Текст книги "Оружейникъ. 1794 (СИ)"

Автор книги: Григорий Ясинский

Соавторы: Иннокентий Белов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Каждому ружью отводилась одна минута, в счёт шли произведённые выстрелы. Судить согласился капитан из Военной коллегии, доставший карманные часы. Фёдор остался у стола с зарядами. Я взял кремнёвое ружьё и вышел к назначенному месту.

Снег здесь уже примяли сапогами, однако под подошвой всё равно похрустывал тонкий ледок. Я устроил приклад у плеча, дождался сигнала и выстрелил. Ружьё толкнуло назад, у лица вспыхнуло пламя затравки.

Пока он рассеивался, руки уже делали знакомую работу. Ружьё вниз, заряд, шомпол. Дерево промёрзло, пальцы плохо слушались, металлические части обжигали холодом. Я вернул шомпол, подготовил замок и снова приложился. Второй выстрел прогремел прежде, чем ветер успел унести остатки первого облака. На этот раз я увидел, как у дальней стороны вала взлетела пыльная крошка снега.

Я вновь опустил ствол, взял следующий заряд и успел начать перезаряжание, когда капитан объявил время. Пришлось остановиться, хотя закончить начатое хотелось почти физически. Два выстрела. С этим результатом спорить было трудно. Один из офицеров заметил, что после перехода через сырой лес хорошо бы получить хотя бы столько же. Его соседи согласно загудели.

Со вторым ружьём хлопот вышло меньше. Заряжать с дула приходилось по-прежнему, зато капсюльный замок не требовал возни с затравкой. Я сделал первый выстрел и почти сразу принялся за следующий заряд. Металл стал неприятно липнуть к пальцам, во рту появился привкус порохового дыма. Второй выстрел, третий. Когда капитан поднял руку, я как раз опускал ружьё после отдачи.

Три выстрела за минуту. Прибавка невелика, но осечек не случилось, еще новый замок срабатывал без вспышки возле лица. Офицер, шутивший о сырости, попросил ещё раз показать капсюль. Фёдор занялся объяснениями, а я взял штуцер.

До сих пор всё шло по плану, но впереди оставался образец, которому я доверял меньше остальных, хотя провёл с ним больше всего времени. Я проверил ход блока и посмотрел на судью.

Самое время узнать, чем закончится моя затея. Либо я сделаю обещанные шесть выстрелов, либо штуцер испортится перед целым собранием. Был и третий вариант, с прорывом газов в лицо. Медицина восемнадцатого века наверняка располагала любопытными способами лечения подобных ран, но знакомиться с ними сегодня мне не хотелось.

– Готовы, Роман Андреевич? – спросил капитан.

Я кивнул.

Он дал знак, тогда я отвёл казённый блок.

Первый бумажный патрон лёг на место. Закрыл казну, подготовил капсюль, прицелился. Выстрел прозвучал резко, почти сухо. Приклад толкнул в плечо, пороховой дым ударил в нос. Я опустил штуцер и потянул блок вниз. Он пошёл легко. Второй патрон, снова короткая отдача. К третьему выстрелу я уже не смотрел на руки. Пальцы находили нужные места раньше, чем я успевал подумать, какое движение будет следующим.

За спиной кто-то выкрикнул замечание, но слов я не разобрал. Четвёртый выстрел раздался неожиданно громко, даже уши заложило. Когда я снова взялся за блок, тот сперва пошёл туже обычного. На миг пришлось остановиться. Я чуть отвёл его назад, убедился, что ничего не заедает, и продолжил. Время уходило, а спешка могла обойтись мне гораздо дороже недостающего выстрела.

Пятый патрон. На правой ладони осталась тёмная полоска от металла. Перед глазами ещё висел дым, поэтому вал я видел скорее как тёмную полосу среди снега. Я вставил последний патрон, закрыл казну и вскинул штуцер. Шестой выстрел ударил в плечо почти одновременно с криком капитана.

– Время!

Я опустил оружие и сразу открыл казённую часть. Осмотрел уплотнение, провёл пальцем по краю блока. Никаких следов прорыва, металл цел. Только после этого я позволил себе выдохнуть и повернулся к гостям.

