Текст книги "Конец "Зимней грозы""

Автор книги: Георгий Ключарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

В эти погожие сияющие дни с предрассветных до вечерних сумерек десятки вражеских самолетов висели над рекой, степной зыбью, руинами поселков. Зенитные средства корпуса были подавлены. Основные силы 4-го воздушного флота, «прославившегося» зверской бомбардировкой Сталинграда 23 и 24 августа, базировались практически рядом с полем боя. Самолеты в считанные минуты достигали междуречья Аксая и Мышковы. Бомбовые удары в сочетании со штурмовками истребителей сковывали передвижение частей. «Мессершмитты» парами гонялись за всем движущимся в степи, за каждым человеком. Доставлять боеприпасы, горючее, пищу стало просто невозможно.

В самом тяжелом положении оказались заречные части корпуса. Они были вынуждены из района Водянского отойти вниз по Аксаю, к Генераловскому. Переправившись на правый берег реки и перегруппировавшись под огнем наседавших гитлеровцев, они заняли оборону на правом фланге корпуса, северо-западнее поселка Восьмое Марта. Рядом занимали оборону солдаты Карапетяна и танкисты Бережнова. В центре, у высоты 147,7, над песчаным карьером и в самом Верхне-Кумском оборонялся приданный корпусу, на глазах редевший полк Диасамидзе, поддержанный огнеметными танками и 383-м противотанковым истребительным артполком.

Восточнее поселка Заготскот левый фланг замыкали сведенные во взводы подразделения 59-й бригады, приданных корпусу 235-й и 85-й танковых бригад и 234-го отдельного танкового полка.

Сразу за передним краем дымились стены Верхне-Кумского. Все, чем располагал генерал-майор Вольский, укреплялось, зарывалось в землю. Использовали каждую складку местности на последнем рубеже, минировали подступы к нему. Но, следуя древнему военному тезису, что лучшим средством обороны является нападение, командование корпуса готовило и активные действия.

Ударные силы 57-го корпуса генерала Кирхнера, включившие первые части прибывающей на рубеж Аксая свежей 17-й танковой дивизии, быстро форсируя реку, накапливались в спускавшихся к ней глубоких балках. Кирхнер был уверен, что теперь, раздавив преградившие ему путь войска, его корпус во что бы то ни стало достигнет последнего естественного рубежа перед Сталинградом – реки Мышкова. Штаб генерала не располагал точными данными, что ждет его на этом рубеже, так же как ни сам генерал-фельдмаршал Манштейн, ни командиры корпусов и дивизий группы армий «Дон» еще не знали, какая неотвратимая угроза с севера уже нависла над подчиненными им войсками.

Командование 4-го механизированного корпуса решило упредить удар немцев из балок, как только авиация ненадолго ослабит бомбежку высот в центре и на правом фланге обороны соединения. С бронебойщиками на борту и сорокапятками на прицепе все боеспособные танки ушли на юг, вниз к устьям балок. За ними следовали машины с боеприпасами и горючим. Броневичок Кочергина, раскачиваясь и ныряя, спешил по истерзанной земле туда же, навстречу багровому прожектору первых лучей солнца, пробивавшему вздыбленный прах, высоко клубившийся над Аксаем. Невольно отвернувшись от неистовства света, лейтенант увидел за броневичком длиннющую тень, которая волочилась, подпрыгивая на изломах земли, утончаясь и постепенно исчезая у холмов северного горизонта, где еще дымилась развороченная авиабомбами степь вокруг Верхне-Кумского. Прищурившись от рези в глазах и прикрыв их ладонью, он неожиданно увидел такую же длинную подпрыгивающую тень, мчавшуюся навстречу. Рявкнув мотором, мимо проскочила грузовая машина, укрытая брезентом, за ней другая. На них распластались несколько солдат. Машины мелькали мимо все чаще. Кочергин с удивлением посмотрел вслед очередной машине, обдавшей его тугим ветром. Брезент на ней вздулся парусом, открыв ящики с боеприпасами.

– Жми, Шелунцов, разберемся, что там стряслось! – нагнулся вниз лейтенант. – Чего притормозил? Не обращай на них внимания!

