Текст книги "Конец "Зимней грозы""

Автор книги: Георгий Ключарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

– Доложите, военинженер, как работаете, каковы результаты, покажите нам ваше хозяйство, – после команды генерал-полковника «вольно» заговорил Вольский. – Поделитесь опытом, – ободряюще улыбнулся он, – и ты, Бережнов, тоже. Показывайте, военинженер!

И тут Кочергин в стоявшем впереди, вполоборота к нему, высоком полковнике в темно-серой танкистской шинели тонкого сукна узнал бывшего начштаба полка Ванченко. Тот с блокнотом в руках шел сразу за Новиковым.

С ближайшей аппарели сняли брезент. Открылась квадратная яма глубиной около трех метров, все земляные стены которой, кроме одной, были отвесны. Пологий откос вместо четвертой стены, вроде слипа на промысловых судах, давший название яме, позволял на тросах спускать танки вниз. На дне отрытой аппарели стояла тридцатьчетверка. Все, столпившись вокруг, ее рассматривали.

– Машину к концу дня вернем в строй, – заговорил Басов.

– А вот хозяина ее уже нет… Погиб он…

– Заместитель мой, капитан Мотаев, – уточнил Бережнов.

– Когда? – вырвалось у Карапетяна.

– Сегодня рано утром штурмовал блиндажи и в кустарнике танком мину накрыл.

Ибрагимов подался вперед. Кочергина поразило выражение лица всегда невозмутимого замполита. Будто боль свела в тугой шнур его черные брови, горькие складки залегли в углах рта. Никогда раньше ему не приходилось замечать, чтобы батальонный комиссар, прочно защищенный своей мудрой невозмутимостью, позволял в себя заглянуть.

– Автоматчики! – лаконично добавил Бережнов. – Разрывными бьют…

– Не горюй, Ибрагимов! – нарушил общее молчание генерал-лейтенант. – Найдет генерал Новиков другого капитана заместо погибшего! – сверкнул он верхом папахи и бодро кивнул круглой головой в сторону обратившегося в само внимание генерал-полковника. – А политсостава большая убыль в полку?

– Такая же, как командного. Большая, товарищ член Военного Совета, – сухо ответил Ибрагимов.

– Ну что ж, принимая во внимание неблагоприятные для танковых частей условия боевых действий, – вмешался Новиков, – естественная убыль личного состава здесь выше среднего уровня на Сталинградском фронте. Люди не машины. Вернемся, однако, к делу.

– Ну, молодцы! Быстро машину эвакуировали для ремонта, – удивился Вольский.

– Эвакуируем теперь не дожидаясь ночи, товарищ генерал-майор, – пояснил Бережнов. – Буквально из-под носа у противника тащим.

– Мои немцев огнем прижимают, а ребята Бережнова в это время подбитые танки оттаскивают, – пояснил комбриг.

– Ну и мои тоже не только оттаскивают, Асканаз Георгиевич! – покосился на него Бережнов.

– А кто этакую штуку придумал вырыть? – почему-то улыбнулся Новиков, обращаясь к Бережнову. – Сами сообразили, или противник надоумил?

– Сами, товарищ генерал-полковник, – слегка замялся Бережнов. – У немцев, правда, соляровые печи позаимствовали. На морозе не очень сноровисто танковые моторы перебирать. Ремонт-то только называется средним…

– Сколько ремонтов делаете одновременно?

– Сейчас много, шестнадцать, товарищ генерал-полковник! – перехватил взгляд Бережнова Басов. – В девяти танках, наряду с прочим, ремонтируем моторы. Такой ремонт занимает суток пять иногда. Вот четыре танка к ночи обновим. В строй вернем!

– В эртэо по заводскому примеру созданы специальные ударные бригады, товарищ генерал-полковник! – вставил Ибрагимов. – Люди спят по очереди, иной раз не более двух часов в сутки…

– Кормят вас как, солдат? – перебил батальонного комиссара член Военного Совета, обращаясь к ближайшему ремонтнику, который, сдвинув на затылок ушанку, снизу во все глаза смотрел на генералов.

– Как сказать, товарищ генерал… – уклончиво ответил тот, вытерев нос тыльной стороной руки и наложив новый мазок на испачканное лицо.

– Ну что ты, к примеру, сегодня ел, солдат? – широко улыбнулся маленький генерал-лейтенант. – Или невкусно приготовили?

