Текст книги "Оружейникъ. 1794 (СИ)"

Автор книги: Григорий Ясинский

Соавторы: Иннокентий Белов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Послушайте! – сказал я. – Мне нужно знать, где его найти! Сейчас же!

– Роман Андреевич, хватит, – произнесла Софья.

Я разжал руку. На камзоле Бруммерта осталась складка, оторванная пуговица каталась где-то по полу. Адрес он в итоге все же назвал, поняв, что дело получается серьезное, а потом неожиданно добавил:

– Только вы опоздали. По крайней мере сегодня сэр Хейл должен был выехать в Ригу.

– В Ригу? – переспросил Фёдор. – С чего такая спешка?

– Дела, господа, только я не посвящён в них. И в ваши кстати тоже. – Он посмотрел на мой кафтан, под которым скрывалось оружие. – О нападении я ничего не знал и не желаю, чтобы ко мне вламывались из-за каждого подобного недоразумения.

– Нужно уметь отвечать за людей, которых вы лично представляете, – не сдержался все же я.

Софья тут же поблагодарила его за адрес и направилась к выходу. Я вышел следом, но Фёдор задержался на пороге, тихо сказал Брумерту что-то своё и догнал нас уже во дворе.

– Что ты ему наговорил? – спросил я.

– Что прежде он представлял англичан состоятельным господам. Только теперь будет объяснять им, отчего одному из этих господ разбили лицо подосланные разбойники. Пусть подумает, какие знакомства выгоднее.

Я решил, что Федор правильно намекнул этому немцу на подозрительные знакомства, чтобы он не побежал дальше жаловаться по Петербургу.

Контора Хейла находилась в двухэтажном каменном доме с низкими воротами. Над дверью висела вывеска на двух языках, сквозь занавеску нижнего окна пробивался свет. Я постучал так, что за дверью что-то упало, только после этого услышал приближающиеся шаги.

Открыл молодой человек в жилете, на котором чернила успели оставить не одно пятно. При виде троих незнакомцев в дорожной одежде он заступил проход.

– Если вы по торговому делу, извольте прийти утром, господа, – вежливо сказал он.

– Где он, господин Хейл?

– Господин уехал, сударь.

– Куда уехал?

Служащий посмотрел на Софью, словно надеялся получить от неё объяснение, почему со мной так трудно разговаривать. Она сама вошла в контору и остановилась у письменного стола.

– Нас интересует не ваше расписание приёмов, – сказала она. – Мистер Хейл ещё в Петербурге?

– Нет, сударыня. Он отбыл в Ригу. Велел отправить вслед за собой почту.

– Когда?

– Да совсем недавно, – Служащий обернулся к часам. – С четверть часа, пожалуй. Может, немного больше.

Фёдор негромко выругался. Я ухватился за единственную подробность, которая ещё оставляла нам шанс.

– На чём он уехал?

– На своём дорожном возке. Тёмном, с закрытыми окнами. Две гнедые лошади. Я сам провожал его до ворот. Кучеру велено было идти через Нарвскую заставу.

Теперь хоть понятно, по какой дороге Хейл уехал.

– Он один уехал? – спросила Софья.

– С ним господин, имени которого я не знаю. Помогал ему уложить дорожные бумаги.

Служащий не понимал, почему нас так занимает отъезд хозяина. Я выглянул во двор. Под навесом стояла конюшня, рядом висели сбруя и седла.

– Лошади у вас есть?

– Для конторских поручений, сударь. Но господин Хейл запретил выдавать их без своего распоряжения.

– Мы догоним его, – сказал Фёдор. – И попросим разрешения лично.

Шутка вышла не слишком удачной. Служащий даже не улыбнулся, но Софья уже доставала из папки кошелёк.

– Мне нужны две осёдланные верховые лошади. Я оставлю залог и расписку, – сказала она. – Вернём их сюда. За ущерб отвечу своим именем.

– Но, сударыня, хозяин…

– Вы сами сказали, что хозяин уехал. Вам сейчас нужно решить, как вы объясните его отсутствие, если здесь станут спрашивать о похищенном оружии. Или ответите, как спокойно сдавали лошадей под расписку. Что вам приятнее?

