало. Хотя рука после той ночи ещё ноет, и я стреляю, кажется, хуже, чем до знакомства с господином Хейлом. Если бы ты позволил мне выбирать лекарство самому, то я бы поправился куда быстрее.

Я осмотрел замок, проверил записи Фёдора на листке и взглянул на мишень. Две пули легли близко, третья ушла заметно в сторону. На листке, однако, все три результата выглядели почти одинаково пристойно. Я ещё раз посмотрел на бокал.

– Третьим выстрелом ты, кажется, решил припугнуть вал. Он-то перед тобой чем провинился? И почему на бумаге у тебя получилось куда лучше? Чем на мишени?

Фёдор покосился на мишень и заметно поморщился.

– Смеяться будешь, когда сам простоишь здесь полчаса. У меня от холода пальцы плохо слушаются, а рука после того проклятого падения всё ещё ноет. А записывал я, между прочим, расстояние до середины мишени на глаз.

Я задержался у мишени, пока ветер не разогнал дым. От этой работы была хотя бы та польза, что Фёдор на несколько часов оставлял меня в покое, хотя достоверность его записей теперь вызывала известные сомнения. Ведь пока я почти каждый вечер засыпал с одной и той же мыслью – пусть он поскорее снова начнёт разъезжать по клубам и проигрывать деньги в карты. Никогда бы не подумал, что стану так ждать его возвращения к прежним привычкам.

– Софья прислала тебе ещё одно письмо, – сообщил брат, когда мы отошли от вала. – Какой-то господин опять спрашивает, нельзя ли получить пару пораньше. Я бы на твоём месте иногда соглашался. Люди предлагают совершенно приличные деньги, не за чем заставлять их столько ждать.

– Прекрасная мысль. Через месяц они начнут предлагать доплату за то, чтобы им уступили ещё месяц. Только потом мы обнаружим, что работаем круглосуточно, но все равно не успеваем, а еще должны пистолеты половине Петербурга, – высказал я свои идеи по такому поводу.

– Мне только интересно, долго ли ты выдержишь, когда очередной князь предложит две тысячи, а Софья положит перед тобой новый счёт, – усмехнулся Федор.

– Посмотрим, – ответил я. – Заранее упираться не стану, брат. Деньги нужны, не спорю, но загонять себя в долги пока не вижу смысла.

Фёдор кивнул в сторону мастерской и пожелал мне приятного общества железных болванов. Сам он собирался вернуться в дом, сменить испачканный кафтан и заняться письмами к приятелям.

В мастерской было тепло. Печь топили с утра, стёкла над верстаками запотели, в воздухе стоял знакомый запах масла и древесины. Архип занимал место у дальнего окна. По обе стороны от него работали Игнат и Егор, два новых мастера, которых мы удачно наняли после торгов. У каждого на столе лежали детали пистолетного замка, а между ними, словно разделительная полоса, стоял ящик с инструментом старика.

Игнат обнаружил меня первым, но вместо приветствия продолжил объяснять Егору, почему тот опять положил не туда его напильник. Разговор, судя по тону, тянулся давно. Егор не ответил ни словом, только поднял инструмент с собственного верстака и показал Игнату его клеймо. Архип, не отрываясь от работы, выразительно стукнул пальцем по столу. Оба немедленно занялись делом.

С Игнатом было просто, он умел работать и любил разговаривать, Егор, напротив, мог провести целый день почти без единого слова. С Архипом они составляли удивительную компанию. Игнат разговаривал за двоих, а командовал здесь человек, которому не требовалось произносить ни звука.

Я остановился у верстака старика. Перед ним лежала тонкая замочная пластина, рядом, под чистым листом бумаги, виднелся край рисунка с украшенной серебром пистолетной рукоятью. Архип поднял глаза, кивнул и придвинул ко мне работу Игната. Я осмотрел поверхность, проверил, как деталь садится в оставленный образец, и вернул её. Старик дождался моего кивка, убрал годное отдельно и достал следующий предмет.

