Текст книги "«Война миров» и другие романы"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 64 (всего у книги 65 страниц)

«Подробное изложение наших бесед интересно только для лингвистов и отвлекло бы меня в сторону. Кроме того, я сомневаюсь, чтобы мне удалось описать все те способы, к которым мы прибегали, чтобы понять друг друга. Потом перешли и глаголам, по крайней мере тем, которые я мог выразить рисунками; некоторые прилагательные оказались легкими для понимания, но зато когда мы дошли до отвлеченных имен существительных, до предлогов, до тех обычных оборотов речи, при помощи которых столь многое выражается на Земле, я почувствовал себя так, точно нырял в пробковом костюме. И действительно, эти трудности казались непреодолимыми, пока наконец на четвертый урок не явился четвертый помощник – существо с огромной, похожей на футбольный мяч головой, мозг которого был приспособлен распутывать сложные аналогии. Он вошел с видом рассеянного человека и споткнулся о стул. В случае затруднения Фи-у и Тзи-пафф прибегали к самым странным приемам, чтобы обратить внимание этого эксперта: они кричали, били его, кололи, пока наконец вопрос не доходил до его сознания. Но зато потом он соображал удивительно быстро. Когда являлась необходимость в мышлении, превосходящем недюжинный разум Фи-у, то прибегали к помощи этого длинноголового селенита, который неизменно передавал свое заключение Тзи-паффу, с тем чтобы последний сохранил его в своей памяти. Таким образом мы подвигались вперед.

Прошло как будто много времени, – на самом же деле всего несколько дней, – и я начал объясняться с этими лунными насекомыми. Конечно, вначале это было очень скучное, приводившее в отчаяние собеседование, но незаметно установилось взаимное понимание. Я научился быть терпеливым. Беседу всегда вел Фи-у. Он часто издавал звук вроде „гм-гм“. Повторял одни и те же фразы вроде „так сказать“, „разумеется“.

Вот вам образчик его беседы. Представьте, что он характеризует своего товарища-художника:

– Гм-гм! Он, так сказать, рисовать. Пить мало, есть мало – рисовать. Любить рисовать. Больше ничего. Ненавидеть всех, кто не рисовать. Ненавидеть всех, кто рисовать лучше. Ненавидеть всех, кто не хотеть весь мир рисовать. Гневный! Гм! Все ничего не значит… только рисовать… И, разумеется, понял он, рисовать. Странно. Не правда ли?

– Он, – в сторону Тзи-паффа, – может запоминать слова. Запоминать удивительно больше, чем другой. Мыслить нет, рисовать нет, только запоминать. Рассказывать… (Тут он обратился к помощи своего талантливого помощника, не находя нужного слова.) Истории, все. Раз слышать – всегда рассказывать.

Это изумительно похоже на сон – слышать, как в ночном мраке эти необычайные существа, – даже к их нечеловеческому образу нельзя привыкнуть, – беспрестанно насвистывают какое-то подобие человеческой речи, дают мне вопросы, отвечают. Я точно попадаю в басню, где муравей и кузнечик разговаривают между собой, а пчела их судит».

По мере успеха этих лингвистических упражнений положение Кейвора улучшилось.

«Первые страхи и недоверие, вызванные нашим столкновением, – рассказывает он, – стали постепенно проходить, они стали считать меня разумным существом… Я теперь могу ходить и приходить, когда мне угодно, меня ограничивают лишь в моих собственных интересах. Таким образом, я смог соорудить этот аппарат, а потом благодаря счастливой находке среди материалов, разбросанных в этом колоссальном складе-погребе, я попытался послать на Землю свои сообщения. До сих пор не было сделано ни малейшей попытки помешать мне в этом, хотя я и сказал Фи-у, что сигнализирую Земле.

– Вы говорите другим? – спросил он меня.

– Да, другим, – подтвердил я.

– Другим, – повторил он. – О да. Людям?

