Текст книги "«Война миров» и другие романы"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 65 страниц)

Глава XIX
Мистер Бедфорд остается один

Скоро мне уже казалось, будто я всегда был один на Луне. Сначала я искал довольно усердно, но было еще очень жарко, а разреженность воздуха вызывала такое ощущение, как будто грудь сдавило обручем. Я попал в лощину, заросшую по краям щетиной высоких, бурых, засохших кустарников, и уселся под ними отдохнуть в тени. Я предполагал просидеть очень недолго.

Положив около себя лом, я сидел, подперев голову руками. Меня мало интересовало то, что скалы лощины, кое-где покрытые полосами высохшего мха, блестели золотыми жилами, а местами из-под опавшей листвы сверкали кругляки самородков. Зачем все это мне? Меня охватила какая-то расслабленность, я не верил, что мы найдем наш шар в этой сожженной солнцем пустыне. К чему искать! Пусть являются селениты. Затем я решил напрячь все свои силы, повинуясь тому инстинкту самосохранения, который побуждает человека прежде всего охранять и спасать свою жизнь, хотя, может быть, вскоре ему и придется умереть более мучительной смертью.

Зачем попали мы на Луну?

Это казалось мне очень сложной загадкой. Какой порыв побуждает человека отказаться от счастья и покоя и стремиться навстречу опасности, нередко даже гибели? Я начинал понимать здесь, на Луне, то, что давно должен был бы знать, а именно, что человек создан не для того лишь, чтобы заботиться о собственном благополучии, о хорошей еде, о комфорте и веселом времяпровождении.

Это чувство знакомо почти каждому человеку, и он делает неразумные поступки вразрез с собственными интересами, вразрез со своим благополучием.

Зачем? Почему?

Сидя здесь, среди бесполезного лунного золота, в чуждом для меня мире, я стал подводить итог всей своей жизни. Думая, что мне суждено погибнуть на Луне, я задал себе вопрос: к какой цели я стремился? Мне не удалось уяснить себе этот пункт, но, во всяком случае, мне стало яснее, чем когда-либо прежде, что я не преследовал своих личных целей, что всю свою жизнь я жил для чего-то другого. Для чего – этого я не мог сказать. Я бросил раздумывать о том, зачем мы полетели на Луну, и поставил себе вопрос шире: зачем я вообще жил на Земле?

В конце концов я запутался в отвлеченных рассуждениях.

Мысли мои стали расплывчатыми и туманными. Я не чувствовал тяжести или разбитости в теле, – на Луне этого с нами не бывало, но, вероятно, все же я устал. Так или иначе, но я заснул.

Сон, или, вернее, дремота, освежил меня. Солнце спускалось все ниже и ниже. Жара спадала. Когда наконец я очнулся от какого-то отдаленного крика или шума, то почувствовал себя бодрым и свежим. Я протер глаза и расправил руки. Затем встал – тело мое немного затекло – и решил возобновить поиски. Взвалив свои золотые дубинки на плечи, я вышел из золотоносного ущелья.

Солнце, несомненно, стояло гораздо ниже, чем прежде. Воздух стал холоднее. Очевидно, я проспал долго. Мне показалось, что над западными утесами висит синеватая дымка. Я вспрыгнул на ближайшее возвышение и стал осматриваться. Нигде не было видно ни лунного скота, ни селенитов. Кейвора я также не увидел, но зато разглядел мой платок вдали, на высокой ветке кустарника; осмотревшись, я перепрыгнул на следующий удобный для наблюдения возвышенный пункт.

Я продолжал свой путь полукругами, постепенно все расширявшимися, – это было довольно утомительно и безрезультатно. Воздух действительно стал прохладней, и я заметил, что под западными утесами тени удлинились.