Броневичок снова рванулся вперед. Вскоре Кочергин разглядел в багряно-золотом мареве прозрачные силуэты дымов горящих танков. Басовитый гул бомбежки за спиной прорезали знакомые удары бичей: палили танковые пушки. Выстрелы раздавались не только впереди, где горели танки, но справа и слева.

– Постой, Гаврилыч! – забеспокоился лейтенант. – Вроде бы проясняется. Нас с флангов охватывают. Поезжай-ка не спеша обратно. Разворачивайся!

Скоро поток теперь уже попутных машин поредел. Они скрылись в направлении Верхне-Кумского. Подумав, Кочергин толкнул Шелунцова. Броневичок остановился. Степь на обозримое пространство опустела. Только с трех сторон вдалеке маячили горевшие машины.

– А мы, Иван Гаврилыч, пожалуй, поддались панике! Сам не знаю, что делать… – растерянно вертел головой Кочергин, вслушиваясь в перестрелку. – Поехали к Аксаю! – уже решительно приказал он. – Иначе нас за дезертиров примут.

Броневичок, постепенно набирая скорость, двинулся под уклон, туда, где низкое солнце исполосовало степь фиолетовыми провалами распадков и ответвлений приречных балок. Глаза немного привыкали к бьющему свету, и Кочергин, пытавшийся разобраться, кто где, всматривался в ползущие в отдалении стада машин, оплетенные поблекшими цветными трассами. Оглянувшись на сплошной вой сигнала «виллиса», он увидел Бережнова, стоя потрясавшего кулаком.

– Кочергин! Я вижу, не очень-то спешишь! – кричал тот. – А? Прибавь-ка обороты! Чтоб бронебойщики и артиллеристы знали, боеприпасы у них счас будут! – И «виллис», круто развернувшись, умчался назад.

Вскоре броневичок достиг полосы черного, развороченного гусеницами снега. Проехать дальше было невозможно. Впереди, на первом плане, там и сям дымились подбитые танки. За ними, в глубине, как задник на театральной сцене, развернувшись во всю неоглядную степную ширь, мельтешила поблескиванием гусениц плотная темная масса танков и бронетранспортеров. Местами она затягивалась мутной пеленой, искрившейся вспышками залпов, запоздало трещавших в ушах. Из башенного люка ближайшего танка, будто желая дотянуться до черно-белого креста на борту, свесились, как пустые, рукава черного комбинезона. Между ними болталась светловолосая голова. Над решеткой радиатора плясала на ветру бесцветная на солнце грива огня. Возле обрывков гусеницы, разбросанных вращавшимся в агонии танком, лежал бронебойщик, уткнувшись в приклад длинного ружья. Его ствол был направлен в сторону другого танка, замершего в полусотне метров впереди. Рядом лежал второй номер в тлеющей на спине шинели, и неподалеку – девушка-санинструктор с протянутой вперед левой рукой. Между ней и бронебойщиками искрился просвет нетронутого снега. Кочергин с давящей грудь болью переводил взгляд с мягкого овала щеки, припорошенной снегом, на темные локоны, обнаженные упавшей ушанкой, потом на восковой кулачок, зажавший показавшимся очень широким ремень санитарной сумки, на застывшие плечи, странно узкие, по-детски угловатые под солдатской шинелькой…

– Эй, есть живой кто-нибудь? – хрипло закричал лейтенант.

– Буду жив, танкист, коли маячить перестанешь! Отведи машину-то, чего немцев приманиваешь! – донесся крик справа. – Пара патронов еще найдется. Да ложись ты: обстреляют… так тебя! Как раз и мне достанется!

– Э-эй, друг! – пригибаясь, побежал на голос Кочергин. – Где ваш командир? Боеприпасы счас доставят. Держись!

– И без тебя знаю, доставят! Наш лейтенант правее метров сто был. Туда ползи. Найдешь, коли жив.

– Как тебя зовут, солдат? – крикнул Кочергин.

– Аленченко, сержант… Один тут я. Убили моего напарника…

Кочергин, осмотревшись, пополз через снежные завалы, то и дело садясь и оглядываясь по сторонам. Его руки и лицо почернели от сажи, удушливая гарь ела глаза. Пыхтя, его нагнал тоже похожий на трубочиста Шелунцов. Он волочил за собой пулемет.