Служащий переводил взгляд с Софьи на меня. После небольшой паузы он позвал конюшего. Тот явился в старом полушубке, выслушал требование и назвал цену залога. Софья выложила деньги, даже не попробовав торговаться. Я видел по её лицу, что позже она обязательно вспомнит каждую монету.

Пока конюх готовил лошадей, Фёдор прислонился к косяку. Он старался дышать неглубоко, держась за левый бок. От мысли, что сейчас ему придётся садиться верхом, мне самому стало неуютно, но волновал меня все же сильнее другой вопрос, именно я и лошадь.

За всю прежнюю жизнь я ездил один раз в Кападокии под присмотром какого то монгольского наездника, и та лощадь послушно шагала вслед за инструктором. Разобраться, где стремя, а где повод, я мог. Галопом уходить в ночь по обледеневшей дороге меня никто не учил. Но иначе догнать Хейла у нас не было других вариантов.

По тому, как Софья смотрела на мои попытки управиться с поводом, скрыть неопытность не удалось.

– Роман Андреевич, вы точно умеете ездить? – негромко спросила она меня.

– Настолько, чтобы могу попробовать.

– И это всё?

– Другого ответа у меня сейчас нет, – сказал я ей полную правду.

– Что ж, – сказала Софья, – Bonne chance!

Да, наверно, чтобы это не значило, но, где наша не пропадала, решил я.

Я попытался попасть ногой в стремя с первой попытки. Сразу не вышло. Со второй вышло, но конь шагнул вбок, пока я переваливал ногу, поэтому мне пришлось обеими руками хвататься за седло. Конюх досмотрел эту борьбу до конца, только потом протянул мне повод.

Фёдор попросил у него ещё небольшой закрытый дорожный фонарь. Пока конюх разжигал фитиль, брат привязал фонарь к передней луке седла.

– Господину бы шагом, – сказал он. указав глазами на меня. – На дороге лёд. Конь хороший, только у него ноги не железные.

– Эх что делает горячка с людьми! Да братец⁈ – громко сказал Фёдор и покосился на меня.

Я согласился, хотя оба понимали, что его совет мне никак не выполнить.

Фонарь качался у седла, бросая свет на передние ноги гнедого. Брат посмотрел на меня, потом на конюха и предпочёл промолчать.

Поначалу мы ехали рысью. Я старался повторять движения Фёдора, но у него всё выходило само собой, а меня то подбрасывало, то прижимало к седлу. Повод постоянно укорачивался в руках. Мерин мотал головой, требуя, чтобы я наконец определился, чего от него хочу. Когда Фёдор обернулся, ему хватило одного взгляда на нашу борьбу.

– Ногами держись, Роман! Руками ты ему голову оторвёшь! – крикнул он.

– Лучше за дорогой смотри!

– Я за ней и смотрю. И за тобой заодно!

Мы все же миновали редкие огни окраины. За домами потянулись ограды, тёмные сады и пустые участки, где ветер уже успел смести снег с обледеневшей земли. На открытом месте стало куда темнее. Фонарь Фёдора едва освещал дорогу перед гнедым, а до меня свет доходил только тогда, когда мы ехали почти рядом. Серый то выбирал твёрдую колею, то ступал в рыхлую обочину, я замечал перемену уже по тому, как меня бросало в седле. Дважды Фёдор придерживал своего коня, чтобы подождать меня. На третий раз я попросил не останавливаться.

– Если свалишься, я потом всю ночь буду тебя искать, – отозвался он.

– Тогда не дай мне свалиться. Едь быстрее.

Фёдор выругался, прибавил ходу, и я последовал за ним.

Через некоторое время мы нагнали воз с дровами. Возчик от испуга едва не уронил кнут, когда мы внезапно объехали его с обоих сторон. Фёдор спросил про тёмный закрытый экипаж с двумя гнедыми, тот молча показал кнутом вперёд, значит, видел, промчались недавно. Впрочем, данному описанию соответствовало достаточно дорожных карет. Я уже открыл рот, чтобы спросить о пассажирах, но брат сунул возчику мелкую монету и тронулся дальше.