И я продолжал посылать свои сообщения».

Кейвор беспрерывно дополнял свои прежние рассказы о селенитах, как только прибавлялись новые факты, видоизменявшие прежние выводы: ввиду этого нижеследующие цитаты даны с известной осторожностью. Они извлечены из девятого, тринадцатого и шестнадцатого посланий и, несмотря на неопределенность и отрывистость, дают настолько полную картину социальной жизни этой странной расы, что вряд ли человечество может надеяться получить более точные сведения в течение ближайших поколений.

«На Луне, – сообщает Кейвор, – каждый гражданин знает свое место. Он прикреплен к этому месту и благодаря искусной тренировке и воспитанию, а также операции в конце концов так хорошо приспосабливается к нему, что для всего другого у него нет ни мыслей, ни органов. „Для чего ему знать другое?“ – спросил бы Фи-у. Если, например, селенит предназначен стать математиком, то его воспитывают для этой цели. В нем подавляют всякую зарождающуюся склонность к другим наукам и развивают математические способности его мозга, все же остальное культивируется лишь постольку, поскольку это необходимо для главного. В результате что остается у него, если не считать отдыха и еды? Вся его радость в упражнении и развитии своей исключительной способности, он интересуется только практическим приложением этой способности, его единственное общество – товарищи по специальности. Его мозг непрерывно растет, по крайней мере те части, которые нужны для математических способностей; они все больше и больше набухают и как бы высасывают все жизненные соки и силу из остального организма. Его члены съеживаются, его сердце и пищеварительные органы уменьшаются, его насекомообразное лицо скрывается под набухшим мозгом. Его голос выкрикивает одни математические формулы, он глух ко всему, кроме математических задач. Способность смеяться, за исключением случаев внезапного открытия какого-нибудь парадокса, им совершенно утеряна. Новая математическая комбинация способна вызвать в нем глубочайшее волнение. И так он достигает своей цели.

Другой пример: селенит, предназначенный для деятельности пастуха, с самых ранних лет приучается думать о лунных коровах, учится обращаться с ними. Его тренируют таким образом, чтобы сделать его сухим и подвижным; его глаза затвердевают, образуя непроницаемую роговую оболочку и приобретая разрез, свойственный так называемому лунному зрению. Он не принимает почти никакого участия в том, что происходит в глубине Луны; он смотрит на всех других селенитов, не занятых, подобно ему, лунными коровами, с равнодушием, насмешкой или враждебностью. Его мысль сосредоточена на отыскании пастбищ для лунных коров, а весь язык состоит из пастушеских терминов. Но он любит свою работу и с радостью выполняет свое назначение. Так же и во всем остальном у селенитов: каждый из них как бы является совершенной единицей в лунном механизме.

Большеголовые существа, занятые умственной работой, образуют как бы аристократию в этом странном обществе, и выше всех на верху лунной иерархии, как гигантский мозг, стоит Великий Лунарий, которому я должен скоро представиться. Неограниченное развитие ума у селенитов интеллигентного класса, возможно, связано с отсутствием в их строении костного черепа, черепной коробки, которая ограничивает человеческий мозг, не позволяя ему развиваться больше определенного размера. Умственная аристократия распадается на три главных класса, сильно отличающихся друг от друга по влиянию и почету: администраторы, к числу которых принадлежит Фи-у, селениты с большой инициативой и гибкостью ума, каждый из них наблюдает за определенным кубическим участком лунного муравейника; эксперты вроде нашего мыслителя с футбольной головой, приученные к производству некоторых специальных операций, и ученые, которые являются хранителями всяких знаний. К этому последнему классу принадлежит Тзи-пафф, первый лунный профессор земных языков. Что касается последнего класса, то любопытно отметить одну маленькую особенность, а именно, что неограниченный рост лунного мозга сделал лишним изобретение всех тех механических вспомогательных средств для умственной работы, к которым прибегает человек. Нет ни книг, ни отчетов, ни библиотек, ни надписей.