– Ничего не вижу, Гаврилыч! Где тут их командир взвода? Пойди разберись, лежа на животе! «Дегтярева» зачем снял?

Неподалеку правее и сзади грохнуло. Разорвалось сразу несколько снарядов. Завизжали, разбрызгивая фонтанчики снега, осколки. Обдало грязным дымом, потянуло знакомой кислой вонью. Над головой зашипели новые снаряды. Разрывы приближались. Оба, тесно прижавшись, безотчетно закрыли головы скрещенными руками. Тугие пробки забили уши, больно давили на барабанные перепонки.

– У-у-ух! Чтоб их!.. К машине, Гаврилыч! – выдохнул Кочергин, превозмогая боль в ушах. – Выводи «бобик» из-под огня! Гранаты давай! Э-э… «Лимонки»… Противотанковых нет?

– Нет… А как вы, помначштаба?

– Разговорчики! Кру-угом! Вернусь я, на одном из наших танков. Вишь, сюда идут.

Лейтенант что есть сил полз в направлении комвзвода бронебойщиков, оглядываясь на быстро уменьшавшийся броневичок. Ему стало ясно, что танки и штурмовые орудия гитлеровцев, сопровождавшие бронетранспортеры с гренадерами на борту, развернули наступление на широком фронте от балки Песчаной на западном фланге обороны корпуса до балки Неклинской – на восточном, где наступала другая, 23-я дивизия корпуса Кирхнера. Наши малочисленные танки, по-видимому, отходили, развернув башни. Их пушки били редко, отрывисто, глуша частый перестук немецких.

Взводный недвижно лежал на своем ружье, полузасыпанный черным снегом. Шинель его обгорела, была посечена осколками. Но Кочергин все-таки полз к нему, полз упорно, пока не различил рядом еще два таких же неподвижных тела. Недавняя серия осколочных снарядов предназначалась этим людям. Какие-то немасштабно маленькие, странные в своей противоестественной неподвижности, они не оставляли надежды.

Кругом мириадами солнц искрилась слепящая ширь. Колючий ветерок хлестал по щеке ремешком шлема, забирался за воротник, обжигающе змеился по разгоряченной груди, спине. Чувство мизерности, беспомощности в этом огромном, стылом, опаляющем и ожесточившемся мире, принадлежащем разъяренным стадам стальных машин, пронзило Кочергина, заставило судорожно сжаться сердце, остро ощутить его частые, гулкие толчки.

«Один… в поле не воин!» – оглушила мысль, показавшаяся вдруг незнакомой, внезапной. Тут же, подумав об Аленченко с его двумя патронами, Кочергин обложил себя бранью. Ползти сразу стало легче.

«Вон шесть машин… Какие из них наши? – лихорадочно настраивал он бинокль. – Ага! Две тридцатьчетверки. Эта, правее, и дальше… «Восьмая» Зенкевича! А на меня вроде бы идет Вулых. У него стрелка-радиста, Орлик говорил, нет. В экипаже трое. Значит, место зря не займу. Но как в этой кутерьме забраться в танк?»

В забитые от грохота, как тампонами, уши больно хлестнуло буханье близких сорокапяток, незамеченных раньше: в бой включилась батарея, оставленная танками поблизости от бронебойщиков. В плотных рядах преследователей выпрыгнул, как джинн из бутылки, рыжий столб. Гулкий удар прокатился по степи, на мгновение покрыв пушечную стрельбу. Тяжелый, жирный дым падал вниз, чернильно растекаясь по снегу. Кочергину показалось, что немецкие танки замедлили ход. Со стороны песчаной балки зашуршали снаряды. Вокруг батареи ПТО брызнули разрывы, осколки взвизгнули над головой. Но сорокапятки барабанили по-прежнему. Заставляя гитлеровцев подставлять борта под их огонь, Вулых и Зенкевич изменили курс, их танки пошли восточнее.

И без того взмокший Кочергин покрылся обильной испариной. Теперь ему не успеть! Вскочив, лейтенант бросился наперерез машинам и тут же полетел головой вперед: кругом трещал ливень малиновых трасс. «Мессершмитты»!.. Они зашли сзади. Пара самолетов, обдав металлическим звоном, мелькнула низко над головой и где-то над Аксаем, блеснув плоскостями, неслышно разворачивалась назад. Тридцатьчетверки шли мимо, в какой-нибудь полусотне метров!