За поворотом огни Петербурга остались позади. По обеим сторонам дороги темнели деревья. Из-за фонаря у седла Фёдора то выступала покрытая льдом колея, то снова пропадала во мраке. Серый разогрелся и шёл охотнее. Мне было хуже: поясницу ломило, пальцы мёрзли, несмотря на перчатки, а бедра так уставали держаться за седло, что я временами почти переставал их чувствовать.

Далеко впереди показались два огня. Они медленно поднялись над перегибом дороги, между ними проступил чёрный силуэт возка. Закрытый кузов, две лошади. По описанию служащего – очень похоже на экипаж Хейла.

Фёдор прибавил ходу. Я попытался удержаться рядом, но серый попал передней ногой на гладкую полосу льда и его повело. На мгновение я оказался выше седла, вцепился в повод, а потом сильно ударился о дорогу плечом и бедром.

Дыхание вышибло. Я попытался приподняться, но боль прострелила бок, пришлось снова опереться ладонью о мёрзлую землю. Серый уже поднялся. Я увидел, как он метнулся прочь от дороги, взял низкую снежную бровку и поскакал через поле. На ногах держался крепко, похоже, испугался он больше, чем пострадал. За несколько секунд его поглотила темнота.

– Роман!

Свет фонаря повернул обратно. Фёдор подскочил ко мне на гнедом и натянул повод так резко, что лошадь мотнула головой.

– Живой? Поднимайся! Там он, видишь?

Вдали два огня уже уходили за поворот. Я поднялся, прихрамывая. Левое плечо болело так, что руку хотелось прижать к груди.

Фёдор подвёл гнедого к краю дороги, где снег лежал выше. Я взобрался на плотный наст и кое-как забрался позади брата. Фёдор вздрогнул, но только выругался сквозь зубы и тронул коня.

– Держись крепче, – сказал Фёдор.

Он наклонился вперёд и пустил гнедого рывком. Я вцепился в его кафтан здоровой рукой. Дорожный фонарь прыгал у седла, свет выхватывал только взлетающие копыта да мерзлую колею. И всё-таки расстояние между нами и экипажем начало сокращаться.

Когда мы приблизились к заднему колесу, в окошке мелькнуло лицо встревоженное Хейла. Он посмотрел прямо на нас и отдёрнул занавеску. Фёдор ещё пытался поравняться с кузовом, но лошадь уже сбавляла ход. Я увидел за стеклом англичанина, вспомнил пустое гнездо в футляре и разбитое лицо брата. Дальше думать не стал.

Я выхватил первый арсеньевский пистолет, поднял его из-за плеча Фёдора и выстрелил в бок кареты. В темноте мелькнули щепки. Фёдор пригнулся, гнедой дёрнулся от вспышки, но брат удержал повод. Впереди закричал кучер. Одна из лошадей возка шарахнулась к обочине, вторая потянула в другую сторону, экипаж рыскнул, колесо ударило о замёрзшую колею. Кучер изо всех сил натянул вожжи, возок остановился наискось посреди дороги.

Конь пробежал ещё несколько шагов. Фёдор осадил его рядом с изгородью. Конь остановился и опустил голову, шумно втягивая холодный воздух. На новую скачку его уже не хватило бы.

Я сполз на землю сзади брата. Больное бедро едва выдержало мой вес, а плечо отозвалось на каждое движение. Но теперь карета стояла. Первый пистолет был разряжен, я убрал его под кафтан, вынул второй и пошёл к дверце. Фёдор спешился следом, он взял гнедого под уздцы, но тот даже не попытался сдвинуться с места.

Дверца распахнулась прежде, чем я успел подойти вплотную. Англичанин показался на подножке, придерживая шляпу. За его спиной сидел другой мужчина, плотный, с рыжеватой бородой. Он потянулся к дорожной сумке, но замер, увидев оружие у меня в руке.

– Вы сошли с ума! – произнёс Хейл. – Стреляете по карете на большой дороге? Среди ночи? Да вы бесчестный дикарь, господин Резников!

– Где пистолет, сударь? Про дикарей мы еще поговорим с вами, когда я найду пистолет!

– Какой ещё пистолет? – Хейл оглянулся на пробитую стенку за своей спиной. – Вы едва не убили нас! Ваше поведение получит должную огласку, будьте уверены. Я обращусь куда следует.