Все знание хранится в мозгах, подобно тому как медоносные муравьи Техаса складывают мед в своих обширных желудках. Роль Саммерсетского и Британского музеев играют коллекции живых мозгов.

Отмечу, что администраторы, менее специализированные, большей частью проявляют очень живой интерес ко мне при встречах. Они отходят с дороги, смотрят на меня и предлагают вопросы, на которые отвечает Фи-у. Они передвигаются с целой свитой носильщиков, помощников, глашатаев, парашютоносцев и так далее – очень странная процессия.

Эксперты же почти игнорируют меня, как и всех других, или же замечают меня для того только, чтобы продемонстрировать передо мной свое искусство. Ученые погружены в какое-то непроницаемое апоплексическое состояние самодовольства, из которого их способно пробудить лишь отрицание их учености. Обыкновенно их водят провожатые, часто в их свите встречаются маленькие деятельные создания, очевидно самки, – я склонен думать, что это их жены. Но некоторые ученые слишком величественны, чтобы ходить пешком, и их переносят на носилках, похожих на кадки; на носилках этих покоятся колыхающиеся, студенистые сокровищницы знания, вызывающие во мне чувство почтения и удивления. Только что я встретил одного такого ученого на пути туда, где мне позволено забавляться сигнализацией, – передо мной на носилках промелькнула огромная, голая, трясущаяся голова с тонкой кожей. Спереди и сзади шли носильщики и какие-то странные, с трубообразными лицами глашатаи, выкрикивающие о заслугах ученого.

Я уже упоминал о свитах, которые сопровождают большую часть людей интеллигентного класса: это телохранители, носильщики, вообще щупальца и мускулы, замещающие недостающие примитивные физические способности этих гипертрофированных умов. Носильщики почти всегда сопровождают их. Среди них попадаются быстроногие курьеры с паукообразными ногами, парашютоносцы и глашатаи, способные разбудить своим криком мертвого. Вне влияния контролирующего ума ученых хозяев эти подчиненные столь же инертны и беспомощны, как зонтики в стойке. Они живут только приказами, которым должны повиноваться, и обязанностями, которые должны выполнять.

Однако большинство насекомых, снующих по спиральным путям, наполняющих подъемные шары и опускающихся на легких парашютах, принадлежит, по-видимому, к классу ремесленников. Это в прямом смысле „машинные руки“, и некоторые из них постоянно в действии. Единственное щупальце пастуха у них приспособлено для схватывания, поднимания и подачи, между тем как остальные части – только придатки. Иные, которым приходится иметь дело с звучащими как колокол механизмами, обладают сильно развитыми слуховыми органами; другие, работающие над химическими процессами, снабжены развитыми обонятельными органами; третьи имеют плоские ноги с неподвижными суставами для работы на подножках; четвертые же, которые, как мне сообщили, принадлежат к цеху выдувальщиков стекла, кажутся просто легочными мехами. Каждый из этих обыкновенных селенитов отлично приспособлен к той работе, которую он выполняет. Тонкая работа исполняется ловкими работниками, карликами, удивительно опрятными. Некоторых из них я мог держать на ладони. Есть особые селениты, которые вертят колеса и рычаги и доставляют двигательную силу для разных мелких работ. Для наблюдения за всеми работами, для поддержания порядка и усмирения проявляющейся иногда разрушительной тенденции у уклоняющихся от нормы натур приставлены самые сильные селениты, каких я только видел на Луне, нечто вроде лунной полиции, – их, должно быть, с ранних лет тренировали для такой службы…