«Нет, Вулыха уже не догнать, – лихорадочно работала мысль, – вот Зенкевич здорово отстает – есть надежда успеть! Нет, поздно, «мессеры» опять заходят на цель!»

И все же, предпочитая гибель возможному плену, лейтенант вскочил и что есть силы, спотыкаясь, побежал вперед, рассчитывая опередить деловито вращавшую катки машину Зенкевича. Сквозь запорошенные снегом грязные стекла очков он уже различал белые цифры на башне танка.

Зайдя еще раз, «мессершмитты» исчезли. Но Кочергина уже заметили с земли: командир ближайшего немецкого танка обдал его сверкнувшей алым накалом пулеметной трассой. «Тиу-тиу-вз-з-знь-ж», – распороли воздух пули, взрыли снег, зацокали под ногами. А Кочергин бежал. Воздух, казавшийся раскаленным, распирал грудь. Чудовищными толчками колотилось огромное, тяжелое сердце. Вдохнуть лейтенант уже не мог и по инерции, не чувствуя ватных ног, опережал да опережал тридцатьчетверку Зенкевича. Вот она, рядом, совсем близко, кажется, нужно только протянуть руку.

У каждого человека, наверное, бывает та единственная, никогда не повторяющаяся в жизнь секунда, которая все решает на будущее. И как бы почувствовав ни с чем не сравнимую значимость этой, определяющей его, Кочергина, жизнь секунды, тридцатьчетверка остановилась. Подумалось, что начался бред: в глазах все плыло и качалось, но танк ведь остановился!.. Зенкевичу просто был нужен точный выстрел. Опершись на ось катка, лейтенант дотянулся до масляного бака, встал коленом на гусеницу, замер, переступив на нее другой ногой, и, качнувшись вперед, в беспамятстве перевалился через бак, рухнул на горячий радиатор… Тут же небо над ним, пересеченное пушечным стволом, гулко треснуло; за длинным оранжевым жалом дульного пламени бесчисленным многоцветием алмазных граней вспыхнул снежный вихрь, и, как показалось Кочергину, сразу же, необыкновенно близко коротко грохнуло. Растекаясь, зачернела дымная клякса, обволакивавшая приземистый силуэт не то танка, не то самоходной пушки. Дыхание заклинила удушливая гарь бездымного пороха, в глазах потемнело, черепную коробку распирал надрывный звон. Казалось, прищуренный на «восьмую» для выстрела в упор смотрел немигающий зрачок пушечного дула в черной глубине дульного тормоза. Зажмурившись до боли в глазах, лейтенант втянул голову в плечи и, полубессознательно не отпустив шейку приклада, рывком перевалился на бок, упершись ногами в башню. Она тут же потянула их куда-то в сторону, прижав спиной к масляному баку. Зенкевич искал другую цель, эта его больше не интересовала.

Чуть качающаяся, неплотно закрытая крышка люка внезапно распахнулась, и из него показался длинный ствол пистолета. Кочергин похолодел, но следом мелькнуло и тут же исчезло мальчишеское Сашино лицо, чумазое, на котором отчетливо белели «очки» в черном обводе от резинового наглазника прицела. Махина «восьмой» металась из стороны в сторону, вздымая снежные буруны. Тело Кочергина тряс учащающийся ритм мощных толчков ее сердца, обдававшего жаром. Ствол пушки совсем ушел в сторону от немца, затянутого дымом, когда из него показался и стал быстро выдвигаться вперед еще один танк, издали похожий на переваливавшуюся черепаху. Его пушка, укорачиваясь, уже показала знакомый черный зрачок дула. Но Зенкевича трудно было застать врасплох. Тут же, опережая, оглушительно ударила пушка, ее ствол, вытягиваясь из маски, встал на место. Разрыва снаряда Кочергин не услышал. Наверное, он прозвучал одновременно с выстрелом.