Я часто останавливался и осматривался, но Кейвора нигде не было. Селениты тоже куда-то исчезли, и я подумал, что они уже загнали скот внутрь планеты, так как стад тоже нигде не было. Я хотел поскорей найти Кейвора. Солнце спустилось так низко, что отстояло от горизонта не более чем на диаметр своего диска. Я боялся, что селениты закроют крышки и отдушины и оставят нас в жертву страшной лунной ночи. Мне показалось, что Кейвор уже давно прекратил поиски шара и что нам необходимо посоветоваться. Мы должны решить вопрос, что нам делать. Мы не нашли шара, и искать его уже поздно. Если отдушины закроют, то мы погибли. Нас поглотит бесконечная ночь – мрак пустоты и смерти. Я чувствовал дрожь при одной мысли об этом. Нам необходимо пробраться вглубь Луны, хотя бы даже с опасностью для жизни. В моем воображении уже рисовалась страшная картина нашего замерзания и бесплодных попыток достучаться в крышку большой шахты.

Я совсем забыл про шар, я думал только о том, как бы скорей найти Кейвора. Я уже собирался идти в шахту без него, боясь опоздать; уже возвращался к платку, как вдруг…

Я увидел шар.

Скорей не я его, а он нашел меня. Он лежал гораздо далее к западу, чем я зашел; наклоненные лучи заходящего солнца ярко горели на его стеклах. В первую минуту я подумал, что это какое-то новое оружие селенитов, но потом понял.

Протянув руки, с радостным криком бросился я к нему. Я неверно рассчитал один из своих прыжков и упал в глубокий овраг, ушибив лодыжку на правой ноге. После этого я спотыкался почти при каждом прыжке. Я находился в истерическом возбуждении, дрожал как в лихорадке и запыхался, еще не достигнув цели. Раза три я должен был останавливаться, чтобы передохнуть, и, несмотря на разреженность и сухость воздуха, пот лил с меня ручьями.

Я думал только о шаре, пока до него не добрался, – забыл даже свое беспокойство о Кейворе. Мой последний прыжок перенес меня прямо к шару; я прижался к нему, тяжело дыша и тщетно пытаясь крикнуть: «Кейвор, Кейвор, шар здесь!» Я заглянул через стекло во внутренность шара. Все вещи были сбиты в одну кучу. Передохнув наконец, я просунул голову в люк и увидал, что все в целости. Все вещи лежали так, как мы их оставили, выпрыгивая из шара на снежный сугроб. Я залез внутрь и занялся переборкой нашего инвентаря, всунул в тюк золотые ломы и поел немного – не потому, что я чувствовал потребность в еде, но потому, что съестное попалось мне на глаза. Затем мне показалось, что пора выйти и подать сигнал Кейвору.

Во всяком случае, все благополучно. У нас еще найдется время набрать того магического вещества, которое дает власть над людьми. Поблизости много золота, а наш шар, даже наполовину нагруженный этим металлом, может лететь так же легко и свободно, как если бы он был пустой. Мы сможем теперь возвратиться на Землю, и потом…

Наконец я поднялся и вылез из шара и огляделся вокруг. Вечерний воздух становился все холоднее. Стоя в углублении, я осмотрелся, тщательно обследовал кусты вокруг, прежде чем прыгнуть на ближайшую скалу, и вспомнил свой первый прыжок на Луне. Прыгнул легко, без всякого усилия. Растительность увяла так же быстро, как выросла. Весь вид окрестных скал изменился, но все-таки еще можно было узнать тот пригорок, на котором при нашем прибытии начали всходить молодые растения, и то скалистое возвышение, с которого мы обозревали кратер. Но колючий кустарник на склоне холма уже побурел, высох, вытянулся футов на тридцать в вышину и отбрасывал длинные тени, а маленькие семена висели пучками на его верхних ветках и уже почернели, совершенно созрев. Работа кустарника была сделана, и он готов был упасть и рассыпаться в прах под разрушительным действием ледяного воздуха длинной лунной ночи.

А огромные кактусы, которые раздувались на наших глазах, теперь полопались, разбросав свои споры на все четыре стороны. Удивительный уголок во Вселенной – пристань первых людей на Луне!

Когда-нибудь я поставлю тут среди кратера столб с соответствующей надписью; если бы только этот лунный мир узнал об этом, какой бы переполох поднялся там, в глубине!