– Бумагу не пачкайте, – попросил я Игната, когда тот потянулся к рисунку рукой, перепачканной маслом. – У нас этих листов пока меньше, чем заказчиков, а Софья Александровна и без того утверждает, будто я держу каталог в мастерской нарочно, чтобы она не могла никому его показать.

– Так ведь госпожа Разумовская забрала книгу ещё вчера, – удивился он. – Это копия. Архип велел оставить, чтобы отделку не перепутать.

– Вот и постарайтесь, чтобы по вашей копии не пришлось делать новую книгу. Я ещё помню, сколько времени мы потратили на рисунки, – весьма строго напомнил я.

Игнат ухмыльнулся, но спорить не стал. Архип между тем перевернул лист чистой стороной кверху и подвинул его подальше от масляного пятна. Вопрос был закрыт без моего участия.

Двадцать четыре пары. Я до сих пор получал некоторое удовольствие, повторяя эту солидную для меня цифру. Не двадцать четыре одинаковых футляра с одним и тем же содержимым, а двадцать четыре совсем различных заказа. Для каждого из которых мы заранее придумали собственный облик: серебро или золото, разную гравировку, дорогую древесину, отделку рукоятей и футляров. Цены начинались с тысячи двухсот рублей и доходили до тысячи восьмисот, если господин желал больше драгоценного металла и работы гравёра.

Каталог мы составили за несколько вечеров, изрядно измучив художника. С покупателями возни оказалось не меньше. После истории с Хейлом мне не хотелось однажды обнаружить наши пистолеты в руках какого-нибудь английского мастера, поэтому продажу иностранцам мы решили негласно ограничить. Разумеется, я не питал лишних иллюзий, при желании пару можно было приобрести и через подставное лицо, достаточно найти подходящего русского господина.

Но если уж нельзя было помешать этому наверняка, то хотя бы облегчать задачу чужим охотникам до наших секретов все равно не стоило.

Софья взялась проверять каждого, кто просил приглашения. Фёдор предложил нескольких офицеров из своего круга и оказался неожиданно полезен в отношении остальных. Брат мог забыть, где оставил вчера собственные перчатки, зато стоило назвать фамилию, как он вспоминал карточные долги, старые ссоры, знакомства и слухи, которые мне самому неоткуда было узнать. Даже сидя дома со своими синяками, он умудрялся оставаться в курсе всех петербургских новостей. Тем более его навещали многочисленные друзья и знакомые, которым было интересно послушать его рассказ о нападении. Мы с ним договорились не ворошить погоню и не называть никаких имен, поэтому брат отделывался только намеками, получая сам большое удовольствие от своей необычной загадочности.

Я советовался с ним, Софья наводила дополнительные справки и только после этого мы решали, кого стоит приглашать. Первые задатки уже лежали в нашей кассе. Теперь мы записывали всё от выбранной отделки до срока выдачи готовой пары.

Две пары в месяц я назначил не только ради необходимой редкости, хотя и для нее тоже. При таком количестве мы хотя бы успевали разобраться в людях, прежде чем передать им оружие. Начни мы принимать всякого, кто готов заплатить тысячу с лишним рублей, Софья и Фёдор занимались бы одними проверками, а я вскоре перестал бы понимать, кому вообще продаю собственные пистолеты. Производство тоже не позволяло особенно разгуляться, потому что Архипу пока приходилось следить едва ли не за каждой мелочью. Так что ограничение в двадцать четыре пары в год устраивало меня по нескольким причинам.

К тому же здесь нашлось достаточно состоятельных господ, привыкших получать желаемое по первому требованию. Только одно известие, что такая возможность бывает не у всех, действовало на них сильнее самых подробных рассказов о новом воспламенении. Зорин с его аукционными тремя тысячами двумястами сделал для нашей славы больше, чем могла бы сделать целая дюжина рекламных объявлений.