Создание всех этих селенитов-ремесленников представляет, вероятно, очень любопытный и интересный процесс. Я до сих пор ничего не знал об этом. Но недавно я увидел несколько молодых селенитов, заключенных в бочки, из которых высовывались только их передние конечности. Оказалось, что они нарочно подверглись сжатию, чтобы сделаться потом машинистами. При этой высокоразвитой системе технического воспитания длинная „рука“, например, отрастает благодаря особым прививкам, между тем как ненужные части тела умерщвляются. Фи-у, если только я правильно понял его, объяснил мне, что в ранних стадиях развития селениты страдают при различных скрюченных положениях, но потом привыкают. Чтобы убедить меня в этом, он привел меня на место, где несколько курьеров подвергались как бы прокатке в механических приборах. На меня такие воспитательные методы производят неприятное впечатление. Возможно, что это пройдет, и я смогу понять многое из их общественного устройства. Эта жалкая, высунувшаяся из бочки щупальце-рука казалась мне протестом против искусственного уродства. Хотя, может быть, в окончательном счете это более гуманный способ, чем наш земной метод выращивания детей, которых потом обращают в придатки машин.

Недавно, – кажется, это было во время моего одиннадцатого или двенадцатого визита к этому аппарату, – я сделал любопытное наблюдение над жизнью этих рабочих-селенитов. Меня подвели к аппарату не обычным путем – вниз по спиралям и набережным Центрального моря, а через более короткий проход. Из лабиринта длинной темной галереи мы вступили в обширную низкую пещеру, пахнущую землей и сравнительно ярко освещенную. Свет исходил из колыхавшейся массы синевато-багровых грибовидных растений, напоминавших наши грибы, но выше человеческого роста.

– Луняне едят их? – спросил я Фи-у.

– Да, пища.

– А это что? – вскрикнул я, увидев большого и неуклюжего селенита, неподвижно лежащего ничком среди грибов. Мы остановились.

– Мертвый? – спросил я. (До сих пор я еще не видел мертвых на Луне и заинтересовался.)

– Нет, – ответил Фи-у. – Он рабочий, сейчас нет работы. Лучше спать, пока не надо. Зачем его будить? Не надо ему ходить.

– А вот другой! – вскрикнул я.

И действительно, весь огромный грибной лес был усеян спящими селенитами. Они спали, утомленные, до тех пор, пока не понадобятся для работы. Их было множество разных видов, и я мог перевернуть некоторых из них и хорошенько рассмотреть.

Когда я их переворачивал, они начинали громко дышать, но не пробуждались. Одного я хорошо запомнил, так как поза его походила на вытянувшегося человека. Передние конечности у него состояли из длинных щупальцев, приспособленных, очевидно, для какой-то тонкой работы, и поза, в которой он заснул, выражала покорное страдание. Без сомнения, с моей стороны было ошибкой таким образом объяснять его выражение, но я это сделал. И когда Фи-у переворачивал его в сумраке среди багровых мясистых растений, я снова испытал чувство сострадания, хотя в это время он походил на насекомое.

Это свидетельствует лишь о неразумности наших чувств. Напоить рабочего, в котором не нуждаешься, и бросить его в сторону, наверное, гораздо лучше, чем выгонять его из мастерской для того, чтобы он умирал с голоду на улице. В каждом сложном общественном организме принимаются меры от безработицы. Однако я до сих пор не люблю вспоминать об этих телах, распростертых под спокойными, светящимися арками мясистых растений, и избегаю короткого прохода, несмотря на неудобство более длинного и шумного пути.

Другой путь ведет меня кругом, через огромную сумрачную пещеру, переполненную и шумную. Здесь я могу наблюдать матерей-селенитов, напоминающих маток пчелиного улья. Я вижу, как они выглядывают из шестиугольных отверстий стены, похожей на соты, или гуляют по широкой открытой площади за стеной и перебирают в руках драгоценности и амулеты, изготовленные для них ювелирами с тонкими щупальцами, работающими в подвальных конурах. Они фантастически, иногда очень красиво разукрашены, держатся очень гордо, и головки у них (за исключением большого рта) крошечные.