– Обратитесь. А сейчас отойдите от дверцы, – повел я стволом в сторону.

– Вы угрожаете мне оружием? На глазах у свидетелей? – вскинулся англичанин.

– Да.

Он, кажется, ожидал другого ответа. На секунду замолчал и перевёл взгляд на Фёдора, который уже привязал измученного коня к придорожной изгороди и подходил к экипажу.

– Этот господин, – продолжал Хейл, – привёз пистолет на встречу по доброй воле…

– А потом отдал вашим людям уже не по доброй! Отойдите. Я хочу осмотреть карету.

– По какому праву⁈

Я подошел к нему вплотную и оттолкнул его в сторону. Меня все это окончательно доконало.

Кучер к этому времени успокоил лошадей и спустился с козел. Подойдя к пробоине, он сунул два пальца в раздробленную доску, вытащил щепку и посмотрел на меня с таким отвращением, что дальнейших объяснений не потребовалось.

– Сударь, это чужой экипаж, – сказал он. – Я его нанял. Кто мне теперь заплатит?

– Вот он и заплатит, – сказал я, указав на англичанина.

Спутник Хейла выбрался следом, он оказался заметно выше, чем мне показалось из кареты, теперь всё время поглядывал на второй пистолет. Фёдор встал у открытой дверцы так, чтобы обоим пришлось обходить его, если захотят вернуться внутрь.

На сиденье валялся дорожный плащ, возле него небольшая кожаная папка, под лавкой стояла большая корзина с бутылками и припасами. Я приподнял плащ, заглянул под сиденье и сразу заметил свёрток из плотной серой ткани. Сразу развернул свёрток, внутри лежал наш пистолет и две медных чашечки. Когда взял оружие в руки, заметил новую царапину возле замочной доски. Кто-то уже явно успел поработать отвёрткой. Я осторожно проверил, не ослаблен ли винт, и завернул пистолет обратно. Разбирать его на морозе, посреди дороги, было глупо.

Хейл, увидев свёрток, изменился в лице. От первоначального возмущения осталась лишь досада.

– Это ничего не доказывает, – сказал он. – Мне могли его продать. Господа, вы делаете необыкновенно поспешные выводы.

– Тогда назовите имя продавца, – попросил я. – Сегодня грабители напали на моего брата, но забрали только сумку с пистолетом. Не взяли ни кошелек, ни часы. Теперь пистолет нашелся в вашей карете, значит, именно вы наняли грабителей. Не так ли, господин, Хейл? Теперь вы все равно будете жаловаться?

Он не ответил, продолжая угрюмо мзучать мою руку с пистолетом.

На сиденье осталась кожаная папка. Я раскрыл её и увидел несколько листов с рисунками. Узнал очертание нашей замочной доски ещё до того, как разобрал надписи. Размеры, линии сопряжений, пометки по-английски. Некоторые величины были проставлены неверно, другие на удивление точно. Похоже, пистолет хотя бы однажды уже побывал в руках человека, который хорошо понимал, что измеряет.

– И это вы купили вместе с ним? – спросил я, показывая папку.

Хейл шагнул ко мне, но остановился, заметив напраленное ему в грудь оружие.

– Вы не имеете права трогать мои бумаги! – заявил он.

– Эти я заберу, потому что они доказывают ваше участие в преступлении. Остальные можете оставить себе, – усмехнулся я.

Фёдор заглянул в папку, попытался прочитать одну из английских пометок и нахмурился.

– Роман, здесь ещё какие-то чертежи.

– Вижу. Проверь под сиденьем с другой стороны.

– Это не конец, господин Резников, – сказал англичанин, когда Фёдор выбрался из экипажа. – Ваши пистолеты рано или поздно купят. Их будут разбирать, изучать, делать такие же. Вы не в силах остановить торговлю, паля во всякого проезжего.

– Всякого проезжего лазутчика и разбойника? Так ведь, господин Хейл? – учтиво спосил я.

Фёдор тихо кашлянул, не от смеха, а скорее от боли. Я закрыл папку, забрал свёрток и отошёл от кареты. Второй арсеньевский пистолет разряжать не стал. До дома было далеко, а с людьми Хейла мы ещё не расстались окончательно. За те несколько минут, что мы рылись в экипаже, он так и не успокоился.

