Текст книги "«Война миров» и другие романы"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 65 (всего у книги 65 страниц)

Радужная оболочка оказалась органом, совершенно неизвестным Великому Лунарию. Некоторое время он забавлялся тем, что устремлял свои лучи на мое лицо и наблюдал, как сокращаются мои зрачки. Эти опыты ослепили меня на некоторое время…

Но несмотря на эти неудобства, я почувствовал уверенность в своей безопасности. Я мог закрывать глаза, обдумывать свой ответ и почти забывал, что Великий Лунарий безлик…

Когда я снова спустился по ступеням на отведенное мне место, Великий Лунарий спросил, как мы защищаемся от жары и бурь, и я ему объяснил постройку и оборудование наших зданий. Здесь мы наткнулись на недоразумения и ложные предположения, возникавшие, как я полагаю, вследствие неточности моих выражений. Долгое время я не знал, как объяснить, что такое дом. Ему и его приближенным, без сомнения, показалось очень странным, что люди строят дома, в то время как они могли бы спускаться в подземелья. Новое недоразумение было вызвано моей попыткой объяснить, что первоначально люди жили в пещерах и что теперь они проводят железные дороги и помещают многие учреждения под землей. Я думаю, что чересчур увлекся в своем стремлении к научной полноте. Такие же недоразумения вызвала моя попытка объяснить устройство рудников. Оставив наконец эту тему, Великий Лунарий спросил, что мы делаем с внутренностью нашего шара.

По всему собранию до самых отдаленных углов прокатился писк, когда выяснилось, что люди почти ничего не знают о недрах того мира, на поверхности которого росли и развивались бессчетные поколения наших предков. Три раза мне пришлось повторить, что из четырех тысяч миль между поверхностью Земли и ее центром людям известна только одна четырехтысячная часть, что они знают Землю до глубины одной мили, да и то в самых общих чертах. Очевидно, Великий Лунарий хотел спросить, что побудило меня явиться на Луну, когда мы не изучили нашей собственной планеты, но его интересовали подробности относительно условий жизни на Земле, перевертывающие все его обычные представления.

Он вернулся к вопросу о погоде, и я попытался описать ему непрерывное изменение неба: снег, мороз, циклоны.

– Но ночью разве не холодно? – спросил он.

Я ответил, что ночью холоднее, чем днем.

– А разве ваша атмосфера не замерзает?

Я ответил, что нет, что холод у нас незначителен и ночи коротки.

– И воздух не делается жидким?

Я готов был уже дать отрицательный ответ, но вспомнил, что, по крайней мере, часть нашей атмосферы, водяные пары, превращается в жидкость и образует росу, а иногда замерзает и образует иней – процесс, совершенно аналогичный замерзанию внешней атмосферы Луны во время ее долгой ночи. Я сообщил об этом. Великий Лунарий продолжал расспрашивать о сне. Потребность в сне, возникающая регулярно каждые двадцать четыре часа у всех земных существ, составляет, по его мнению, явление земной наследственности. На Луне селениты отдыхают редко, после исключительных физических усилий. Затем я пытался описать ему блеск летней ночи на Земле и перешел к описанию тех животных, которые ночью бродят, а днем спят. Я стал рассказывать ему о львах и тиграх, но он, по-видимому, ничего не понял. Дело в том, что если не считать чудовищ Центрального моря, то на Луне нет таких животных, которые не были бы подчинены воле селенитов, – так было с незапамятных времен. У них имеются разные морские чудовища, но нет хищных зверей, и им непонятна мысль о каком-то большом и сильном звере, подстерегающем во мраке ночи».

(Далее следует пробел слов в двадцать, которые невозможно разобрать.)

«Он заговорил со своими приближенными, как мне показалось, о странном легкомыслии и неразумии человека, живущего исключительно на поверхности Земли, подверженного всем переменам погоды, не сумевшего даже покорить себе зверей, которые похищают его соплеменников, и, однако же, дерзнувшего перелететь на чужую планету. Во время этой беседы я сидел в стороне, погруженный в размышления. После этого я, по его желанию, рассказал ему о различных породах людей.

Он засыпал меня вопросами:

– И для всех видов работы у вас существует одна порода людей? Но кто же мыслит? Кто управляет?

Я дал ему в общих чертах описание нашего общественного устройства.

Он приказал спрыснуть свою голову охлаждающей жидкостью, а затем потребовал, чтобы я подробней повторил свое объяснение.

– Разве они не заняты своими делами? – спросил Фи-у.

– Некоторые из них, – ответил я, – мыслители, другие – служащие, одни – охотники, другие – механики, третьи – артисты, четвертые – ремесленники. Но все принимают участие в управлении.

– Но разве они не различно устроены для различных занятий?

– Особой разницы, кроме одежды, нет, – сказал я. – Их мозги, может быть, и отличаются немного друг от друга, – прибавил я, поразмыслив.

– Их умы должны сильно отличаться, – заметил Великий Лунарий, – иначе они все захотят делать одно и то же.

Для того чтобы наиболее приспособиться к его представлениям, я заметил, что его предпосылка совершенно правильна.