Немца, который только что им угрожал, не было. На его месте, вспучиваясь огненными шарами, перевитыми змеящимися траурными лентами, бушевал гигантский костер. Танк убыстрял и убыстрял ход. Снежная пыль, хлеставшая в лицо, быстро вернула оглушенному Кочергину острое ощущение происходящего. Щурясь, он озирался, пытаясь все себе представить. Черные крабы немецких машин далеко отстали, теряясь из виду. Вспышки пушечных выстрелов, прорезавшие яркие облачка взвихренного снега, сверкали все реже. Снаряды проходили где-то близко от танка, но Кочергин уже не ощущал при этом упругих ударов воздуха. Механик-водитель то и дело круто менял курс, и лейтенант, перехватывая автомат то одной, то другой рукой, безотчетно улыбаясь, скользил по теплой броне от бака к баку. Быстро возвращались силы, легкие распирала упругая струя, обтекавшая башню, ноздри щекотал запах свежего снега.

Развернув башню вперед, Зенкевич поднял крышку люка:

– Помначштаба! Все-таки вы! – сверкнув белозубой улыбкой на черном, как у негра, лице, приложил он руку к шлемофону. – В запарке сразу не разобрал. Вижу только, свой кто-то. Люгер [12]12
  Так на немецкий лад Зенкевич называл парабеллум.


[Закрыть] убрал. Потом стукнуло – вроде б помначштаба. Под пулемет могли попасть! В машину влезайте! – крикнул он громче, заметив, что Кочергин плохо слышит. – На броню огневиков вот берем! – и махнул рукой вперед.

За поднятой крышкой люка уже близко причудливо топорщились на сверкающем снежном фоне лепестки щитов сорокапяток, крошечных по соседству с грузными массами тридцатьчетверок. Опередившие «восьмую» танки уже цепляли пушки, и на ее долю осталась одна – последняя. Расчет сдвинул станину и спешно разворачивал пушку. Спустившись в чуть синевшую поперечной тенью лощину, в которой занимала позицию противотанковая батарея, «восьмая» встала. Кочергин про себя отметил плохую работу немецких танкистов, обстреливавших батарею. Поблизости воронок не было. Батарейцы сноровисто накинули кольцо прицепа на средний крюк. На станину вскочил сержант в короткой комсоставской шинели и каске, из-под которой топорщились отросшие усы. Балансируя на станине, он радостно, как старого знакомого, приветствовал Кочергина. Щетина на подобравшихся в улыбке щеках отливала на солнце медью. Припоминая, где он встречал этого заросшего артиллериста, лейтенант, невольно растянув губы в улыбке, подал ему руку. Сержант, благодарно закивав, поднялся на танк. Следом, толкая перед собой ящики с унипатронами к пушке, вскарабкались двое молодых парней с возбужденными лицами. Они, видно, до последнего момента не вполне были уверены, что вот так просто снова окажутся на броне, чтобы вернуться с танкистами, и теперь со свойственной молодости непосредственностью радовались, что не остались в огромной степи один на один с немецкими танками, которым числа нет. Ну хоть на этот раз!

Передавая Кочергину второй, неожиданно легкий ящик, лобастый крепыш, с крутым румянцем на худом закопченном лице, заговорщицки подмигнул:

– Не оброните зарочье, товарищ лейтенант! Остаточные, во как берегем! Небось намедни не гадали, что вскорости свидимся?

– Эге! Товарищу лейтенанту! – подхватил сержант. – Зовсим запамятувалы, як на ентом вашем танке на нас засатанели?

– «Намедни!» – передразнил Зенкевич солдата, принимая ящик. – Запомни-ка всю деревню. Мой танк-то! Лейтенант – начальство повыше! – Ему явно не понравились напоминания артиллеристов. «Восьмая» резко дернулась. Все поспешно схватились за скобы.

– Тегаетэ по стэпу! – снова заулыбался сержант, болезненно скривя распухшие губы и показывая дырку на месте верхних резцов. – За танками по свиту, тудемо, судемо! – шепелявя, с присвистом орал он. – Позиции никудышни хапаемо, снег глубоченный, сошники без упора, а вам швыдче да швыдче! Бона як пидскочила, ще геть перекинулась та стибнула. Приголубит, що твоя жинка! – ткнул он рукой в сторону пушки и притронулся к верхней губе. – Добре ще влучили по танку, а якби ни?

– Подскочила? Как же она до вас достала, командир орудия? – едва сдерживался, чтобы не рассмеяться, Кочергин.