Об условиях жизни различных полов на Луне, о женитьбе и замужестве, о рождении селенитов я до сих пор узнал очень мало. Но ввиду быстрых успехов Фи-у в изучении английского языка я, без сомнения, все это скоро узнаю. Я предполагаю, что, как у муравьев и пчел, огромное число членов селенитской общины – среднего пола. Конечно, и на Земле есть закоренелые холостяки, которые не живут семейной жизнью. На Луне же, как и у муравьев, это явление сделалось нормальным, и необходимое замещение выбывающих членов падает на специальный и далеко не многочисленный класс матрон, матерей лунного населения – крупных и статных существ, прекрасно приспособленных к ношению личинок. Если я правильно понял объяснение Фи-у, они не способны ухаживать за молодыми особями, которых они рождают на свет: у них появляется иногда стремление к детоубийству. Поэтому при первой возможности нежные, мягкие и бледно окрашенные создания передаются на попечение холостых самок, женщин-работниц, которые иногда обладают мозгом почти такого же размера, как и у самцов».

К несчастью, здесь сообщение Кейвора прерывается. Отрывистое, вызывающее мучительное чувство неудовлетворенного любопытства изложение этой главы тем не менее дает нам представление об этом странном и изумительном мире – мире, с которым, быть может, скоро мы должны будем считаться. Перемежающееся появление посланий с неба, шуршание иглы приемного аппарата среди молчания горных склонов – это только первое предостережение человечеству. На этом спутнике Земли мы находим новые элементы, новые приемы, новые традиции, ошеломляющую лавину новых идей, странную расу, с которой мы неизбежно должны будем бороться за господство, и золото, столь же обычное на Луне, как у нас, на Земле, железо или дерево.

Глава XXV
Великий Лунарий

Предпоследнее сообщение описывает, иногда с большими подробностями, встречу Кейвора с Великим Лунарием, правителем или властителем Луны. Кейвор передал, по-видимому, большую часть сообщения без перерыва, но конец почему-то оборван. Второе же сообщение отправлено было после недельного промежутка.

Первое послание начинается так:

«Наконец я могу передать…»

Затем следует неразборчивое место, а потом дальнейший рассказ, начинающийся с середины фразы.

Недостающее слово следующего предложения, по всей вероятности, «толпа». Дальнейшее же совершенно ясно:

«…становилась все гуще и гуще, по мере того как мы продвигались ближе к дворцу Великого Лунария, если можно назвать дворцом ряд пещер. На меня отовсюду смотрели селениты; мелькали блестящие рябые маски, глаза над уродливо развитым органом обоняния, глаза под огромными лобными плоскостями; толпа низкорослых, маленьких существ вертелась вокруг меня, визжала над плечами и подмышками передних насекомых, ко мне вытягивались шлемоподобные лица на извилистых, длинносуставных затылках. Меня окружала охрана из тупоумных, корзинкоголовых стражей, которые присоединились к нам после того, как мы вышли из лодки, в которой проплыли вдоль каналов Центрального моря. К нам присоединился также быстроглазый художник с маленьким мозгом, и среди множества нарядных провожатых, причисленных к нашему штату, по дороге тянулась густая фаланга сухопарых носильщиков. Потом меня понесли на носилках, сделанных из какого-то тягучего металла, черной сетчатой ткани со стержнями из бледного металла. По мере того как я подвигался вперед, окружавшая толпа увеличивалась, и скоро образовалась огромная процессия.