Но пока, по-видимому, они не подозревают, какое значение имеет наше прибытие, иначе этот кратер стал бы ареной отчаянной борьбы, а не оставался бы безмолвной пустыней. Я стал высматривать место поудобнее, откуда можно было бы подать сигнал Кейвору, и увидел ту самую скалу, на которой он стоял перед первым своим прыжком, – она осталась такой же голой и бесплодной. С минуту я не решался уйти так далеко от шара. Затем, устыдившись своего малодушия, прыгнул…

С этого возвышенного пункта я снова начал обозревать кратер. Далеко, у самой верхушки отбрасываемой мной тени, белел платок, развевающийся на кустарнике. Мне казалось, что Кейвор должен был бы заметить меня. Но его нигде не было видно.

Я стоял, выжидая и наблюдая в надежде каждую секунду увидать его. Вероятно, я простоял так очень долго. Пробовал кричать, но крик утонул в разреженном воздухе. Я пошел было назад к шару, но из страха перед селенитами отказался от своего намерения – сигнализировать о моем местонахождении, вывесив одно из одеял на соседнем кустарнике. Я снова стал разглядывать кратер.

Он производил гнетущее впечатление своей пустынностью. Смолкли звуки из мира селенитов. Мертвая тишина. Кроме слабого шелеста ближайшего кустарника – ни малейшего звука. Дневная жара уже спала, ветер был довольно холодный.

Проклятый Кейвор!

Набрав побольше воздуха, я приложил руку ко рту и крикнул во все горло:

– Кейвор!

Но звук моего голоса походил на отдаленный слабый крик.

Я поглядел на сигнальный платок, поглядел на расширявшуюся тень западного утеса, поглядел из-под ладони на Солнце. Мне показалось, что оно опускается по небу заметно для глаз.

Я сознавал, что надо действовать, не теряя ни одной минуты, если я хочу спасти Кейвора. Я снял с себя жилет и повесил его как знак на ветках, потом пустился напрямик к платку. Расстояние в две мили я пролетел в несколько прыжков. При каждой остановке я искал Кейвора и удивлялся, куда он скрылся. При каждом прыжке я замечал, что Солнце садится, и каждый раз, касаясь ногами скал, я испытывал искушение вернуться назад.

Последний прыжок – и я очутился в ложбине около платка. Еще один шаг – и я на нашем наблюдательном пункте. Стоя возле платка, я внимательно осмотрел окрестность, уже покрытую тенью. Далеко, у подошвы пологого склона, чернело отверстие туннеля, через которое мы убежали; моя тень достигала его края.

Кейвора нигде не было.

Мертвая тишина. Только шелест кустарника, и растут тени. Меня стало знобить. «Кейв…» – попробовал я крикнуть еще раз и убедился в бесполезности человеческого голоса в разреженном воздухе.

Молчание. Молчание смерти.

Затем я заметил что-то ярдах в пятидесяти от меня, у подошвы склона, среди переломленных веток. Что бы это могло быть?.. Я знал, но не хотел верить.

Я подошел ближе, – это была шапочка крикетиста, которую носил Кейвор. Я не дотронулся до нее и стоял неподвижно.

Разбросанные вокруг ветки были поломаны и потоптаны. Наконец я шагнул вперед и поднял шапочку.

Я держал ее в руке и рассматривал поломанные и примятые колючие заросли. На некоторых ветках виднелись темные пятна, но я боялся к ним прикоснуться. Невдалеке ветер перекатывал какой-то белый лоскут.

Это был кусок бумаги, измятый, точно его крепко сжимали в кулаке.

Я поднял его: на нем виднелись красные пятна. Я разобрал также бледные следы карандаша. Разгладив бумажку, я увидел на ней прерывистые каракули букв.

Я сел на ближайший камень и стал разбирать записку:

«Я ранен в колено, – кажется, у меня раздроблена коленная чашка, и я не могу ни идти, ни ползти». Начало было довольно разборчивое. Затем менее четко: «Они гнались за мной некоторое время, и теперь это вопрос…» По-видимому, сначала было написано «времени», но затем зачеркнуто и заменено каким-то непонятным словом, «…прежде чем они захватят. Они преследуют меня». Затем почерк делался судорожным. «Я уже слышу их», – догадался я, но дальше было совершенно неразборчиво. Потом несколько слов, довольно четких: «Эти селениты совсем другие – они, по-видимому, командуют…» Снова неразборчиво. «Черепа у них больше, тела более стройные, ноги короче. Одеты они в золотые пластинки. Голоса у них более приятные, движения обдуманны… Хотя я и ранен и положение мое безнадежно, но их появление дает мне надежду». Это похоже на Кейвора! «Они не стреляли в меня и не покушались… убить. Я хочу…»

В конце резкий росчерк карандашом, и на обратной стороне записки по краям кровь.