– Шесть! – громко объявил Фёдор, опередив капитана. – Шесть выстрелов за минуту, господа!

Капитан подтвердил результат. Офицеры заговорили одновременно. Одни подошли к столу, другие требовали повторить опыт. Кто-то уже спорил, сколько солдат с такими ружьями заменят обычную роту. Я даже расслышал предложение повторить всё с боевыми ранцами, но ответить не успел.

Дубровин поздравлял Мезенцева, тот принимал рукопожатия. Фёдор объяснял гостям устройство патрона. Я растирал онемевшие пальцы и не сразу расслышал обратившегося ко мне Зубцова.

– Прошу позволить и мне попробовать, Роман Андреевич. Не хочу вас обидеть, но думаю, что сумею управиться с этим ружьём быстрее. Только дайте несколько минут привыкнуть к замку.

Я протянул ему штуцер. Зубцов не стал торопиться. Сначала осмотрел казну и попросил меня показать, какое усилие требуется для блока. Затем сделал несколько пробных выстрелов и ещё раз проверил, как садится патрон. На вопросы он отвечал коротко. Когда майор приложил ружьё к плечу в последний раз, стало заметно, что он уже не ищет нужное положение рук, как я при первых испытаниях. Всё находилось само.

– Ну что, господин майор? – спросил капитан, снова доставший часы.

Зубцов кивнул.

Первые два выстрела прозвучали так быстро, что у кого-то за моей спиной вырвалось удивлённое восклицание. Майор не останавливался. После третьего он чуть переменил стойку, плотнее упёр приклад в плечо и продолжил. Четвёртый, пятый. Я следил уже не за казной, а за его руками. Зубцов удерживал штуцер так, что лишних движений почти не оставалось.

На шестом выстреле гости стали стихать. После седьмого несколько человек одновременно обернулись к капитану с часами, словно хотели поторопить его или, наоборот, удержать стрелка. Восьмой прогремел прежде, чем кто-нибудь успел что-то сказать. Майор уже открыл казну для следующего патрона, подготовил оружие и начал поднимать его к плечу.

– Время! – выкрикнул капитан.

Майор опустил штуцер, а капитан ещё раз посмотрел на часы. Девятый выстрел так и не прозвучал.

– Восемь. Восемь выстрелов за минуту!

Теперь уже заговорили все. Зубцов в ответ лишь улыбнулся. Фёдор, стоявший возле меня, несколько секунд смотрел на майора, потом покачал головой.

– Андрей Павлович, я бы попросил вас больше никому этого не показывать. У моего брата и без того тяжёлый характер.

– Постараюсь не усугублять, – отозвался Зубцов и вернул мне штуцер.

Я проверил блок. Он двигался туже, чем прежде, но уплотнение выдержало. Восемь выстрелов после пробной стрельбы, и никаких неприятностей. На мгновение мне захотелось обнять собственное ружьё, хотя железо ещё обжигало ладонь.

– Что же, это по-настоящему удивляет, – сказал я майору.

– Надеюсь, вы не приняли мою просьбу за желание уязвить вас, Роман Андреевич. Вы сделали ружьё. Я всю жизнь учусь из них стрелять. Было бы странно, окажись все наоборот.

Когда зрители немного разошлись, Зубцов задержал меня у ограждения и спросил, выдержит ли штуцер несколько часов под дождём.

– Пока не знаю, – признался я. – Я проверял его после долгой стрельбы, но это совсем не то же самое, что поход. Для настоящего ответа потребуется дать оружие человеку, который не участвовал в его изготовлении и не станет его жалеть.

– Таких людей я вам найду без труда, – заметил майор. – Я служу в гатчинских войсках его высочества Павла Петровича. У нас любят дело, которое можно проверить руками. И ружьё ваше там, думаю, оценили бы иначе, чем за обеденным столом.

Он расспросил меня о капсюлях, загрязнении замка и уходе за казённой частью. На некоторые вопросы я отвечал по записям, на другие пока не знал ответа.