Во главе ее наподобие герольдов выступали четыре глашатая с трубообразными лицами, за ними следовали коренастые, решительные стражники, по бокам – блестящее собрание ученых голов, своего рода живая энциклопедия, которые, как объяснил Фи-у, должны были предстать перед Великим Лунарием для переговоров со мной. (Нет такого предмета в лунной науке, нет такой точки зрения или метода мышления, которых не носили бы в своей голове эти удивительные существа!) Затем следовали воины и носильщики, а за ними – дрожащий мозг Фи-у, тоже на носилках. Затем следовал Тзи-пафф на менее парадных носилках, и наконец, я – на носилках более изящных, чем другие, окруженный своими камердинерами. Вблизи шли трубачи, оглашавшие воздух резкими выкриками, а затем разные большие мозги, специальные корреспонденты, как их можно было бы назвать, или же историографы, на которых возложена была задача наблюдать и запоминать каждую подробность этого знаменательного интервью. Целый отряд слуг, несших и волочивших знамена, пахучие грибовидные растения и разные символические изображения, терялся сзади во мраке. По пути с обеих сторон стояли шеренгами полицейские и офицеры в латах, блиставших как сталь, а за ними колыхавшееся море голов.

Признаюсь, я до сих пор не могу привыкнуть к наружности селенитов и чувствовал себя как бы в муравейнике возбужденных насекомых. На миг я испытал что-то вроде ужаса. Это чувство уже овладело мною однажды в лунных пещерах, когда я в решительную минуту увидел себя невооруженным посреди толпы нападавших селенитов, но никогда чувство это не было во мне так сильно. Это, конечно, неразумное ощущение, и я надеюсь постепенно подавить его. Но когда я двигался вперед в муравейнике селенитов, я с большим усилием подавил желание крикнуть или как-нибудь иначе выразить свое чувство и крепко ухватился за носилки. Это продолжалось не больше трех минут, потом я овладел собою.

Сначала мы поднимались по спиральной дороге, затем – через анфиладу огромных, тщательно декорированных зал с куполообразными сводами. Аудиенция у Великого Лунария обставлена была, без сомнения, величественно. Каждая новая пещера, в которую мы вступали, казалась больше предшествовавшей и с более высокими сводами. Этот эффект усиливался облаками слабо фосфоресцирующего голубого фимиама, которые постепенно сгущались и окутывали туманом даже наиболее близкие фигуры. Мне казалось, что я непрерывно приближаюсь к чему-то огромному, туманному, нематериальному.

Я должен сознаться, что чувствовал себя неловко перед толпой селенитов. Я был не брит и не причесан: я не захватил с собой на Луну бритвы. Подбородок мой оброс густой бородой. На Земле я никогда не обращал внимания на свою наружность и следил только за чистотой тела; но в этих исключительных условиях, когда я, так сказать, являлся представителем целой планеты и земной расы и когда моя судьба зависела в значительной мере от привлекательности моей наружности, я многое дал бы за более изящный и достойный внешний вид. Я так глубоко верил, что Луна необитаема, что не принял решительно никаких мер предосторожности. На мне были фланелевая куртка, шаровары и чулки до колен, перепачканные лунной грязью туфли, а голову же я просунул в дыру одеяла (такое одеяние я ношу до сих пор). Острые колючки не способствовали украшению моей наружности, а когда я колыхался на носилках, на коленях моих брюк зияла большая дыра; мой правый чулок все время спадал. Мне было очень больно, что я так недостойно представляю все человечество, и я хотел было придумать что-нибудь необычное и импозантное. Но я ничего не мог придумать. Я сделал все, что можно было сделать из одеяла, а именно набросил его на плечи, как тогу, а затем старался держаться прямо на носилках.

Вообразите себе самый обширный зал, какой вам когда-либо приходилось видеть, отделанный синей с белым майоликой, освещенный голубоватым светом, кишащий волнующейся массой уродливых разнообразных существ металлического или светло-серого цвета. Вообразите, что зал заканчивается открытым сводчатым ходом, за которым открывается еще более обширный зал, за этим – третий и так далее. В конце же этой анфилады палат едва заметная, подымающаяся вверх лестница, напоминающая ступени Ara Coeli в Риме. Ступени этой лестницы при приближении казались все выше и выше. В конце концов я очутился под огромным сводом и, подняв свой взор к вершине ступеней, увидел Великого Лунария на престоле.