Пока я стоял, ошеломленный и растерянный, со странной запиской в руке, что-то мягкое, холодное и легкое коснулось моей руки и исчезло – белая пушинка. Первая снежинка – предвестница наступающей ночи.

В испуге взглянул я наверх. Небо уже потемнело и покрылось множеством холодных ярких звезд. Я посмотрел на восток: растительность стала темно-бронзовой. На западе Солнце, утратившее теперь в сгустившейся белой мгле половину своего жара и блеска, уже коснулось края кратера и скрывалось за горизонтом. Заросли и зубчатые скалы вырисовывались четко черными тенями на освещенном небе. Большое облако тумана опускалось в огромное озеро темноты. Холодный ветер пронизывал весь кратер. В один миг я был окутан падающим снегом, и все заволоклось серой мрачной пеленой.

Вдруг я услышал негромкий, не отчетливый, как в первый раз, а слабый и глухой, подобно замирающему голосу, звон колокола, тот самый, который приветствовал наступление солнечного дня:

«Бум!.. Бум!.. Бум!..»

Эхо прокатилось по кратеру, точно он задрожал, как мерцающие звезды. Кровавый красный диск Солнца опускался все ниже и ниже…

«Бум!.. Бум!.. Бум!..»

Что случилось с Кейвором? Я тупо слушал звон, пока он не прекратился.

И вдруг зияющее отверстие туннеля закрылось, подобно глазу, и исчезло.

Я очутился в полном одиночестве.

Надо мной и вокруг меня, охватывая со всех сторон, подступая все ближе и ближе, раскинулась вечность, безначальная, бесконечная, – необъятная пустота, в которой и свет, и жизнь, и бытие лишь мимолетный блеск падающей звезды, холод, тишина, безмолвие, бесконечная ночь мирового пространства.

Одиночество, казалось, подступало ко мне, почти касалось меня.

– Нет! – воскликнул я. – Нет! Не теперь еще! Погоди! Погоди!

Мой голос перешел в визг. Я бросил скомканную бумажку, вскарабкался на гребень, чтобы осмотреться, и, собрав весь остаток воли, запрыгал по направлению к оставленному мною знаку, еще заметному в туманной дали.

Прыг, прыг, прыг! Каждый прыжок, казалось, длился столетия. Бледный отрезок Солнца скрывался за горизонтом, удлинявшаяся тень грозила поглотить шар, прежде чем я доберусь до него. Две мили, не менее сотни прыжков, – воздух разрежался, точно выкачиваемый насосом, и холод сковывал мои суставы. Но если умирать, то умирать в движении. Ноги мои скользили в снегу. Один раз я упал в кусты, которые рассыпались в прах подо мной; другой раз я споткнулся и скатился кубарем в овраг, исцарапав до крови лицо и руки.

Но все это было ничто в сравнении с промежутками, с ужасными паузами в воздухе перед надвигающимся приливом ночи. Дышал я с присвистом, точно в легкие мне втыкались ножи. Сердце билось так сильно, что отдавалось в голове.

«Доберусь, доберусь ли я?»

Я дрожал от страха.

«Ложись! – уговаривало меня отчаяние. – Ложись!»

Чем ближе я подходил к цели, тем отдаленнее она мне казалась. Я закоченел, оступался, ушибался, порезался несколько раз, но кровь не выступала.

Наконец я увидел шар.

Я выбился из сил и упал. Легкие мои хрипели. Я пополз. На губах моих скапливался иней; ледяные сосульки свисали с усов: я весь покрылся замерзшим воздухом.

Оставалось еще ярдов двенадцать.

В глазах у меня потемнело.

«Ложись! – кричало отчаяние. – Ложись!»

Я прикоснулся к шару и остановился.

«Слишком поздно! – нашептывало отчаяние. – Ложись!»

Я боролся изо всех сил. Я стоял у люка, отупев, полуживой. Кругом лежал снег. Я соскользнул внутрь. Там было немного теплее.

