Текст книги "Сильвия"

Автор книги: Говард Фаст

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

Глава XI

Конечно, я знал, что устраиваются выставки цветов, а также собак, лошадей и тортов, но никогда прежде на таких мероприятиях мне присутствовать не случалось. Прибыл я сюда в качестве сопровождающего. Но раз Сильвии такие выставки нравятся, так понравятся и мне. И если все эти люди ее друзья, они станут друзьями и для меня. Ничего радикальным образом не переменилось, ничего еще не было окончательно решено, однако я понимал, что моя жизнь проходит через свою кульминацию. И чем бы ни была Сильвия, чем бы она ни оказалась сейчас, без нее эта жизнь становится бессмысленной. Разумеется, не больно-то много было в ней смысла и до того, как появилась Сильвия, но тогда я как-то с этим справлялся. А вот теперь не смогу.

На выставку я поэтому ехал с самыми разными мыслями в голове. Мне было хорошо, почти никогда в жизни не бывало мне так хорошо, и все оттого что можно смотреть на нее, сидя рядом, а где тут ее выдумки, где правда – это мне все больше делалось безразлично. Что касается наших с Сильвией отношений, то я ее ни о чем не расспрашивал и ничего она мне про себя не рассказывала, так что обошлось без фантазий. Мне эта выставка могла нравиться или не нравиться, но присутствие Сильвии сразу все для меня облагораживало. Лужайки казались зеленее, когда она по ним проходила. В теплицах было интересно, потому что показывала их мне она. Выставленные розы, которые были рассортированы по разным сортам, выглядели еще прекраснее и необычнее, потому что обо всех них она мне что-то рассказывала – ей это было интересно. А подходившие к нам люди для меня существовали лишь потому, что они знакомы с женщиной, которую я люблю больше, чем любил кого-нибудь в жизни, люблю беспричинно и страстно.

По возможности я старался держаться в тени, любуясь ею исподтишка. Мне нравилось смотреть, как она двигается, как поворачивает голову, увидев знакомых и обмениваясь с ними несколькими приветливыми словами. Никогда прежде не испытывал я этого совершенно особенного чувства. День выдался чудесный. В Санта-Барбаре я бываю нечасто, но там всегда прохладнее, чем в Лос-Анджелесе. Отсюда, с холма, видна была крыша старой миссии там, вдали. И рядом стояла Сильвия.

Среди тех, с кем она меня познакомила, оказались супруги Леланды. Ему было под шестьдесят – по манере держаться, по разговору сразу видно, что богатый человек – а его жене, еще довольно молодой женщине, нравилось, насколько это удается, придавать себе вид королевы. Кажется, Сильвия забыла, что условилась встретиться с ними здесь, на выставке, потому что миссис Леланд спросила с некоторым недоумением:

– А Фред-то где?

– Он уехал по делу, – улыбнулась Сильвия.

– Надолго?

– На неделю, кажется. Мистер Маклин любезно согласился меня сюда доставить на своей машине. Мне очень трудно вести машину самой, когда надо ехать так далеко.

– Вы очень любезны, мистер Маклин.

– Что вы, – ответил я миссис Леланд. – Мы старые друзья.

– Мне кажется, мистеру Маклину было приятно сюда проехаться, – заметила Сильвия, все так же улыбаясь.

– Вот как?

– А мы-то рассчитывали, что вы с Фредом у нас сегодня переночуете, – вмешался в разговор мистер Леланд. – Может быть, мистеру Маклину угодно будет воспользоваться нашим приглашением?

Сказано это было не без подвоха, но Сильвия с обезоруживающей улыбкой поставила его на место:

– У мистера Маклина наверняка дела, и ему надо будет вернуться в город сегодня же. Правильно, Мак?

– Вообще говоря, особенно срочных дел у меня нет.

– Но ведь мы ужинаем в Брентвуде, вы забыли?

– Понятно, понятно, – закивал мистер Леланд.

– Прошу вас, передайте Фреду, что я очень огорчена, – посетовала миссис Леланд.

– Разумеется.

Розы Сильвии получили второй приз и почетный диплом, а в половине четвертого мы тронулись обратно. До Лос-Анджелеса оставалось не так уж много, когда Сильвия сказала мне:

– Почему же вы не поинтересуетесь, кто такой Фред?

– А зачем мне?

– И про Леландов ничего не хотите узнать?

– Мне совершенно все равно, кто они такие. Если бы они вам нравились, я бы заинтересовался. Но вам они не нравятся. А значит, и мне все равно.

– А насчет Фреда?

– Если захотите, Сильвия, расскажете.