– Не стану ничего обещать без разговора с начальством, – сказал он под конец. – Однако несколько десятков таких ружей могли бы оказаться весьма полезны. Я переговорю с кем следует. Вы, со своей стороны, пришлите мне записи испытаний. Только готовьтесь к тому, что у нас вам устроят совершенно иной приём.

– Насколько иной?

– После первой же проверки вы попросите вернуть вас к сегодняшним гостям. А после второй станете уверять, что мы нарочно портим хорошую вещь, – предупредил он.

– Если нарочно, я, пожалуй, так и скажу.

– Договорились. Посмотрим, кто из нас первым пожалеет о знакомстве.

Мы договорились о передаче записей, теперь майор отправился к знакомым. Вскоре я увидел, как он показывает на пустых руках движение казённого блока.

Мы с Фёдором убрали ружья в футляры и отнесли их в карету. Гости возвращались к дому, споря о скорости стрельбы и стоимости нового оружия. Мне нравились обе темы, хотя с ценой пока всё обстояло весьма скверно.

В гостиной я первым делом направился к столу с закусками. С утра во мне были только чашка чая и несколько кусков хлеба, а после стрельбы голод вдруг напомнил о себе со всей настойчивостью. До еды оставалось совсем немного, когда дорогу мне загородил Мезенцев.

Мезенцев был очень доволен. Дубровин разговаривал с офицерами, то и дело оглядываясь на нас. Впрочем, без хлопот Мезенцева этого показа вообще бы не случилось.

– Роман Андреевич, – сказал он, – вы уже знакомы с господином Брэддоком. Но теперь вам непременно следует поговорить обстоятельнее. Полагаю, у вас найдутся общие интересы.

У меня снова едва не дёрнулся глаз при напоминании про англичан. Я посмотрел через плечо Мезенцева на блюдо с холодным мясом, мысленно попрощался с ним и протянул руку подошедшему англичанину.

Брэддок пожал мне руку. После стрельбы он смотрел на меня внимательнее и вскоре заговорил об английских оружейных мастерских. Говорил спокойно, не торопясь, явно привыкнув к тому, что его всегда очень внимательно слушают.

– Мне доводилось видеть немало любопытных ружей, господин Резников. В том числе весьма удачных. Но почти всегда между удачным образцом и хорошим оружием для сотен людей лежит расстояние, которое изобретатели недооценивают.

– Об этом расстоянии я уже имею некоторое представление.

– Охотно верю, – Брэддок кивнул. – Взгляните хотя бы на работы господина Нока. Его семиствольное ружьё уже заставило многих оружейников спорить. Полагаю, сегодняшняя демонстрация доставила бы ему немало удовольствия. Хотя он непременно нашёл бы, к чему придраться.

Мы поговорили о разделении труда, обработке металла и станках. Брэддок хорошо знал оружейное производство, поэтому некоторые его замечания хотелось расспросить подробнее. Он отметил, что качественная отливка решает лишь половину дела, потому что нужна ещё точная обработка.

– Судя по вашему оружию, хорошие мастера у вас уже есть, – сказал он. – Но у любого предприятия наступает момент, когда уменья нескольких людей становится недостаточно. Для роста нужен опыт, причём опыт другого масштаба. Организация, оборудование, поставщики, люди, которым не приходится объяснять каждое требование с самого начала. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Более или менее.

– Я не сомневаюсь в вашем таланте, Роман Андреевич. Но таланту иногда полезно позволить другим ускорить его движение. Не обязательно самому годами искать то, что у кого-то уже есть.

Брэддок перечислял как раз то, чего не хватало нашей мастерской. Станки, обученные люди, поставки металла, деньги и возможность не начинать каждую новую работу с переделки старой машины. Он не обещал чудес, потому его было интересно слушать.

– У меня имеются знакомые не только в Англии, – продолжал он. – Поверьте, среди сегодняшних гостей тоже найдутся люди, готовые обратить внимание на такое предприятие. Мы могли бы познакомить вас с мастерами, которых здесь пришлось бы искать годами, обеспечить необходимое оборудование. Разумеется, серьёзные вложения предполагают доверие с обеих сторон. Нельзя участвовать в деле, не понимая, как оно устроено и за счёт чего будет развиваться.