Снежные хлопья, хлопья замерзшего воздуха танцевали вокруг меня. Я пытался окоченелыми пальцами закрыть и крепко завинтить крышку.

Я всхлипнул.

– Я должен! – пробормотал я, стиснув зубы. Затем дрожащими, хрустящими пальцами стал нащупывать кнопки штор. Пока я возился, – раньше мне никогда не приходилось этого делать, – я смутно видел через запотевшее стекло красные лучи заходящего Солнца, мерцавшего сквозь буран, и темные очертания зарослей, гнувшихся и ломающихся под тяжестью снега. Все гуще и гуще крутились хлопья, чернея на светлом фоне. Что, если я не справлюсь с заслонками?

Наконец что-то щелкнуло под моими руками, и в одно мгновение последнее видение лунного мира исчезло из моих глаз. Я погрузился в тишину и мрак межпланетного пространства.

Глава XX
Мистер Бедфорд в бесконечном пространстве

Я чувствовал себя так, точно меня убили. В самом деле, я представляю себе, что человек, которого внезапно убивают, должен ощущать то же самое, что и я. В первый момент – муки агонии и ужас, затем – тьма и безмолвие; ни света, ни жизни, ни Солнца, ни Луны, ни звезд – пустота бесконечности. Хотя я это сделал сам, хотя я уже испытал все это вместе с Кейвором, однако я был ошеломлен, оглушен, подавлен. Казалось, что я несся вверх в бесконечный мрак. Мои пальцы скользили по кнопкам, я повис, утратив вес, и мягко натолкнулся на тюк, золотую цепь и золотые дубины, плававшие в середине шара.

Не знаю, как долго продолжалось это парение. Внутри шара чувство земного времени утратилось еще больше, чем на Луне. При первом прикосновении к тюку я точно пробудился от тупого сна. Я понял, что если я хочу бодрствовать и жить, то должен зажечь свет или открыть окно, чтобы увидеть что-нибудь. Кроме того, я замерз. Я оттолкнулся от тюка, схватился за тонкие тросы на стекле и вскарабкался до края люка. Ознакомившись со всеми кнопками, я оттолкнулся оттуда, перелетел через тюк и, встретившись в воздухе с чем-то толстым и мягким, схватился за трос около кнопок и подтянулся до них. Потом я зажег лампочку, чтобы посмотреть, на что я натолкнулся. Я убедился, что это был старый номер газеты «Ллойдс ньюс», оторвавшийся и носившийся в пустоте. Я вспомнил о своем ничтожестве по сравнению с бесконечностью, рассмеялся и почувствовал, что задыхаюсь. Хорошо было бы добавить немного кислорода из цилиндра. Сделав это, я зажег грелку, согрелся, достал провизию и поел. Затем осторожно принялся знакомиться с устройством кейворитных штор, чтобы убедиться, смогу ли я узнать, куда несется шар.

Я открыл и тотчас же захлопнул первую штору: меня ослепил и опалил солнечный свет. Подумав, я приоткрыл шторы с противоположной стороны и увидел огромный рог Луны, а позади нее – маленький рог Земли. Я очень удивился, что нахожусь так далеко от Луны. Я почти не испытал толчка при подъеме. По сравнению с земной атмосферой отлет по касательной от Луны был в двадцать восемь раз легче, чем на Земле. Я думал, что нахожусь над нашим кратером во мраке ночи, но кратер стал теперь частью белого рога, заполнявшего небо. А Кейвор?

Он теперь бесконечно малая величина.

Я пытался представить себе, что с ним могло случиться. Но тогда я думал, что он погиб. Мне казалось, что я вижу его, распластанного и раздавленного, у подошвы голубого водопада. И вокруг него – эти тупоумные насекомые…

Прикосновение летающей газеты сделало меня на время практичным. Мне необходимо было вернуться на Землю, но, по моим наблюдениям, шар уносился все дальше от Земли; что бы ни случилось с Кейвором, даже если он остался жив, что мне казалось невероятным после того, как я увидел запятнанный кровью обрывок бумаги, я бессилен ему помочь. Он находился там, живой или мертвый, за покровом беспросветной ночи, и должен оставаться по крайней мере до тех пор, пока я не смогу призвать людей на помощь. Собирался ли я это сделать? Да, я думал об этом. Вернуться на Землю, если это возможно, и затем обдумать, что предпринять: либо показать и объяснить устройство шара немногим надежным людям и действовать вместе с ними, или же сохранить тайну, продать золото, приобрести оружие, припасы и одного помощника, вернуться на Луну, расправиться с селенитами и освободить Кейвора, если это еще возможно, и захватить побольше золота, чтобы дальнейшие опыты построить на более солидном фундаменте. Но все это пустые надежды. Прежде всего надо вернуться на Землю.