– Дикарь, – сказал он тише прежнего. – Могу поклясться, вы даже не понимаете, что натворили.

Хейл мне не ответил, поскорее спрятался в карете. Экипаж тронулся медленно, возница то и дело оглядывался на повреждённый бок. За поворотом фонарь скрылся, оставив нас с Фёдором на пустой дороге. Гнедой стоял у изгороди и отдыхал, а серого нигде не было видно.

Назад пришлось ехать вдвоём на одном коне. Фёдор помог мне снова забраться позади седла и передал свёрток с пистолетом, я прижал его к себе здоровой рукой. Конь шёл шагом, и даже этого ему хватало с трудом. После падения ныла половина тела, но стоило мне пошевелиться, как брат тоже громко стискивал зубы. Эх, два сапога…

По дороге мы ещё раз остановились у места, где упал серый. В слабом свете фонаря нашли следы копыт, уходившие с дороги, но сам мерин больше не показывался. Лошадь при падении поднялась без труда и убежала своим ходом, теперь оставалось надеяться, что её скоро подберут.

– Доехать бы теперь самим, – вздохнул брат и мы двинули дальше.

В Петербурге уже светились первые окна пекарен. Мы повернули к нашему дому, у ворот которого оставалась Софьина карета. Она сама ждала нас в нижней комнате. Услышав копыта, вышла во двор без шляпы, в одном плаще, только тогда я заметил, как ей холодно.

– Догнали? – спросила она.

Я показал свёрток.

Глава 8

Аукцион

– У меня для вас две новости, – сказала Софья, открыв папку. – Первое, за аренду верховых лошадей мы заплатили двадцать рублей. И вторая, пропавшую лошадь так и не нашли, за нее пришлось заплатить ещё восемьдесят рублей.

Мы были уже в дороге, за окном медленно плыли снежные пейзажи окрестностей Петербурга.

Сто рублей… Да, инфляция страшная вещь, или все-таки время? Хотя по сути они находятся в прямой зависимости друг от друга. Софья что-то говорила, но ее слова отдавались лишь эхом, словно она говорила под водой. В моем родном двадцать первом веке на сотню уже ничего стоящего и не купишь ведь. Инфляция, которой нас пугали из каждого утюга в будущем, это же просто материальное тело самого времени. Время невидимо, его нельзя потрогать, но оно безумно голодно, а инфляция получается просто его зубы, которыми оно пережёвывает человеческий труд. Я смотрел на шевелящиеся губы Софьи, а в голове щелкали метафизические шестеренки.

Или они просто два сообщника. Одно забирает у меня право быть, медленно приближая к могиле, а вторая забирает у человечества право иметь, доказывая, что ни один материальный якорь не удержит нас. Столетие за столетием люди будут…

– … вы меня слышите? – голос Софьи вдруг прорвался сквозь толщу воды, возвращая меня в реальность восемнадцатого века.

– Да… Видимо, я сильно устал. Прошу меня простить, Софья Александровна, но я намерен поспать до приезда, – только и смог ответить я.

Мысли были довольно размытые и странные, какой-то пессимизм подкрался ко мне, так всегда случается со мной от недосыпа… Уперевшись головой, я закрыл глаза.

К поместью добрались немного после полудня. За оградой стояло столько карет, что я пересчитал их дважды. У крыльца кучера делили навес, а лакей, заметив нас, уже спускался с подножкой.

– Вы говорили о шести гостях, – заметно удивился я.

Софья оторвалась от бумаг, посмотрела на двор и убрала листы в папку.

– Шестерых я и пригласила. Остальные, видимо, приехали с ними за компанию, – ответила она.

Сам загородный дом поражал размерами, на лестнице и у дверей хлопотало столько слуг, что хозяину, видно, случалось принимать гостей.

В передней управляющий сообщил Софье, что последние гости прибыли четверть часа назад.

– Значит, мы приехали очень вовремя, – довольно шепнула мне она.

Лакей протянул руки к футляру, но я поставил его у собственных ног и занялся плащом. После вчерашней ночи мне так было спокойнее. Рядом поставил небольшую кожаную сумку с кремнёвым пистолетом. Его я захватил из мастерской для сравнения.