Он сидел на чем-то, похожем на сверкание голубого пламени. При этом сиянии казалось, что Лунарий парит в голубовато-черной пустоте. Сначала он показался мне маленьким светящимся облачком на темном троне. Его мозг имел в диаметре несколько десятков ярдов. Трон излучал голубые огоньки, окружавшие ореолом Лунария. Вокруг него стояли, поддерживая его, многочисленные слуги и телохранители, маленькие и тусклые в этом сиянии, а ниже в тени стояли огромным полукругом его интеллектуальные подчиненные, его напоминатели, вычислители, исследователи и другие знатные насекомые лунного двора. Еще ниже стояли привратники и курьеры, затем – стража, у самого же основания лестницы колыхалась огромная, разнообразная, смутная, терявшаяся вдали масса селенитов. Их ноги скребли по скалистому полу: двигались они с каким-то шелестом.

Когда я вошел в предпоследний зал, раздались величественные звуки музыки и крики глашатаев замерли…

Я вошел в последний, самый большой зал…

Моя процессия развернулась веером. Мои стражи и хранители отошли вправо и влево, только носилки, на которых восседал я, Фи-у и Тзи-пафф, двинулись через сияющий мрак зала по направлению к гигантским ступеням. К музыке примешалось какое-то жужжание. Оба селенита соскочили с носилок, но мне разрешили сидеть, – полагаю, в виде особой почести. Музыка затихла, но жужжание продолжалось, точно по одному мгновению десятки тысяч голов обратили мое внимание на окруженный ореолом разум, паривший надо мной.

Сначала, когда я стал всматриваться в лучистое сияние, этот лунный мозг показался мне похожим на опаловый расплывчатый волдырь с неясными, пульсирующими призрачными прожилками внутри. Затем я заметил, как под этим колоссальным мозгом над краем трона выглянули вдруг среди сияния маленькие глазки. Никакого лица не было видно – только глаза, точно смотревшие сквозь пустые отверстия. Сначала я не замечал ничего другого, кроме этих пристальных глаз, но потом различил внизу маленькое карликовое тело с белеющими, скорченными суставчатыми, как у насекомых, членами. Глаза глядели на меня сверху вниз со странным напряжением, и нижняя часть вздутого шара сморщилась. Руки-щупальца поддерживали на троне эту фигуру.

Это было величественно и вызывало жалость. Я забыл зал и толпу.

Меня подняли по лестнице. Мне казалось, что надо мной распростерлась светящаяся страшная голова, и чем ближе я подходил к ней, тем более она концентрировала на себе все мое внимание. Сгруппировавшиеся вокруг своего властителя толпы слуг и помощников улетучились, казалось, во мраке. Я видел, как эти темные слуги прыскали охлаждающую жидкость на этот гигантский мозг, подпирали и поддерживали его. Я сидел, ухватившись за колыхающиеся носилки, и глядел на Великого Лунария. Наконец, когда я достиг маленькой площадки шагах в десяти от престола, гул музыки достиг своего апогея и оборвался. Я был как бы распластан перед испытующим взглядом Великого Лунария.

Он рассматривал первого человека, которого увидел.

Я перевел наконец свой взгляд с этого воплощенного величия на толпившиеся вокруг него в голубом тумане бледные фигурки, а потом на собравшихся у подножия лестницы селенитов, стоявших в молчаливом ожидании. И снова мною овладел ужас… Но только на мгновение.