– И за наводчика я! – прокричал сержант. – Мово нимець паразит, пулею почастував, – морщился он от снежных вихрей, бушевавших над танком, а может, от боли.

– «Прославились» вы, без нашей помощи позиции выбираючи! – узнал вдруг сержанта Кочергин. – Не серчайте, нет вам больше доверия! – хохотал он, живо вспомнив выходку расчета у Рогачека.

– У-у-у, – замотал головой сержант. – Всыпалы писля нам!

Тем временем молодые батарейцы, сняв из-за спин и засунув в скобы на башне свои карабины, прижавшись к ней, поспешно затягивались, куря тощие самокрутки. Шмыгая носами и хмуря брови, они скрывали улыбки. Тот, что постарше, с завязанной под подбородком ушанкой и в зеленой, английского сукна шинели, будто нарочно вымазанной на груди снарядной смазкой, глубоко, с наслаждением затянулся и, с силой выпустив из ноздрей струю табачного дыма, сунул сержанту свой бычок. Тот, с риском подпалить усы и обжигая губы, поспешно потянул дым и стал поудобнее пристраиваться за башней. Зенкевич по плечи высунулся из люка и, сдвинув на лоб шлемофон с болтающейся на проводе вилкой, довольно нетерпеливо попросил товарища помначштаба «пожаловать» в танк. Мало ли что! Кочергин, у которого от запаха махорки засосало под ложечкой, уже мял в кулаке трофейную пачку и безуспешно прикидывал, где бы тоже пристроиться с сигаретой. Затем неохотно, не видя особого смысла сидеть без курева в танке, с трудом сохраняя равновесие, подался к люку, зажав под мышкой свой ППШ.

Зенкевич повернулся и смотрел вперед слева от поднятой крышки. Справа от него тем же самым был занят башенный стрелок. Длинный и нескладный парень, с рыжеватыми волосами, начинавшимися почти от бровей, и слегка прыщеватым лицом, исполосованным мазками, он непременно что-то напевал под нос и был поэтому не очень внимателен. От слушавшего его «арии» по ТПУ Зенкевича Игорьку, как тот его ласково называл, постоянно попадало. Наконец, обернувшись на крики Кочергина, который балансировал, поставив ногу на башню, Игорек за шумом и гулом быстро идущего танка не сразу расслышал, что от него хочет начавший терять терпение лейтенант. Смущенно улыбнувшись и захлопав белыми ресницами, он освободил место. Кочергин подался вперед и замер в своей неудобной позе, чуть не свалившись с танка: впереди, повиснув над степью, быстро увеличивались многочисленные черточки, отделившиеся от дымных пирамид, по-прежнему приглушенно гремевших у горизонта, над Верхне-Кумским.

– Во-оз-дух! – непроизвольно заорал лейтенант. – Бомберы, прорва! Во-оз-дух!

«Восьмая» резко затормозила. Сзади, разбросанные по степи там и сям, виднелись другие наши танки, явно идущие на сближение. Всего на обозримом расстоянии, прикинул Кочергин, было машин двенадцать-четырнадцать. Они приближались. Самолеты, пеленг за пеленгом, уже заходили на бомбежку. Это были, теперь совершенно очевидно, «юнкерсы» – пикировщики, бомбившие прицельно. Немцы неизменно старались подавить все замеченные с воздуха цели, особенно танки, если с земли не было опознавательной ракеты, цвет которой постоянно менялся. Первым движением Кочергина было помешать танкистам занять место в общем строю. Машины следовало, напротив, по возможности рассредоточить. Догадается ли кто-то старший в танковой группе дать нужную команду? Сунув автомат сержанту, лейтенант вытащил ТТ, но и сам не услышал слабых хлопков пистолетных выстрелов в обрушившемся с неба звоне и реве моторов, пронзительном вое сирен пикировщиков…