Я понимал, что он называет открытостью. Ещё при продаже дуэльных пар я настоял, чтобы иностранцам заказов не принимали. Не хотелось, чтобы наша система разошлась по чужим мастерским раньше, чем мы сами определим её будущее. Теперь речь шла уже об оружии, которое могло заинтересовать армию.

Это напоминало деловые предложения из моего века. Сначала собеседник объясняет, какой ты талантливый, затем перечисляет, чего тебе недостаёт, наконец предлагает людей, которые помогут не тратить годы напрасно. Обходительно, обстоятельно, словно по методичке. Но я прекрасно понимал, к чему он клонит.

– Я предлагаю вам не ограничивать себя одной небольшой мастерской, – сказал Брэддок. – Подумайте, чего вы могли бы добиться при надлежащей поддержке. Сегодня перед нами один дорогой штуцер. А если однажды потребуется тысяча? Даже самому искусному оружейнику не построить такое производство в одиночку.

– Своё ремесло я знаю достаточно хорошо, господин Брэддок, чтобы самому решать, какая помощь мне потребуется, – нейтрально ответил я. – Пока я не нуждаюсь в наставниках. Но благодарю вас за внимание к нашему делу.

Брэддок посмотрел на меня, едва заметно улыбнулся и перевёл взгляд на Мезенцева, стоявшего поблизости. Тот сразу перестал улыбаться.

– Господин Брэддок, позвольте нам на минуту оставить вас, – произнёс Мезенцев. – Мне нужно кое-что уточнить у Романа Андреевича.

Брэддок вежливо отошёл, оставив предложение в силе. Мезенцев отвёл меня в соседнюю комнату и закрыл дверь.

– Что вы делаете, Роман Андреевич? Простите за прямоту, но неужели вы не понимаете? Я устроил этот показ, собрал нужных людей, подвёл к вам человека, который способен решить половину ваших затруднений, а вы прямо в лицо объявляете ему, что не нуждаетесь в наставниках!

– Суть его предложения я понял довольно хорошо.

– Тогда тем более странно. Можно было хотя бы пообещать подумать. Об условиях договариваются, спорят, ищут выгоду для обеих сторон. Никто не требует от вас подписывать бумаги посреди гостиной. Но зачем отвечать так, будто вас чем-то оскорбили?

Мезенцев рассчитывал познакомить меня с англичанами возможно, хотел получить от этого какую-то пользу. Благодарность, участие в переговорах, новые связи оставалось только гадать. Я ценил его труды, но о моём согласии помогать подобным планам мы не договаривались.

– Я благодарен вам за сегодняшний показ, – сказал я. – Он удался, это во многом ваша заслуга. Но ехал я сюда, чтобы показать оружие. Передавать свои разработки иностранным промышленникам я не собирался ни в коем случае, вы сами об этом меня не спрашивали.

– Вы делите людей на своих и чужих там, где следует думать о деле. Брэддок предлагает вам сэкономить годы. У него станки, опытные мастера, связи. У вас прекрасный образец, который вы с трудом изготовили в единственном числе. А вы предпочитаете показать характер, – упрекает меня советник.

Станки у Брэддока наверняка были лучше наших. И мастера тоже. Только Мезенцев говорил исключительно о том, что англичане могли дать нам, только старательно обходил стороной вопрос, чего они захотят взамен. Я не собирался оказаться в положении человека, которому любезно разрешают пользоваться собственной конструкцией.

Я собирался развивать производство и однажды выйти на армейские заказы. Пока это выглядело почти фантастикой, но после беседы с Зубцовым появился первый человек, с которым можно было всерьез обсуждать военные испытания. Отказываться от самостоятельности ради чужого покровительства я не хотел. Еще я знал историю и понимал, кто будет следующим императором.

– Мой характер здесь ни при чём, – сказал я. – И боюсь, господин Мезенцев, всё остальное решать уже точно не вам.

Мезенцев помолчал, затем заговорил тише.

– Очень надеюсь, Роман Андреевич, что вы всё же дадите себе время подумать и придёте к правильному решению.

– Разумеется, господин Мезенцев. В любом случае благодарю вас за всё, что вы сегодня сделали. И надеюсь, сегодняшняя размолвка не повлияет на нашу дружбу.