– Все различия скрыты в мозгу, – сказал я. – Но все это незаметно снаружи. Быть может, если б можно было видеть умы людей, они оказались бы столь же различными и неодинаковыми, как и у селенитов. Оказалось бы тогда, что есть более и менее способные люди – люди, хватающие далеко, и люди, двигающиеся очень медленно; люди, ум которых напоминает трубу; и люди, которые могут вспоминать не думая… (Три следующих слова неразборчивы.)

Он прервал меня, чтобы напомнить мне о моем прежнем сообщении.

– Но вы сказали, что все люди управляют? – настаивал он.

– До известной степени, – ответил я, и, как мне кажется, это еще более запутало вопрос.

Наконец он понял.

– Вы хотите сказать, – спросил он, – что на Земле нет Великого Властителя?

В моем уме промелькнули различные лица, но в конце концов я подтвердил ему, что такого нет.

Я объяснил ему, что все автократы и императоры обычно кончали тем, что предавались пьянству и разврату или становились насильниками и что огромная часть населения Земли отказалась бы от повторения этого опыта. Это еще более изумило Великого Лунария.

– Но каким образом вам удается сохранить хотя бы ту мудрость, которая у вас есть? – спросил он.

И я объяснил ему, каким образом мы стараемся прийти на помощь ограниченности наших… (Тут не хватает одного слова, – вероятно, „мозгов“.) Рассказал о книгах и библиотеках. Я объяснил ему, как развилась наша наука благодаря соединенным усилиям бесчисленных незначительных людей. На это он ничего не возразил, заметив только, что мы, вопреки нашей социальной дикости, очевидно, многого достигли, иначе мы не могли бы попасть на Луну. Однако контраст был слишком велик. Селениты вместе с накоплением знаний росли и изменялись; люди же накопляли знания и оставались зверями. Он так и сказал… (Далее неразборчиво.)

Затем он заставил меня рассказать, как мы путешествуем вокруг Земли, и я описал ему наши железные дороги и пароходы. Некоторое время он не мог поверить, что мы познакомились с употреблением пара всего лишь около ста лет назад. Но когда он в этом убедился, то очень был изумлен. Упоминаю здесь, кстати, как об интересном факте: селениты для измерения времени пользуются так же, как и мы, годами, но я не понимаю их системы счисления. Это, однако, никакой роли не играет, так как Фи-у понимает нашу систему. Потом я рассказал, что люди впервые стали селиться в городах только девять или десять тысяч лет назад и что мы до сих пор не соединены в одно общество и живем в государствах с различными формами правления. Это было передано Великому Лунарию. Он очень удивился. Сначала он думал, что у нас имеются только административные деления.

– Наши государства и империи только грубые очертания будущего общества, – сказал я и рассказал ему… (Здесь следуют тридцать или сорок неразборчивых слов.)

Великий Лунарий удивился, что люди стремятся сохранить разные языки.

– Они хотят в одно и то же время и сообщаться друг с другом и не сообщаться, – заметил он и долго расспрашивал меня о войнах.

Сначала он мне не поверил.

– Вы хотите сказать, – спросил он, как бы недоумевая, – что вы рыскаете по поверхности вашего мира – того мира, богатства которого вы едва затронули, убивая друг друга, как убивают зверей для еды?

Я должен был признаться, что это так.

Он стал расспрашивать меня о подробностях.

– Но разве не наносится при этом ущерб вашим судам и вашим несчастным маленьким городам? – спросил он.

И я заметил, что мое сообщение о порче имущества и судов во время войны произвело на него почти такое же впечатление, как и сообщение об убийствах.

– Расскажите мне подробней, – сказал Великий Лунарий. – Покажите мне это ясней. Я не могу ничего понять.

И тут я, хотя и не очень охотно, стал ему рассказывать историю земных войн.

Я рассказал ему о началах и церемониях войны, о предупреждениях и ультиматумах, о построении в боевой порядок и о походах. Я дал ему представление о маневрах, позициях и бое. Я рассказал ему об осадах и атаках, о голоде и тяжелых страданиях в траншеях, о часовых, замерзающих в снегу. Рассказал о поражениях и нападении врасплох, о безнадежных сопротивлениях и безжалостном преследовании бегущих, о трупах на полях сражения. Я рассказал, кроме того, о прошедших временах, о нашествиях и избиениях, о гуннах и татарах, о войнах Магомета и халифов и о Крестовых походах. По мере того как я рассказывал, а Фи-у переводил, селенитов охватывало все большее волнение, и они громко пищали.

Я рассказал ему, что орудия выпускают заряды в тонну весом, которые на расстоянии двенадцати миль способны пробить железную броню толщиной в двадцать футов, и про подводные торпеды. Я описал ему действие пулеметов и все, что я мог вообразить себе о битве при Коленсо. Великий Лунарий едва верил всему этому и часто прерывал перевод моих слов, чтобы услышать от меня подтверждение. Особенно сомнительным показалось ему мое описание людей, пирующих и веселящихся перед битвой.

– Но, конечно, они не любят войны? – перевел Фи-у.

Я уверял их, что многие люди смотрят на войну как на славное призвание, – это поразило все собрание.