В малом зале над камином висела картина с карточной игрой. Щёголь любовался своей рукой, а за спиной у него один плут подавал знак другому. Второй уже вытаскивал припрятанную карту. Я задержался перед полотном, щёголь выглядел до смешного довольным собой.

– Я представлю вас гостям, затем выйдем стрелять, – сказала Софья, дождавшись меня у дверей.

В гостиной жар от камина чувствовался уже в дверях. Мужчины стояли небольшими группами, трое у огня, несколько у окон, остальные возле стола с вином. Разговоры продолжались, хотя взгляд на футляр успел бросить едва ли не каждый.

Пока Софья называла имена, я пытался запомнить хотя бы лица. Седой князь Вяземский пожал руку так, словно мы встречались каждую неделю. Граф Ланской отметил, что мы приехали как раз к самому интересному спору. Полковник Дубровин посмотрел на футляр, улыбнулся и сказал, что уже наслышан обо мне. Пётр Сергеевич Ладыгин обрадовался встрече настолько, что даже задержал взгляд на моём лице. Ладыгин, судя по его выражению, считал нас давними приятелями. Жаль, что память прежнего Романа не оставила мне о нём ни малейшей подсказки.

– Роман Андреевич, – сказал он, задержав мою руку чуть дольше положенного, – вы на меня сердитесь или после прошлого вечера решили не узнавать?

Я попробовал припомнить, где мог встречаться с Ладыгиным прежний Роман. Тот между тем держал мою руку, словно не собирался отпускать, пока не получит ответа.

– Боюсь, Пётр Сергеевич, дело не в вас…

– Роман Андреевич перенёс тяжелую горячку, – вмешалась Софья. – С тех пор старых знакомых порой не узнаёт. Особенно тех, с кем приятно проводил время. Зато руки всё помнят, как видите.

Ладыгин оглядел меня уже не обиженно, а с заметным любопытством.

– А я уж подумал, вы нарочно не помните двадцать семь рублей, что проиграли мне в карты. – объяснил он причину своего интереса.

– Если не напомните про них ещё раз, память, пожалуй, так и не вернётся ко мне, – пошутил я в ответ.

Ладыгин расхохотался и разжал наконец пальцы.

– Деньги я вам напомню, не тревожьтесь. И сюртук тоже. Вы ведь уехали от меня в весьма занятном виде. Но об этом поговорим без свидетелей.

Про двадцать семь рублей можно было спросить и потом. Но вот каким образом прежний Роман лишился сюртука, мне стало любопытно. Фёдор наверняка знал саму историю, оставалось надеяться, что он не побоится рассказать.

Дальше Софья представила статского советника Мельникова, капитана Оболенского, отставного бригадира Козырева, помещика Зорина, подрядчика Ратманова и надворного советника Алексея Мезенцева. В такой компании ещё одного советника я мог бы и вовсе не заметить.

Разговор за вином действительно шёл о Польше. Ланской рассказывал, как в Петербурге встречали известие о взятии Варшавы, а князь Вяземский говорил о Суворове с таким удовольствием, словно сам участвовал в штурме.

– Костюшко в плену, Варшава наша. Довольно, господа. Пора бы этим беспорядкам положить конец, – заключил князь.

– Восстанию конец уже положили, – заметил Козырев. – А с Польшей-то что делать?

– Не мне решать. Но оставлять у границы государство, которое каждые несколько лет берётся за оружие, было бы ошибкой.

– Каждые несколько лет? – переспросил Ланской. – После второго раздела они и двух лет не вытерпели.

– А вы бы вытерпели? – спросил Оболенский.

Ланской повернулся к нему с бокалом.

– По-моему, капитан, дело уже не в том, кто сколько вытерпел. Теперь победителям придётся решить, что им делать с оставшимся королевством.

– Вот именно, – ответил Оболенский. – Только поляки-то от такого решения спокойнее не станут.

– А вы полагаете, они успокоятся, если мы оставим всё как было? – спросил Вяземский. – Тогда зачем проливали кровь?

Дубровин, стоявший рядом с камином, опустил бокал.