Он ответил не сразу, но всё-таки кивнул. На этом мы и разошлись.

В гостиной уже обсуждали совсем другое. У камина спорили о столичной свадьбе, на которой жених будто бы потратил на лошадей больше, чем на приданое невесты. Я хотел было послушать, но у дальней стены заметил Фёдора.

Он разговаривал с Верейским. Тот держал бокал, который успел заметно опустеть, еще смотрел на брата с такой злостью, что я невольно направился к ним. Подойдя, я услышал, как Фёдор ответил чуть громче, чем требовалось. Двое гостей обернулись.

– Роман, вот и ты, – сказал брат. – Павел Сергеевич вспомнил наше пари. Причём очень своевременно.

– Весьма естественно, – возразил Верейский. – Сегодня я видел ваше ружьё, господин Резников, и готов признать, что спор все-таки проиграл. Извольте получить положенные пятьдесят рублей. И, разумеется, я желаю купить обещанное мне ружьё.

Я вспомнил условия. Если ружьё Резниковых окажется хуже английского ружья Нока, Фёдор должен пятьдесят рублей. Если лучше, платит Верейский и покупает ружьё у нас. Они скрепили договорённость рукопожатием, а теперь Верейский требовал единственный опытный штуцер.

– Павел Сергеевич, разумеется, мы исполним обязательство, – сказал я. – Но не сегодня. Это единственный опытный образец, он ещё нужен нам для работы. Как только сможем изготовить следующую партию, для вас сделаем отдельное ружьё.

Но Верейский не улыбнулся.

– Тем не менее я настаиваю. Ваш брат уверял меня, что Резниковы сумеют превзойти Нока. Мы заключили пари и пожали руки. Теперь вы выиграли, я признаю поражение и готов заплатить. Не вижу причин откладывать остальное.

– Причина находится перед вами, – ответил я. – Другого штуцера сейчас нет.

– Это не было условием нашего соглашения, – не уступает Верейский, понимая, что я признаю условия пари.

После неприличной настойчивости Брэддока и Мезенцева мне совершенно не хотелось вновь объяснять, кто вправе распоряжаться моим ружьём. Я рассчитывал отделаться обещанием и вернуться к обеду, но Верейский стоял на своём.

Что же, отказать в продаже ружья мы не может, но выставить неподъемную цену вполне возможно. Пусть это будет удар ниже пояса, но Верейский сам на него напрашивается.

– Послушайте, Павел Сергеевич, – сказал я. – Вы заключили это пари с моим братом за картами, когда оба были пьяны. Мне теперь на каждое его пьяное обещание отвечать? Хорошо, вы можете его купить прямо сейчас. Цена ружья – тридцать пять тысяч рублей. Торга не будет.

Сказав свои условия, я понял, что выглядит мое условие явно вызывающим.

Вокруг стало тихо. Верейский поставил бокал на ближайший столик и уставился на меня, Фёдор рядом тоже замолчал. Теперь до меня дошло, что я, кажется, выбрал не те слова.

– Послушайте, Павел Сергеевич, я вовсе не намеревался вас оскорбить, – сказал я, стараясь говорить спокойнее. – Но и продавать сегодня единственный штуцер из-за глупого пари моего брата мы не станем за его стандартную цену.

Верейский побледнел. Кто-то рядом шумно втянул воздух. Я хотел было назвать срок изготовления другого ружья, когда он заговорил.

– В таком случае я вынужден просить у вас удовлетворения, Роман Андреевич. Мои секунданты свяжутся с вами, – произнес он.

– Буду ждать, – что мне теперь еще остается ответить.

Глава 14

Дуэль

– Это немыслимо! Господи, какой абсурд!

Софья Разумовская стояла за письменным столом, упершись ладонями в его край. Перед ней лежала полученная утром записка. Бумага была измята, особенно у сгибов. Я заметил ее состояние, пока снимал перчатки, но не стал торопиться с объяснениями. Судя по выражению её лица, объясняться мне всё равно предстояло долго.