* * *

После того как сведенные в неполный батальон машины бывших танковых полков корпуса генерала Вольского в предрассветном сумраке ушли в рейд к Аксаю, на Верхне-Кумский обрушились бомбардировщики. Сваливаясь из крепнувшей дымчатой голубизной, зияющей выси, то «хейнкели», то «юнкерсы», роняя вороньи стаи фугасок, забивали небо над поселком. Если «хейнкели», сбросив бомбы, строй за строем проскакивали дальше, чтобы, басовито гудя, проплыть где-то в стороне и снова тяжело развернуться на бомбежку, то «юнкерсы», сжимая поселок в низком кольце, один за другим обрывались вертикально вниз, громом моторов, надрывным воем бомб и рвущим воздух пронзительным верещанием сирен вдавливая в щели все живое. Забившись в щели и недостаточно глубокие окопы, наспех выдолбленные в окаменевшей земле, оглушенные чудовищным грохотом взрывов люди, задыхаясь от дыма, пыли, жаркого и вонючего чесночного дыхания тротила, сжавшись, впивались в куда-то сдвигавшуюся, словно живую, корчившуюся как в агонии, стонущую землю. Вместе с брызгами разноцветного огня в глазах, наглухо заклеенных смеженными веками, разламывающий мир треск разрывов выбивал из онемевшего сознания Сыроежкина одну и ту же отрывочную мысль: «Не моя!.. Нет, снова не моя!.. Опять не моя!» И он все тяжелее давил на чью-то слабо вздрагивавшую спину, прижимая ее к земле всей тяжестью своего ширококостного тела, полузасыпанного бившими сверху комьями земли. Потом в голове военфельдшера смутно прорезалась, стерлась и тотчас снова всплыла нечеткая мысль, что он прикрывает, наверное, Галю, девочку-санинструктора, которая с пустыми и белыми от страха, огромными невидящими глазами впереди его падала в щель.

Как некстати ее прислала к нему накануне Софья Григорьевна!

* * *

…Ближе к вечеру в санчасти, точнее, в относительно уцелевшем домике, кое-как приспособленном для этой цели, раненых не осталось. Всех, даже безнадежных, эвакуировали в Черноморов, в корпусной медсанбат, использовав для этого порожние грузовые машины, направленные за боеприпасами. Легко раненные еще раньше отбыли на пополнение частей. Сыроежкин впервые улучил момент перебрать и привести в порядок свои накопившиеся трофеи, большую часть которых составляли наручные часы, являвшиеся его слабостью. Они требовали бережного хранения, но до того ли было? Давно не удавалось хоть самую малость прикорнуть, а тут начались непрерывные бомбежки. В карманы, отягощенные множеством часов, снятых с ремней и браслетов (наиболее ценные браслеты хранились особо), набились земля и всякий сор. И вот военфельдшер наконец любовно обдувал и тщательно протирал чистой фланелевой портянкой каждые часы, и так и сяк поворачивая, лаская их грубыми узловатыми пальцами с крепкими, квадратными ногтями. Насладившись зрелищем блеска и игры красок металла, он аккуратно укладывал часы на другой такой же портянке, сортируя по форме, цвету циферблатов и по ценности. Как правило, каждые часы вызывали у Сыроежкина довольно отчетливые ассоциации, несколько портившие скудные мгновения счастья, вырванные им у отвратительной действительности, которую он надеялся как-то перетерпеть. Не то чтобы в нем хоть раз что-то шевельнулось, когда в глазах возникал зрительный образ бывшего владельца часов. Окровавленного, с криком рвущего на себе одежду, или едва слышно стонущего в бреду, или, скрипя зубами, корчившегося от чудовищной боли, раскаленным металлом выжигающей внутренности, или отрешенно упершего в потолок невидящий взор, а иногда уже окоченевшего, неприятно холодного. Нет, Сыроежкину не были свойственны глубокие эмоции. Но эти навязчивые образы досадно отвлекали и, как ложка дегтя в бочке меда, портили ему праздник.