– Вы, однако, не очень-то любопытны, Мак.

– Напрасно вы так думаете.

– Знаете что, Мак, вы мне нравитесь. Вы из верных. И из умных. Вроде мальчиков-скаутов, которых по телевизору показывают, хотя это в вас не главное.

Я оторвался от дороги, чтобы на нее взглянуть, и увидел, что она широко улыбается.

– Все понятно, – сказал я. – Я вам нравлюсь, потому что не спрашиваю, кто этот Фред.

– Да ну вас!

– А почему же тогда я вам симпатичен?

– Вы, сами знаете, не первый красавец в мире, но мне с вами надежно.

– И на том спасибо.

– Можно расслабиться, когда я с вами, – добавила Сильвия.

– А так вы все время настороже?

– Почти все время.

– Трудно это, – заметил я.

– Конечно. Мак, послушайте…

– Что?

– А что вы про меня думаете?

– Я вас люблю, – сказал я.

И не взглянул на нее. Она долго молчала. Потом притронулась к моему рукаву.

– Мак…

– Да?

– Вы что, серьезно это сказали?

– Абсолютно серьезно.

– И вот оттого вы держитесь со мной так напряженно – ни обнять не пробовали, ни поцеловать?

– Мне просто страшно.

– Вы уже большой, Мак.

– И вы тоже, Сильвия.

– Что-то глупый у нас получается разговор, вы не находите, Мак?

– А я вообще глупый.

– Мак… – теперь она почти шептала. – Послушайте же, Мак.

– Да, я вас слушаю.

– Этот Фред…

– Я не желаю знать ни про какого Фреда.

– Напрасно. Потому что Фред – это человек, за которого я собралась замуж.

Часть 11
Брентвуд

Глава I

Миссис Маллен позвала нас к шести, умудрившись вскоре отправить в кровать четырех из полдюжины своих детей. Вдобавок ко всему хаосу, царившему в их доме, Маллен извлек откуда-то громадную бутыль красного калифорнийского вина и, разливая его по стаканам, заметил, что иной раз и поэзия приносит свои плоды: вот один его бывший студент работает теперь на винодельческом комбинате и, отдавая дань признательности своему старому профессору, с каждого урожая присылает десять таких сосудов величиной с бочонок. Появилась большая глиняная миска риса с овощами. Дети вопили, мокрыми пеленками выражая свой протест из-за того, что их так рано укладывают, а миссис Маллен со своим непоколебимым спокойствием совершала рейс за рейсом из кухни в детскую, потом в столовую и опять на кухню. Приглашены были еще Джералд Хейнц с кафедры литературы, только что выпустивший роман из римской истории, и его жена Марта, работавшая ассистентом Маллена, но сейчас находившаяся в отпуске по беременности уже на последнем месяце; так она сидела с выражением полной отрешенности на лице, пока вокруг царил весь этот бедлам, – с женщинами перед родами часто бывает так, что они словно выпадают из окружающей жизни. Потом пришли еще пятеро студентов Маллена, им хотелось познакомиться и поговорить с мисс Вест. А часам к десяти появились профессор Коен с женой. Маллен ждал их к ужину, но они были чем-то заняты, и профессор просил разрешения зайти попозже, чтобы перемолвиться несколькими словами со мной. Кажется, его одного интересовал в этой компании именно я.

Для Сильвии это был первый за всю ее жизнь такой вечер, никогда прежде не попадала она в университетское общество, где увлекаются тем, что важно для нее самой, да и в домах таких ей прежде бывать не случалось: никакой роскоши, все крайне скромно, не считая бесчисленных книг, но и ни следа той обрекающей на деградацию нищеты, которая для нее явилась стимулом к поэзии, – наоборот, при кажущемся разгроме все тут продумано, с комфортом устроено для того, чтобы все себя чувствовали в родной стихии.

Хотя могло бы быть и вовсе не так – я это знал, потому что мне было известно, какая смертная тоска такие вот встречи педагогов, мыслящих «от и до», изводимых ничтожными делами своего учреждения и собственными ничтожными страхами, полуневежественных да и в том, что они знали, полностью зависевших от книг, – но сегодня обо всем таком можно было позабыть. Собрались люди не слишком влиятельные и значительные, но с настоящим интересом ждавшие встречи с молодым писателем, поразившим их той свежестью голоса, которая привлекала в стихах Сильвии, и к ней самой они относились как к человеку, не похожему ни на кого другого.