– Насчёт поляков спорьте сколько хотите. Суворов своё дело сделал. Я больше хочу знать, кто теперь войска по квартирам разводить станет и как людей кормить будут. Победу здесь празднуют, а солдаты там зимуют.

– По квартирам распределят, – отозвался князь. – Не оставят же в поле.

– До этих квартир ещё добраться надо. Да и хлеб за солдатами сам не поедет.

Ратманов вступил в спор охотнее, чем прежде слушал рассуждения о судьбе королевства. Он вспомнил подряд, по которому казна расплачивалась столько времени, что лошади успели дважды сменить хозяина. Мельников назвал совсем другие обстоятельства и другую дату платежа. Через минуту они спорили уже о сумме выплаченного задатка. Слушателям оставалось самим выбирать, кому сейчас верить.

– А короля польского куда денут? – спросил Ладыгин, когда спорщики перевели дух. – Станислава Августа-то пока никто с престола не снимал.

– Пусть царствует, коли ему позволят, – ответил Вяземский. – Гораздо важнее, что решат дворы.

– В Варшаве после Праги не всё так легко забудут, – заметил Оболенский.

– В Варшаве и до Праги много чего не забывали, – возразил князь. – Вы ведь не станете отрицать, что укрепления пришлось брать приступом?

– Приступ я и не оспариваю, ваше сиятельство. У солдат был приказ взять укрепления. Но о том, что происходило после, тоже приходят письма, – не уступает Оболенский.

– Письма, – повторил Ланской. – Мне за неделю называли три совершенно разные цифры потерь. Одни пишут, что погибли почти все, другие уверяют, что половина города уцелела невредимой. Кому верить?

– Так ведь вопрос не только в цифрах, – сказал Оболенский. – Если во взятом городе гибнут люди, которым уже не с кем сражаться, они от этого не перестают быть убитыми.

На несколько мгновений разговор стал тише. Дубровин посмотрел на Оболенского, но одёргивать его не стал.

– Никто не знает, что там было на каждой улице, – произнёс он наконец. – Я бы не судил своих только по чужим письмам. Но и радоваться раньше времени не стал бы. Войско после победы ещё надо удержать в руках.

– Вот с этим, полковник, спорить трудно, – согласился Козырев.

Ланской снова поднял бокал, однако разговор ещё некоторое время возвращался к Праге и Варшаве.

Я слушал и вспоминал карту из школьного учебника. В следующем, 1795 году, Польское государство исчезнет после третьего раздела. Пруссия, Австрия и Россия поделят то, что от него осталось. Потом придёт Наполеон, в 1807 году появится Варшавское герцогство, а в 1812-м польские войска пойдут на Россию вместе с его Великой армией. Для меня всё это было цепочкой известных дат, а для собравшихся – будущим, о котором они сейчас спорили, не зная развязки.

– Вы так внимательно слушаете, – негромко сказала Софья рядом со мной. – Может быть, сами поучаствуете в разговоре? У вас ведь наверняка есть собственное мнение о польском вопросе.

– Я предпочитаю наблюдать и делать выводы, Софья Александровна. Когда не знаешь собеседников, это куда полезнее, чем вступать в спор. В разговоре легко поддаться эмоциям, – ответил я ей.

– Странный вы всё-таки человек, Роман Андреевич. Ваш брат к этому времени уже завладел бы вниманием всей комнаты, – улыбнулась Софья.

Я посмотрел на Ланского, который убеждал Козырева, будто ещё летом предсказывал падение Варшавы.

– Как думаете, он и вправду предсказывал? – стало интересно мне.

– Удивительно, но летом мы с графом были на одном обеде. Тогда он был уверен, что пруссаки возьмут Варшаву прежде наших. В сентябре говорил совершенно обратное. Сегодня, как видите, он с самого начала всё предвидел.

Она рассказала это так буднично, что я не удержался от улыбки.

– Вы здесь каждого так хорошо знаете? – спросил ее все же.

– Достаточно, чтобы понимать, кого стоит слушать, а кому лучше не давать денег в долг. Кстати, Ладыгин и Зорин давно соперничают во всём, до чего оба способны дотянуться. Но это вы ещё и сами увидите, – подумав, ответила мне Софья.

– И с кем из присутствующих действительно стоит поговорить? Вы ведь наверняка собрали этих людей не просто так.