Я принялся думать о возвращении на Землю. Когда предо мной предстали все трудности этой проблемы, я совсем перестал думать о том, что будет после возвращения туда. В конце концов, главное – это вернуться на Землю.

Я решил, что лучше всего полететь обратно к Луне, приблизиться к ней насколько возможно, чтобы усилить скорость движения; после этого закрыть окна шара и, пролетев мимо Луны, открыть окна в сторону Земли. Достигну ли я Земли или же просто буду вращаться вокруг нее по гиперболической, параболической или какой-нибудь другой кривой – этого я не знал. Потом я догадался и, открыв некоторые из окон к Луне, показавшейся на небе впереди Земли, взял курс в сторону так, чтобы стать против Земли, так как иначе я пролетел бы мимо нее. Разрешить все эти проблемы было нелегко – ведь я не математик, – и я вернулся на Землю только благодаря счастливому случаю. Если бы я знал тогда, сколько шансов по теории вероятностей против меня, я бы не стал даже делать попыток вернуться на Землю. Решив, что мне нужно делать, я раскрыл все окна на Луну и скорчился на дне. От толчка я поднялся на несколько футов в воздухе, повис в самом глупом положении и ждал, пока диск Луны увеличится и будет находиться от меня на нужном расстоянии. Затем я закрою все окна, пролечу мимо Луны со скоростью, приобретенной при сближении с нею, – если только не упаду на нее, – и направлю полет к Земле.

Это я и сделал.

Наконец я убедился, что мой полет в сторону Луны достиг цели, и закрыл окна. И не чувствовал никакого страха, никакого неприятного ощущения, просто решил сидеть в этой маленькой клеточке вещества среди беспредельного пространства, пока не достигну Земли. Нагреватель достаточно отеплил шар, воздух был освежен кислородом, и, за исключением слабого прилива крови к голове, который я постоянно ощущал с тех пор, как удалился от Земли, я чувствовал себя физически довольно хорошо.

Я решил беречь свет и погасил его. Пришлось сидеть в темноте при блеске Земли в мерцании звезд. Кругом была такая тишина, что я чувствовал себя единственным существом во Вселенной, хотя – странно! – чувство одиночества или страха было не больше, чем если бы я лежал в постели на Земле. Это казалось мне очень странным, так как в последние часы моего пребывания в кратере Луны я испытывал мучительное чувство одиночества…

Невероятно, но это так: тот промежуток времени, который я провел в пространстве, совершенно не походил на земное время. Иногда мне казалось, что я восседаю в неизмеримой вечности, подобно какому-то богу на листе лотоса, а иногда, наоборот, мой полет с Луны на Землю казался мне лишь мгновением. В действительности же полет продолжался несколько недель. Но в этот отрезок времени я вложил все свои волнения, чувство голода и страха. Я парил со странным ощущением шири и свободы, думая обо всем пережитом, о моей жизни, мотивах и сокровенной сущности моего существа. Мне казалось, что я расту, что я неподвижен, что я лечу среди звезд, но все время я помнил о ничтожестве Земли и моей жизни на ней.