Я следил за ней, стараясь угадать, что она чувствует. Не знаю почему, мне было немного страшно и все казалось, что сегодня вечером очень многое решится, – впрочем, я сам боялся, в этом и было все дело, но вскоре мои страхи улетучились. Они исчезли, как только Гэвин Маллен сказал, что он о ней думает. А произнес он вот что, если правильно припоминаю:

– Знаете, Маклин, я бы от зависти с ума сошел, если бы боги в непостижимой мудрости своей не сулили мне женщину, не столь уж уступающую мисс Вест.

– Вы это серьезно? – спросил я.

– Еще бы! Да вы посмотрите на нее. Видите, как она сама на вас смотрит? Господи, ну почему мы так слепы!

– О себе такого не скажу.

– А все равно мне вас жаль. Я бы на вашем месте смел с дороги всякого, кто между вами встанет.

– Вот и у меня такое же чувство, – сознался я.

Глава II

Они с миссис Маллен все время друг на друга с любопытством поглядывали, а я любовался Сильвией. С наслаждением смотрел, как она держит ребенка, пока мистер Маллен управлялся с другим. Что в таких случаях положено говорить женщине? Я молил се про себя: «Не нужно лепетать, какой он миленький. Не нужно к себе его прижимать». Она и не прижимала. Она молча держала этого трехлетнего карапуза, оказавшегося пухленькой девочкой, и просто внимательно, очень внимательно вглядывалась в ее личико. Передала потом ее матери, и я сказал себе: «Слушай, Маклин, ну хватит уже всего на свете бояться. Что ты все трепещешь да трепещешь от страха!»

Глава III

За столом Хейнц заметил: «А я думал, мисс Вест, вы совсем другая». Не сдержался и ляпнул: «Знаете, мисс Вест, я как-то думал, вы больше похожи на свои стихи. Такое ведь не вообразишь, о чем вы пишете».

– Нет, – сказала Сильвия, – я все же больше на воображение полагаюсь.

Марта Хейнц прокомментировала:

– Что вы, мисс Вест, он просто хотел сказать, что вы необыкновенная женщина.

– Не обращайте внимания, он у нас такой пурист, – вмешался Маллен, – а миссис Хейнц просто не очень точно выразилась. Тут вот какое дело: он голову себе сломал, расшифровывая ваши символы, и вдруг оказывается, что вы совершенно простой, обыкновенный человек.

– Благодарю вас. Только я сама так о себе не думаю.

– Ну вот видите, – возликовал Хейнц. – Не бывает совершенно простых людей, женщин, по крайней мере.

– А вы так хорошо знаете женщин? – накинулся на него Маллен. – Да перестаньте вы! Ничего-то мы про них толком не знаем, а вы, Хейнц, тоже ничего не знаете, но стараетесь придумывать Бог весть какие сложности. Простота – это что такое? Это безыскусность, а вовсе не способность закрывать глаза, когда видите, что на стене общественного туалета нацарапана какая-нибудь гадость. По-моему, мисс Вест, вы вполне соответствуете собственным стихам. Давайте у Маклина спросим: вам тоже казалось, что она другая, пока не познакомились?

– Мне ничего не казалось, я точно знал, какая она. Хотя, – обратился я к Хейнцу, – мне понятно, что вы имеете в виду.

– Видите ли, мисс Вест, – пустился в рассуждения Хейнц, – вы пишете под определенным углом зрения. И вот это для меня самое интересное. Хотя я не во всем с вами согласен. Такое чувство, что традиции для вас вообще не существует, но ведь так нельзя.

– Это почему же? – вмешался Маллен. – Да и неверно вы сказали. А про стихи, которые в Новом Орлеане на карнавалах читают, вы забыли? Про народных певцов в Орегоне, в штате Вашингтон?

– Но ее угол зрения…

– Какой именно? Вы вот все про угол зрения твердите, а что имеется в виду?

– Я просто хочу объяснить, почему представлял себе мисс Вест другой. Вот вы сказали, что сегодня были с Маклином на выставке цветов. Но ни про цветы, ни про такие выставки вы ведь не пишите, мисс Вест. А пишете про такие стороны жизни, которые угнетают и страшат, потому что они отталкивающие. Ваши стихи написаны от лица женщины, которую избивали, запугивали, затаптывали в грязь…

– Нет уж, не затоптали, – возразил Маллен. – Затоптанные ничего создать не могут.

– Но вы же понимаете, о чем я, – не сдавался Хейнц.

Сильвия внимательно слушала. Оставалась при этом безучастной. Словно бы речь шла о ком-то ей неведомом, а она просто наблюдает за спором. Она хранила полное самообладание, и мне было ясно, что поколебать его ничто не сможет, хотя спор шел очень серьезный.