– Итак, что мы имеем? – Софья отодвинула записку. – Вчера вы устроили показ. Весьма успешный, если верить тому, что мне сообщили. Заказы расписаны на полгода вперёд, задатки получены. А сегодня выясняется, что вскоре вам предстоит дуэль из-за какого-то пари, к которому вы сами даже отношения не имеете.

– К самому пари не имею, – согласился я. – А вот к тому, что произошло потом, к сожалению, самое прямое.

Софья посмотрела на меня так, будто это было худшее из возможных объяснений. Я снова вспомнил вчерашний разговор с Верейским. С той же уверенностью я начал и его тоже.

– Хоть кто-нибудь из вас понимал, чем всё закончится? Что вообще произошло?

– Фёдор заключил пари задолго до вчерашнего показа. Если наше ружьё окажется лучше английского ружья Верейского, тот платит брату пятьдесят рублей и покупает наше. Фёдор об этом благополучно забыл, как, впрочем, и я тоже. А Верейский, как выяснилось, нет, – спокойно объясняю я.

– И? – пронзительно смотрят на меня.

– Он потребовал единственный готовый штуцер. Я объяснил, что продать его сейчас не могу, предложил изготовить другой, но Верейский решил, что пари даёт ему право получить ружьё немедленно. Дальше разговор несколько вышел из-под контроля, – признаю сам.

– Боже мой, вы способны хоть минуту говорить серьёзно?

– Я совершенно серьёзен. Только не особенно горжусь тем, что сказал после, – решаю я продолжить объяснение.

– Позвольте поинтересоваться, что же именно вы сказали, – тон у Софьи Александровны становится весьма ледяным.

Пришлось повторить вчерашний разговор почти слово в слово, включая неудачное извинение и цену, которую я назвал, окончательно рассердившись на Верейского. В пересказе всё звучало ещё глупее, чем на самом деле. Софья не перебивала, лишь под конец отошла к окну. Я умолк, она некоторое время смотрела на улицу, прежде чем вернуться к столу.

– Значит, сначала вы очень вежливо сказали, что это пари двух пьяных дураков. Увидели, что человек уже оскорблён, но решили поправить дело, назвав его ещё и глупым. Зато под конец назначили такую цену, будто Верейский последний бедняк, которому не по карману ваше ружьё. Просто в лицо решили поиздеваться? Поразительная настойчивость, Роман Андреевич, я вам аплодирую, – таким образом разложила нашу ссору молодая женщина.

– Согласен. Только вчера я пришёл к тем же выводам несколько позднее, чем следовало, – признался я.

– Я полноценный партнёр вашего предприятия, – сказала Софья, – поэтому до сегодняшнего утра рассчитывала получать от него прибыль. А теперь, похоже, единственное, что я получу – только приглашение на ваши похороны. Вы понимаете, как сейчас все выглядит?

– Понимаю.

– Тогда постарайтесь уладить дело миром. Принесите извинения. Найдите слова, которые Верейский согласится услышать.

– Мы уже над этим работаем. Я попросил Беляева быть моим секундантом, Фёдор будет вторым.

Софья наконец села. Взяла перо, но так ничего и не написала. Я ждал вопроса о времени дуэли или секундантах, а она заговорила о другом.

– И какие у вас прогнозы?

– Фёдор говорит, что он стреляет хорошо. Для него это не редкое развлечение.

– А для вас?

– И для меня в том числе, я тоже часто стреляю. Однако между стрельбой на испытании и умением попасть в человека, который тоже стреляет, есть большая разница. И она выходит не в мою пользу.

Она закрыла счётную книгу и отодвинула её.

– Я могла бы попробовать найти человека, к которому он прислушается, – предложила Софья.

– Беляев уже занимается примирением.

– И вы полагаете, я спокойно отпущу своего компаньона стреляться, а потом стану ждать известий?

– Боюсь, здесь уже от вас ничего не зависит, Софья Александровна. Еще я полагаю, что мы можем помочь друг другу, не вмешиваясь туда, где помощь только всё испортит.

Она собиралась возразить, но я продолжил. Было кое-что, о чём следовало подумать независимо от исхода переговоров с Верейским.