– Но какая польза от этих войн? – спросил Великий Лунарий.

– Какая польза! – ответил я. – Война уменьшает население!

– Но какая в этом необходимость?

Наступила пауза. Его голову обрызгали охлаждающей жидкостью, и он снова заговорил…»

Уже с того момента, когда в рассказе упоминается о молчании перед началом речи Великого Лунария, в приемник попадают какие-то другие волны, которые потом перебивают сигналы Кейвора. Эти волны, очевидно, тоже лунного происхождения, но их настойчивое чередование с сигналами Кейвора указывает на какого-то оператора, умышленно старающегося перебить сообщение Кейвора и сделать его неразборчивым. Сначала эти волны были короткие и правильные, так что при некотором напряжении, с потерей немногих слов, мы все же могли расшифровать сообщение Кейвора; потом они стали длиннее, неправильными, как будто намеренно проводили нечто вроде черты поперек письма. Долгое время ничего нельзя было поделать с этими нелепыми зигзагообразными знаками, потом неожиданно путаница прекратилась, оставляя несколько слов ясными, а затем опять возобновилась и продолжалась на протяжении всего сообщения, совершенно искажая его смысл. Если это действительно было умышленное вмешательство, то почему селенитам понадобилось предоставить Кейвору, который не знал об искажении его сообщения, возможность продолжать свою передачу? Почему селениты выбрали этот способ, а не приостановили сигнализации Кейвора – ведь это было бы проще и вполне зависело от них, – этого вопроса я не могу разрешить. Так, по-видимому, было – и это все, что я могу сказать. Последняя часть описания аудиенции у Великого Лунария начинается с середины фразы:

«…обстоятельно расспрашивал меня о моей тайне. Скоро мы поняли друг друга, и я спросил его, почему при таких знаниях они не додумались до кейворита. Я убедился, что они знакомы с ним теоретически, но считали изготовление его практически невозможным, потому что на Луне нет гелия, а гелий…»

Поперек последних букв слова «гелий» снова легла черта. Заметьте слово «тайна», так как на этом слове, и на нем одном, я основываю свое толкование нижеследующего послания – последнего послания, которое, по нашему мнению, отправил нам Кейвор.

Глава XXVI
Последнее сообщение Кейвора на Землю

Таким образом обрывается предпоследнее сообщение Кейвора. Кажется, будто видишь, как он движется в голубом мраке вокруг своего аппарата и в последний раз подает сигнал на Землю, совершенно не подозревая, какая нас разделяет завеса недоумений, не подозревая о подстерегающих его опасностях. Его несчастная потребность быть понятым всеми жестоко обманула его… Он говорил о войнах, он рассказывал о силе людей и их неразумной страсти к насилиям, об их неутомимой жажде завоеваний и страсти к ссорам. Он сделал нашу расу предметом ужаса и отвращения для всего лунного мира, и наконец, я убежден, у него вырвалось самое роковое признание, а именно, что только от него одного зависела, по крайней мере в течение продолжительного времени, возможность появления других людей на Луне. Для меня ясен холодный нечеловеческий разум лунного мира и понятны неминуемые подозрения, которые должны были закрасться в души селенитов, и последующий удар. Я представляю, с какой тяжестью на сердце бродил Кейвор по Луне, чувствуя угрызения совести за свою болтливость! Великий Лунарий, вероятно, обдумывал создавшееся положение, и Кейвор расхаживал по Луне так же свободно, как и раньше. Но, очевидно, что-то помешало ему добраться до электромагнитного аппарата, после того как он отправил только что изложенное сообщение. Несколько дней мы от него ничего не получали. Может быть, состоялась новая аудиенция, где он держался более сдержанно? Кто знает?

И вдруг совершенно, как предсмертный крик среди глубокой ночи, слетело с неба последнее сообщение, отрывок, обрывки двух фраз.

Первая:

«Я поступил безумно, сообщив Великому Лунарию…»

За этими словами последовала пауза, продолжавшаяся, может быть, с минуту. Можно предположить, что помешало какое-то внешнее препятствие. Что-то произошло… Представляю себе такую картину: ему помешали, он стоит в нерешительности среди неясной громады аппарата, в сумрачной, освещенной голубым светом пещере… внезапно бросается к аппарату, но слишком поздно… Затем торопливо переданные слова:

«Кейворит делается так: возьмите…»

Затем одно слово, совершенно лишенное смысла: «лезно».

И это все.

Быть может, в последний роковой момент он хотел выразить, что все «бесполезно». Во всяком случае, мы не знаем, что стало с его аппаратом. Но что бы там ни случилось, мы не получим больше сообщений с Луны. Что касается меня, то я ясно представляю себе такую картину: облитый голубоватым светом, похожий на призрак, всклокоченный Кейвор отчаянно борется в объятиях насекомообразных селенитов, они напирают на него, пищат, упрекают, быть может, теснят его, – шаг за шагом он отступает. От последней попытки обратиться с речью или сигналом к своим земным сородичам он вынужден отказаться и погрузиться в Неизвестность, во мрак, в молчание, которому нет конца…

1901