Оконные проемы домика кое-как были забиты раздобытыми в развалинах досками, и только приоткрытая дверь пропускала в помещение немного света. В нем часы скупо поблескивали желтыми и белыми искорками, пестрели светлыми, цветными, черными циферблатами, слабо светились цифрами. Заведенные часы, знал Сыроежкин, лучше переносят удары и тряску, и его слух ласкало вибрирующее шуршание. Часы тикали. Когда свет в дверях внезапно померк, он с заколотившимся сердцем едва успел накинуть на подоконник полу шинели. Меньше всего ему хотелось бы, чтобы свидетельницей его занятия оказалась Софья Григорьевна. Ее язвительные шутки всегда приводили Сыроежкина в замешательство, что для нагловатого и самоуверенного человека, каким он был, совсем несвойственно и потому особенно неприятно. Ответить тем же он никак не мог, потому что начисто был лишен чувства юмора, все принимал однозначно и от шуток в его адрес жестоко страдал. Но ведь Софья Григорьевна, и в этом Сыроежкин как следует убедился, поехала в Черноморов сопровождать раненых в кабине одной из машин и скоро не вернется. После гибели санитарных автофургонов полка ей ни разу не удавалось выбраться в медсанбат, чтобы раздобыть самое необходимое. А это не так-то просто!

В первый момент военфельдшер уловил только, что на пороге стояла женщина, но откуда бы она могла здесь взяться, если это не Софья Григорьевна? Однако он тут же сообразил, что напрасно поддался паническому чувству, и, ощущая, что весь взмок, по возможности непринужденно уселся на подоконнике прямо на часах и расстегнул пуговицу ворота.

«Вот чертова баба! – мысленно обругал он Софью Григорьевну. – Слабина Бережнова! Туда же, начальство корчит. Приучила шарахаться от своих подковырок. А ведь у самой насчет трофейного губа не дура, разве что часами не интересуется», – досадовал он на некстати разгоревшиеся щеки, никогда раньше его не подводившие.

– Ну чего дверь заткнула? Входи, коли до меня дело! – как можно непринужденнее, неровным голосом пригласил он стоявшую.

– Товарищ военфельдшер! Санинструктор Чижикова прибыла в ваше распоряжение! – звонко отрапортовала маленькая девушка, мягко шагнув в комнату с высокого порога. В валенках, в широкой не по росту и короткой, выше коленей, подрезанной солдатской шинели, перетянутой потертым комсоставским ремнем со звездой на пряжке, она имела какой-то невоенный, располагавший к фамильярности вид. И видимо, поэтому старалась держаться подчеркнуто самоуверенно. Рукавицу правой руки девушка прижала к ушанке, как бы поддерживая ее, чтобы та не сползла на брови.

Сыроежкин заложил ногу на ногу (так ему показалось сидеть естественнее) и, чтобы не подавить стекла часов, уперся руками в подоконник. От напряжения его коленку трясла заметная дрожь, которая все усиливалась. Поэтому девушку он разглядел не сразу.

– Побегала по поселку, пока вас нашла, совсем умаялась! На санчасти ни надписи, ни знака какого нет, а спросить-то некого, – продолжала та, все более удивляясь странной позе военфельдшера и начиная подозревать его в нетрезвом состоянии. – А кого спросишь – не говорят. Один командир как шуганул! Дислокация частей, говорит, военная тайна! – опустила она наконец руку, чтобы поправить большие сумки, которые, оттягивая скрещенные на высокой груди брезентовые ремни, висели у бедер.

– Откудова свалилась? – неприязненно спросил Сыроежкин, подозрительно косясь на сумки. – Ты никак к нам с подарками?

– Нашу-то санчасть совсем разбомбило. Одна я осталась, а этим, – коснулась она сумки, – в немецкой обзавелась. Плазма в них, в ампулах, кровяная. Мне один лейтенант перевел, очкарик. Я сразу смекнула, что немецкий-то он должен знать, ученый вид у него. Тот лейтенант меня к вашей Софье Григорьевне и привел. Уезжала она и велела вас разыскать, только поздно было, так я с утра…

– А родом откудова будешь?

– Из Бекетовки, со Сталинграда я. Галей зовут, по комсомольскому призыву на курсы и вот… Мама у меня дома осталась: в Бекетовке немцев-то не было, спокойна я за нее, а папа еще в сорок первом без вести пропал, – продолжала Галя, немного смущенная тем, что вот так зря нехорошо подумала о военфельдшере, который в общем-то симпатичный, видный такой и не выпендривается, как иной раз делают маленькие начальники.

– По комсомольскому призыву? – машинально переспросил Сыроежкин, оставив без взаимности активность Чижиковой, что немного ее огорчало. Ей давно не представлялась возможность отвести душу, тем более с располагавшим к этому человеком.