– Сегодня же приведу в порядок бумаги. Фёдору оставлю чертежи, описание приёмов работы и всё, что понадобится для продолжения производства пистолетов. В том числе то, что пока делаю сам. У вас уйдёт время, часть заказчиков, возможно, откажется ждать. Но вы не начнёте с пустого места. Прежде чем остальные поймут, как устроено наше оружие, вы уже сможете продолжить работу.

Софья выдохнула, теперь я понял, что разговор о подготовленных бумагах не слишком её успокоил. Меня самого он тоже не радовал.

– Вы говорите о собственной смерти так, будто собираетесь всего-то уехать на месяц.

– Я предпочёл бы никуда не уезжать. Но оставить вас с Фёдором без объяснений было бы ещё одной глупостью, а на сегодня мне их достаточно, – признал я.

Она впервые за разговор улыбнулась, а затем снова нахмурилась.

– Упрямец.

Софья поднялась, давая понять, что разговор окончен. Я тоже встал. После долгого сидения показалось, что в комнате стало душно, хотя огонь в камине едва разгорелся.

У самой двери я остановился. После вчерашнего показа у меня накопилось ещё одно известие, которое следовало передать Софье лично.

– Кстати, на показе у Мезенцева ко мне подошёл господин Брэддок. Англичанин. Он предложил сотрудничество и помощь английских оружейных мастерских. Я отказался, но счёл нужным вам об этом рассказать. Он был очень настойчив, кажется, англичане всерьез заинтересовались нашими идеями. Поэтому я бы ждал продолжение интереса. Один раз все вышло по-нашему, второй может так не повезти.

– Спасибо, – сказала Софья.

Я дошёл до двери и взялся за ручку, когда Софья позвала меня снова и сама подошла.

– Постойте, Роман Андреевич.

– Фортуна, Роман, одних одаривает, других же оставляет ни с чем. Надеюсь, завтра она окажется к вам более благосклонна. Удачи вам.

Я поцеловал её протянутую руку. Софья не стала добавлять ничего к сказанному, за это я был ей благодарен.

– Благодарю.

Из игорного дома я вышел уже под вечер. На улице тянуло морозом, звенели колокольчики проезжавших экипажей. Я шёл к своей карете, мысленно перебирая, что осталось сделать до утра. Вчера вечером думал о заказах и новом штуцере, сегодня приходилось думать, успею ли закончить чертежи и уладить дело с секундантами. К тому времени, когда я добрался домой, порядок действий немного прояснился. Фёдор встретил меня прямо в прихожей.

– Беляев уже здесь. Только что приехал, – сообщил он.

Он сидел в гостиной, ещё в дорожном сюртуке. Перед ним стоял нетронутый стакан чая. Фёдор устроился у камина. Судя по лицам обоих, о поездке к Верейскому мне не собирались сообщать ничего обнадёживающего.

– Я был у Верейского, – начал Беляев, когда мы поздоровались. – Разговаривал с ним и его секундантами. Возможность примирения он все же допускает.

– При каких условиях?

– Вы публично извиняетесь за всё сказанное и выполняете обязательство Фёдора Андреевича. Ружьё передаётся Верейскому.

– Значит, все-таки не допускает, – сказал я.

– Для него это вопрос чести. Он считает, что вы не только оскорбили его, но и пытаетесь уклониться от пари.

– Ну, хорошо, так тому и быть, – согласился уже я сам.

Беляев выслушал мой ответ и кивнул. Он уже знал условия Верейского и, должно быть, рассчитывал услышать именно это.

– Тем не менее утром я ещё раз предложу сторонам примириться.

– Разумеется. Буду вам очень благодарен.

Фёдор до сих пор молчал. Обычно брат находил слова даже там, где лучше было помолчать, поэтому я невольно посмотрел на него.

– Мне бы самому следовало разговаривать с ним, – сказал Федор.

– Все это не важно, – сказал я. – Так что дальше?

– Какую пару вы предпочтёте взять на дуэль? – спросил Беляев.

– Кремнёвую.

Беляев удивился заметно. После всего, что он видел в нашей мастерской, ожидать от меня кремнёвую пару было бы странно.