Я не смогу объяснить всего, что я чувствовал и думал. Без сомнения, все это результат тех необычных физических условий, в которых я находился. Я изложу свои мысли без всяких комментариев. Самым странным было то, что я сомневался в собственном тождестве. Я, если можно так выразиться, диссоциировался от Бедфорда. Я смотрел на Бедфорда как на тривиальную, случайную вещь, с которой я почему-то связан. Я считал Бедфорда во многих отношениях ослом или жалким животным, между тем как раньше я гордился тем, что он незаурядная, сильная личность. Он для меня был не просто ослом, но потомком многих поколений ослов. Я обозревал его школьные дни, его возмужалость, его первую любовь так же, как рассматривают действия муравья в песке… Кое-что из этого прозрения, к сожалению, осталось во мне, и я сомневаюсь, чтобы я когда-нибудь снова стал таким же самодовольным, как прежде. Но в то время это меня нисколько не мучило, потому что я был убежден, что я не в большей мере Бедфорд, чем кто-либо иной, и что я только дух, парящий в молчаливом, невозмутимом пространстве. Какое мне дело до Бедфорда? Я не ответствен за него.

Сначала я боролся с этим забавным представлением. Я старался вызвать разные воспоминания, нежные или сильные эмоции; я думал, что если я вспомню какое-нибудь сильное чувство, то это состояние кончится. Но я не мог этого сделать. Я видел перед собой Бедфорда, быстро сбегающего вниз по Чэнсери-Лэн, со шляпой, сдвинутой на затылок, с развевающимися фалдами сюртука, на свой публичный экзамен. Я видел, как он в толпе молодежи здоровается с товарищами. Неужели это я? Я видел Бедфорда в тот же вечер в гостиной какой-то дамы: испачканная шляпа его лежала на столе, а он сам почему-то плакал. Разве это я? Я видел его рядом с этой дамой, они о чем-то возбужденно говорили, но оба казались мне посторонними. Я видел Бедфорда, спешащего в Лимпн, чтобы сочинять на досуге пьесу, и знакомящегося с Кейвором, работающего в кожаной куртке над шаром; видел его, уходящего в Кентербери из страха перед полетом. Неужели это я? Я не верил этому.

Я думал, что это галлюцинация, происходящая от моего одиночества и оттого, что я потерял всякий вес и чувство сопротивления. Я старался вернуть себе это чувство, ударяясь о шар, щипал себя и перебирал пальцами. Я даже зажег свет, схватил порванный листок газеты «Ллойдс ньюс» и прочел убедительно реалистические объявления о велосипеде, о джентльмене с частными средствами и о бедствующей леди, продающей фамильные вилки и ложки. «Без сомнения, их очень много, – говорил я себе. – Вот это твой мир, ты Бедфорд, и ты возвращаешься, чтобы жить среди подобных тебе существ». Но какой-то внутренний голос все же доказывал: «Это не ты читаешь, это Бедфорд, а ты не Бедфорд – ты это хорошо знаешь. В этом-то вся ошибка».

– Проклятье! – выругался я. – Если я не Бедфорд, то кто же я?

Но на этот вопрос я не мог найти никакого ответа, хотя в моем мозгу проносились самые фантастические мысли, прозрения каких-то теней вдали…

Знаете ли вы, у меня было такое представление, точно я находился не только вне мира – вне всех миров, вне пространства и времени, и что бедный Бедфорд есть только щель, через которую я глядел на жизнь.

Бедфорд! И все же я был связан с ним и знал, что, где бы и чем бы я ни был, я должен жить его желаниями, его радостями и печалями до конца его жизни, а потом?..

Но довольно об этой замечательной фазе моих переживаний.

Я рассказываю об этом просто для того, чтобы показать, как изолированность и удаление человека от Земли влияет не только на функции и чувствования его физических органов, но и на сознание, порождая странные и неожиданные уклонения. Во время этого межпланетного путешествия я был полон подобными странными нереальными мыслями, равнодушный ко всему, апатичный, точно мрачный мегаломаниак среди звезд и планет мировой пустыни. Бесконечно мелким и тривиальным казался мне не только тот мир, к которому я возвращался, но и освещенные голубоватым светом пещеры селенитов, их шлемоподобные головы, их гигантские и чудесные машины и судьба заброшенного на Луну беспомощного Кейвора.

И все это продолжалось до тех пор, пока я не почувствовал на себе притяжения Земли, вовлекавшего меня снова в ту жизнь, которая является единственно реальной для людей. И тогда действительно все яснее и яснее я стал ощущать, что я не кто иной, как Бедфорд, и возвращаюсь после удивительных приключений к нашему миру и жизни, с которой чуть было не расстался. Я стал думать о том, как спуститься на Землю.