– Я читала стихотворения про розы, – заговорила она. – Думаю, я бы таких написать не сумела.

– А почему?

– Потому что это стихи, в которых нет смысла, – чуть запинаясь, сказала Сильвия. – Роза – это просто цветок. И я все про нее знаю. А вот про атомную бомбу я не знаю ничего. И про войну. Однажды у меня на глазах убили человека, но про это я тоже не знаю. И не знаю, что способен сделать мужчина с женщиной, которую, по его словам, он любит. Я не знаю всех глубин ненависти, страха, жестокости, среди которых мы живем.

– Но разве для поэзии обязательно все это знать? – перебил ее Хейнц.

– Мне кажется, она должна к такому стремиться.

– А до какой степени такое возможно? – спросил Маллен.

– Не могу вам сказать. Только мне кажется, если я покажу розу вашей девочке – той, которую я недавно держала на руках, – она поймет, что это такое, и потянется к ней, потому что роза красивая. И мне неинтересно писать про розу, потому что я тоже всегда знала, что она такое. А вот про то, о чем мои стихи, я знаю совсем немного и хочу понять больше.

Глава IV

Я улучил момент перекинуться с ней словом наедине и услышал:

– Ужасный вы человек, Мак. Зачем вы меня сюда привезли?

– Разные бывают компании, в такой вы никогда не были. Мне казалось, вам будет интересно.

– Но вы же сами тут чужой. Вы частный детектив, значит, каждый день сталкиваетесь со всякой мерзостью.

– Это только работа. И вообще мне раньше было абсолютно все равно, как я живу.

– Раньше?

– Да. Потому что теперь – нет.

– И все равно ужасный вы человек. Ведь знали же, как мне тут не по себе будет.

– И это так плохо? А я думаю, наоборот, хорошо.

– Думает он! Перестаньте, вы же знаете, что правы.

Глава V

Ее окружили студенты. Сплошь девушки, только два мальчика лет по девятнадцать-двадцать. Смотрят на нее с обожанием. Просто влюблены, глаз от нее не могут оторвать. Вот, подумал я, кончат университет, все у них будет по-другому, но никогда они не забудут этот вечер с Сильвией Вест. И она его никогда не забудет.

Я сидел в сторонке, прислушивался, наблюдал, а тут подошел профессор Коен.

– Знаете, Маклин, дело даже не в том, что она такая красивая. Я больше скажу – она, может быть, и не красавица. Но в ней столько жизни, это удивительно, – понимаете, как в незапамятные времена было, у древних, правда ведь?

Я кивнул.

– Просто воплощенное бессмертие. Откуда она? Кто она?

– Она живет в Колдуотер-Кэньон.

– Да не все ли мне равно, где она живет. Вы мне скажите, откуда у нее все это – видите, как голову поворачивает? Как смотрит? Она что, испанка?

– Сомневаюсь, – пожал я плечами.

– А моей жене кажется, что у нее испанская кровь. Жена три года в Мексике провела. И считает, что так говорить по-испански могут только люди, которые из тех краев родом.

– Видите ли, она легко всему учится, – сказал я. Мне хотелось слушать Сильвию, а не суждения о ней профессора Коена. А он снова завел речь про то, как было бы мне хорошо прийти к ним на кафедру ассистентом. Ну как я ему объясню, что в моей жизни что-то бесповоротно кончилось, что-то началось совсем иное. Он доказывал мне, что я прирожденный историк, а меня так и тянуло осведомиться, представляет ли он себе, сколько теперь стоит акр земли в Колдуотер-Кэньон и сколько было заплачено за платье, которое на Сильвии?

Кто-то из студентов заговорил о Прусте. Другой достал с полки томик пьес Джона Форда [12]12
  Английский драматург (1586? -1639).


[Закрыть]. И разговор завертелся вокруг «Герцогини Мальфийской». Маллен громогласно доказывал, что это потрясающая, просто потрясающая трагедия. Я встал, пересек комнату и подошел к его жене.

– А вы изменились, мистер Маклин, – начала разговор она.

– Правда?

– Мне так кажется.

– Странно, – сказал я.

– Короче говоря, вы, кажется, нашли то, что искали. А ведь искали вы Сильвию Вест, я не ошиблась?

Другой я бы ответил, что не надо лезть не в свое дело. Мне стало досадно, что мы тут сидим, досадно, что я вообще связался с Малленами. Гэвин Маллен просил меня задержаться, когда остальные уйдут. «Понимаете, мне бы хотелось пять минут с ней спокойно поговорить».

Я пожал плечами, кивнул.

– Вы так уверенно распоряжаетесь ее временем?