Софья оглядела комнату, стараясь ни на ком особенно не задерживать взгляд.

– Я надеялась, что вы определите это без моей помощи. Но дам вам небольшую подсказку – не ищите того, кто громче всех говорит о собственной важности.

Её окликнули, и Софья отошла к князю Вяземскому. Я остался с этим советом и стал присматриваться к тем, кто больше слушал.

Мельников говорил уверенно, особенно когда речь заходила о казённых выплатах, но его несколько раз перебивали. Дубровина уважали как человека военного. Оболенский, похоже, считал его мнение решающим во всём, что касалось службы, хотя по другим вопросам с ним не соглашался. Мезенцев не держался особняком. Пару раз вставил замечание, рассмеялся над историей Ладыгина, а затем спросил у Мельникова, какое решение приняли по одному из старых подрядов. Советник ответил ему сразу и гораздо подробнее, чем отвечал Ратманову. Когда Мезенцев заговорил с Дубровиным, полковник повернулся к нему всем корпусом.

Я не знал, чем он занимается. Но из всех гостей Мезенцев, кажется, меньше остальных старался произвести впечатление. И ему это удавалось лучше многих.

Через некоторое время Софья поймала мой взгляд с другого конца комнаты. Я едва заметно кивнул в сторону Мезенцева. Она посмотрела на него, потом на меня и лишь подняла брови. Можно ли было считать это подтверждением, я не знал. Но решил, что да.

Стрелковую площадку устроили за садом, перед земляным откосом. На вытоптанном снегу стояли два щита, под навесом приготовили стол. Пока слуги отводили гостей за ограждение, я проверил направление стрельбы, место для стрелков и только потом поставил футляр на стол. Рядом положил сумку с кремнёвым пистолетом. Между гостями ходили слуги с подогретым вином и пряностями. Солнце уже клонилось к деревьям.

– Это тоже ваше? – поинтересовался Ланской, когда я вынул старый пистолет.

– Да, привёз для сравнения. Начнём с того, к чему все привыкли.

Дубровин попросил взглянуть на оружие, осмотрел замок и вернул мне. Ничего необычного в нём не было. Хороший кремнёвый пистолет, какие здесь знали и ценили.

Я зарядил его и выстрелил в ближний щит. Кремень ударил по огниву, вспыхнула затравка, следом отозвался основной заряд. Замок сработал чисто. Хороший пистолет и должен был стрелять исправно.

– Что ж, господа, – заметил Ладыгин, оглядев собравшихся. – Кремнёвый пистолет нас не удивил. Но ведь мы ждём совсем другого.

– Прошу вас, господа.

Я убрал кремнёвый пистолет и открыл футляр. Разговоры вокруг стола стихли. Пистолеты лежали на светлой ткани, как будто с одним из них ночью не случилось ничего дурного. Зорин потянулся было к рукояти, но я попросил пока не трогать оружие. Достал первый пистолет и закрыл футляр.

Гости придвинулись ближе. Дубровин внимательно осмотрел замок, повернул пистолет к свету.

– Слухи, стало быть, подтвердились. Полки нет, кремня тоже. Объясните, пожалуйста, что здесь служит затравкой.

Я показал медную чашечку на затравочном стержне и коротко объяснил, как работает новое воспламенение. Затем дал господам рассмотреть несколько запасных капсюлей, попросив обращаться с ними осторожно.

– А что у них внутри? – спросил Ланской.

– Боюсь, граф, если я расскажу это сейчас, мне придётся выставлять на торг ещё и такой секрет, – ответил я.

Ланской рассмеялся и вернул чашечку.

Первый выстрел оборвал разговоры. Я сменил капсюль, снова подготовил пистолет и выстрелил ещё раз. На третьем выстреле кто-то из гостей уже подался вперёд, стараясь рассмотреть замок. Когда дым рассеялся, вокруг стола несколько мгновений молчали.

– А ведь выстрел почти сразу следует за спуском, – заметил Дубровин.

– Да. Без привычной задержки на затравочной полке. И в сырость с ней не придётся возиться, – согласился я.

– Три выстрела один за другим, – сказал Оболенский. – И каждый раз одинаково.

– Дайте попробовать, – попросил полковник.