После паузы наступил момент приветствия. Мне помогли слезть с носилок, и я неуклюже стоял, в то время как два стройных сановника торжественно проделывали передо мной целый ряд любопытных и, без сомнения, глубоко символических жестов. Энциклопедический синклит ученых, сопровождавших меня до входа в последний зал, появился двумя ступенями выше слева и справа от меня, готовый к услугам Великого Лунария, а бледная голова Фи-у поместилась на полпути к трону, готовая служить посредником между нами, не поворачиваясь затылком ни к Великому Лунарию, ни ко мне. Тзи-пафф поместился позади Фи-у. Шеренги придворных подвигались боком ко мне, с лицами, обращенными к Властителю. Я сел по-турецки, Фи-у же и Тзи-пафф, в свою очередь, стали на коленях выше. Снова наступила пауза. Ближайшие придворные смотрели то на меня, то на Великого Лунария, а среди толпы слышался тихий свист и писк нетерпеливого ожидания.

Вдруг жужжание замерло.

Все затихло.

Вслед за тем я услышал какой-то слабый звук. Это обращался ко мне Великий Лунарий – точно кто-то скреб пальцем по оконному стеклу.

Я внимательно наблюдал его некоторое время, а затем взглянул на бдительного Фи-у. Среди этих тощих существ я был таким толстым, мясистым и плотным, странной казалась здесь моя голова с громадной челюстью и черными волосами. Я снова уставился на Великого Лунария. Он умолк. Его слуги засуетились, и сияющая поверхность его головы оросилась и засверкала охлаждающей жидкостью.

Фи-у погрузился на некоторое время в размышление. Он советовался с Тзи-паффом. Затем начал пищать на своем английском языке, – он, видимо, волновался, и его нелегко было понять:

– Гм… Великий Лунарий… хочет сказать, хочет сказать… он догадывается, что вы… гм… люди, что вы человек с планеты Земля. Он хочет сказать, что приветствует вас, приветствует вас… и хочет, так сказать, познакомиться с устройством вашего мира и причиной, почему вы прибыли в наш мир.

Он умолк. Я готов был уже ответить, но он снова начал. Он сделал несколько неразборчивых замечаний, очевидно какие-то комплименты по моему адресу. Он сказал, что Земля то же для Луны, что Солнце для Земли, и что селениты желали бы изучить Землю и людей. Он указал еще, – без сомнения, тоже из любезности, – на разницу в объемах и диаметрах Земли и Луны и на то удивление и раздумье, которое всегда вызывало в селенитах наша планета. Я стоял, потупив глаза, и, подумав, решил ответить, что и люди, со своей стороны, интересуются Луной, но думают, что она необитаема, что я совершенно не рассчитывал на такой великолепный прием. Великий Лунарий в знак признательности стал поворачивать, как прожектор, свои длинные голубые лучи, и весь огромный зал огласился писком, шепотом и шуршанием в ответ на мой рассказ. Затем Лунарий задал Фи-у целый ряд вопросов, на которые я ответил.

Он понимает, – сообщает Кейвор, – что мы живем на поверхности Земли, что наш воздух и море находятся снаружи шара, – все это он знает уже давно от своих астрономов. Но он желает иметь более подробные сведения об этом, так как твердость Земли склоняла их всегда к мысли, что она необитаема. Он хотел узнать, каким крайним колебаниям температуры мы подвержены на Земле, и очень заинтересовался моим докладом о тучах и дожде, вспомнив о том факте, что лунная атмосфера во внешних галереях нередко очень туманна. Он удивился, что солнечный свет не слепит наших глаз, и заинтересовался моей попыткой объяснить ему, что голубая окраска неба происходит от преломления света в воздухе, хотя я сомневаюсь, чтобы он понял это. Я объяснил, каким образом радужная оболочка человеческого глаза способна вызывать сокращение зрачка и охранять нежную внутреннюю ткань от избытка солнечного света, и мне позволили приблизиться и остановиться на расстоянии нескольких футов от Властителя, чтобы он мог рассмотреть устройство моего глаза. Это привело нас к сравнению лунного и земного глаза. Первый не только необыкновенно чувствителен к такому свету, какой свободно выносят люди, но может видеть теплоту, – всякая разница в температуре на Луне делает предметы видимыми для него.