– Неожиданно. Я полагал, вы воспользуетесь собственной капсюльной, – откровенно высказался он.

– Только без долгих удивлений, прошу вас. Верейский стреляет лучше меня, поэтому надёжный замок в его руках последнее, что мне нужно, – в последней фразе я был не уверен, потому что сам очень хорошо стрелял в прошлой жизни, но точно не из кремневых пистолетов.

Беляев взглянул на Фёдора. Тот повернулся к нам от камина. В отличие от секунданта, он сразу понял мой расчёт.

– А это… это очень даже хорошая мысль! От кого я не ожидал, так от тебя, братец! – сказал брат.

– Хочу, чтобы от него зависело хоть немного меньше. Так что прямого преимущества я не получу, но хоть какое… Зато Верейскому будет труднее использовать своё, – решил все же объясниться сам.

– Что же, – произнёс Беляев. – Вообще не самый обычный выбор для человека, который прославился новой системой. Все будут надеяться, что вы приедете с парой новых пистолетов и они уже будут опробованы в настоящем деле. Но к условиям дуэли он отношения не имеет, пока обе стороны согласны.

– Пусть каждая сторона представит свою кремнёвую пару. Секунданты осмотрят обе и выберут одну. Я не возражаю.

– Съезжу к Ланскому. Обговорим с ним детали.

Беляев уехал договариваться с другой стороной, только после того, как за ним закрылась дверь, я почувствовал усталость. Дело, начавшееся из-за старого пари Фёдора, теперь почти не зависело от нас.

Вернувшись после проводов, Фёдор отправился к себе и вскоре принёс длинный кожаный футляр. Положил его на стол без единого пояснения. Защёлки щёлкнули одна за другой, Фёдор откинул крышку.

На потёртом сукне лежала кремнёвая дуэльная пара. Длинные стволы, тёмные ореховые рукояти, неброская серебряная отделка. Металл был начищен, но на дереве возле спусковых скоб виднелись следы долгого пользования.

– Это… Твоя, что ли? Ты участвовал в дуэлях? – спросил я. – И много ты народу…?

– Да упаси господь. Большую часть раз господа остывали ещё до выстрела. Случалось, стреляли в воздух, жали руки и к вечеру уже сидели за одним столом. Хотя и до крови доходило, кстати, на одной из тех дуэлей ты сам был моим секундантом. Уговаривал меня бросить эту дурь, пока я не получу дырку в голове.

Я снова осмотрел пистолет, выигрывая время. Фёдор вспоминал прежнего Романа, только я ничего не мог к этому воспоминанию добавить. В моей памяти не было ни перевязки, ни самой дуэли.

Фёдор прищурился, но я уже знал этот взгляд. Он прикидывал, шучу ли я или в самом деле ничего не помню.

– Опять горячка? Ты и правда после болезни забыл добрую половину нашей жизни, – все же спросил он, не удержавшись.

– Если половина нашей жизни состояла из твоих дуэлей и долгов, пожалуй, это не худшая потеря, – отшутился я. – Радуйся, что я теперь ничего не помню.

Фёдор расхохотался. Я воспользовался его смехом, чтобы закрыть тему. Дуэльное прошлое брата оказалось куда богаче, чем я предполагал, но сейчас мне больше пригодился бы его опыт.

Утром во дворе за мастерскими уже стоял щит из толстых досок. Фёдор подготовил пистолеты, а я занял место напротив мишени.

Мы стреляли весь день по несколько раз, пока пальцы не начинали неметь на морозе. Под конец я перестал дёргаться раньше выстрела, но пули по-прежнему ложились неровно. Несколько раз мне удалось попасть подряд, однако завтра вместо доски напротив будет двигаться Верейский.

Обнадеживало одно, процент попаданий на дуэлях в таких же условиях был совсем небольшим. Кремневые пистолеты спасли гораздо больше жизней, чем более современные, которые пощады не давали.

Беляев вернулся в сумерках. Каждая сторона должна была привезти свою пару, а окончательный выбор предстояло сделать на месте. Пока Беляев снимал дорожный сюртук, я взглянул на часы. После его приезда завтрашнее утро стало почти осязаемым.