– Кто я такой, чтобы чем-то распоряжаться!

– Вам досадно, что лезут в ваши, сугубо ваши дела, так ведь, дорогой мой?

– Я не настолько деликатная натура, – кисло ответил я.

– Ну да! – засмеялся Маллен, – Почему вы отказываетесь от предложения Коена?

– Потому что какой из меня преподаватель!

– А частный детектив, стало быть, хороший? Вот уж не поверю. Уж скажите прямо, что вас изводит мечта о больших деньгах, вы вот смотрите и думаете, а платье-то на ней долларов сто стоило, никак не меньше. Ну и что, вы же не Хейнц, вы и не предполагали, что она окажется замарашкой из ночлежки, поскольку у нее хватает духу писать про то, что вся эта так называемая цивилизация – сплошная ложь и грязь. Вы же ее искали, верно, и вот теперь нашли.

– Вы так уверены?

– Ох, Маклин, смешной вы человек.

Глава VI

Потихоньку гости начали расходиться, и вот уже мы с Сильвией и Маллены остались одни, решив выпить виски на прощанье.

– Как вам наши дети, мисс Вест? – спросил Маллен.

– Очень милые.

– Вот вам маленькое вознаграждение за то, что для всех тайна, – отчего это мы, интеллигентики несчастные, работаем в своих колледжах и получаем гроши. Все-таки и нам жизнь кое-что приятное приготовила. Не то что банкирам, маклерам или частным детективам, а?

– А вы как думаете, Мак? – она повернулась ко мне.

– Ваше здоровье, – сказал я, и мы чокнулись, а потом Маллен заметил, что от меня прямых суждений не добьешься.

– Ладно, тут целый вечер одни прямые суждения сыпались, – пробурчал я.

– Да уж, Маклин, сразу видно, что у вас оба родителя были шотландцы. Понимаете, мисс Вест, вместе с ирландцами шотландцы могли бы весь этот паршивый мир превратить в цветущий сад, да вот беда, ирландцы, к которым я сам принадлежу, чуть не каждый второй алкоголики, а шотландцы уж больно трезвы да расчетливы, вот и разбери, что хуже.

– Ничего, вот подрастут дети, – заметила его жена, – и я с этими разговорами твоими покончу, нечего им головы дурить всеми этими ирландскими штучками.

– Ну, тогда останется одной тебе ими голову дурить.

– Мы так не договаривались, – ответила она совершенно серьезно.

Сильвия, слегка озадаченная, с улыбкой наблюдала за ними. Для нее такое было внове. Она, видимо, думает, что все это мой сценарий, но ничего из сценария не получилось.

– Мне бы хотелось несколько слов сказать вам про стихи, мисс Вест, – начал Маллен.

– Пожалуйста, мне будет очень интересно.

– Всю правду говорить?

– А если нет, какой смысл?

– Но ведь, знаете, иногда лучше, чтобы никакого не было, верно? Вот является ко мне два месяца назад Маклин и с ножом к горлу: хорошие стихи или плохие? – попробуй-ка, скажи. Вы хотели бы стать тонким, все на свете умеющим поэтом, мисс Вест?

– Да.

– Ну тогда у вас слишком большие желания. Вот Хейнц, он в общем-то все достаточно тонко уловил. Вообще он человек намного более проницательный, чем кажется. Ему хочется понять, каким образом вы, так все понимающая, когда смотрите на розу, способны все понять и в том случае, если перед вами эти дымные трущобы, называемые Питсбургом, где вы жили и где в детстве вам нанесли какую-то травму, что не помешало вам тонко почувствовать этот город, вникнуть в него. Вы не подумайте, что я копался в вашем прошлом. Вы мне все сами сказали своей поэзией, только там так много таинственного и столько страха, что этот город выглядит для вас чем-то вроде фетиша, а вы совершенно потеряны среди болезненных символов жестокости и грязи. Но не считаете же вы, что вы одна такая? Ужасно, когда с детьми случается такое, что, видимо, случилось с вами, но еще хуже, когда люди, став взрослыми, не находят в себе мужества оглянуться на свое детство и честно его осознать. А вы смогли, поэтому вы и поэт или станете поэтом, если только по-настоящему захотите.

Сильвия молчала, вся сжавшись и уйдя в себя. Я-то это, в отличие от Малленов, видел, я заметил, как окаменевали мускулы ее лица, как она леденела, точно бы вдруг заболело сердце. Тут и Маллены спохватились, но сказать им было уже нечего, и висело над нами, придавливая все сильнее и сильнее, молчание, пока она не вскочила с кресла и метнулась прочь из дома.