– Мы вроде бы и ели, и не ели, товарищ генерал, – поправив ушанку и приложив к ней руку, подтянувшись, уже бойко ответил солдат. – Два дня на пустую полку глазели, а нынче вчерашнее разогревали!

Взрыв смеха покрыл его слова. Только Бережнов и Ибрагимов были серьезны. Маленький генерал вытирал платком проступившие слезы.

– Как зовут тебя, солдат? – наконец вымолвил он, характерно оттопырив нижнюю губу.

– Лобзик, товарищ генерал!

– Ишь ты, Лобзик! Жох парень видать, молодец! – все еще смеялся генерал. – Будешь сыт! Накормить тебя в наших возможностях.

– Мой помощник по хозчасти в последнее время с фронтовых складов почти пустой возвращается, – улучил момент Бережнов. – Туговато приходится, товарищ член Военного Совета!

– Да, гитлеровская авиация непрестанно наши транспорты бомбит! – покачал тот головой. – С доставкой гээсэм и боеприпасов у Сталинградского фронта серьезные затруднения.

– А какие нужды по ремонту машин? – озабоченно посмотрел Новиков на Бережнова. – В чем полк испытывает нужду?

– Больше всего в двигателях, товарищ генерал-полковник, – поспешил ответить Бережнов. – И… нет коробок передач для транспортных машин.

– Аккумуляторов, – вставил помпотех.

– Запишите! – обернулся Новиков к Ванченко, видимо, своему адъютанту. – Помогите полковнику составить полный список, военинженер, полный! Все будет. Я позабочусь! Срочно готовьте грузовые машины. Пойдут вместе со мной. Завтра доставят вам необходимое, по списку…

Кочергин приметил, что Бережнов старается держаться подальше от Ванченко. Ибрагимов как ни в чем не бывало шел рядом.

– И еще один список составьте, товарищ Ибрагимов! – добавил генерал-лейтенант. – Наградной. Всех отличившихся ремонтников представьте к правительственным наградам. Наградные листы пришлите в штаб фронта… Через командира корпуса, в установленном порядке.

– Но не мешкайте! – добавил Вольский.

– Не посрамил Бережнов старого друга! Спасибо, хвалю за службу! – повернулся Новиков к Бережнову.

– Служу Советскому Союзу! – отчеканил подполковник.

– Бережнов у меня начальником штаба был, когда я запасным танковым полком в Киеве командовал, перед финской, – пояснил Новиков члену Военного Совета. – Опытный боевой командир!

Генералы медленно направились вдоль аппарелей, закрытых брезентом, который Новиков приказал не снимать. Командир полка и помпотех, идя по обе стороны рядом, что-то ему поясняли.

– А ночью со светом как выходите из положения? – послышалось впереди.

– Один из исправных моторов гоняем, товарищ генерал-полковник, – громко ответил военинженер. – А плафоны сняли с машин, не поддающихся восстановлению. Свету хватает!

– Ваш опыт другим бы частям, недостает его им! – сказал Новиков. – А вас, товарищи, командование поблагодарит, я об этом похлопочу… Ну, пора поторопиться, темнеет уже, – поднял он близко к глазам запястье левой руки. – Мы здесь больше времени потратили, чем рассчитывали. Готов список, военинженер?

– Так точно, товарищ генерал-полковник! – взял помпотех список из рук командира РТО, чтобы передать его Ванченко.

Кортеж легковых и грузовых автомобилей, возглавляемый и замыкаемый «виллисами» с солдатами охраны, направился в сторону Логовского. Карапетян и несколько старших командиров плотно уселись в оставшуюся «эмку», а Бережнов повернулся к своему «виллису».

Машины, набирая скорость, катились куда-то по широкой улице Немков. Подмораживало. В провале сине-черного неба прорезались редкие колючие звезды.

– Кочергин! – обернулся Бережнов. – Орлика и Козелкова сыщи, они здесь, в деревне. Все трое в мою избу! Чтоб не больше, как через… двадцать минут.

Оттолкнувшись, лейтенант на ходу выпрыгнул из «виллиса».

Козелков и Кочергин, пригнувшись под притолокой, вошли в горницу. Следом шмыгнул Орлик. Все трое встали рядом у стены в положении «смирно».

– По вашему приказанию явились, товарищ подполковник! – шагнул вперед Кочергин.

– Вольно, товарищи, вольно! – поздоровался с каждым за руку Бережнов. – Сейчас поедем на оперативное совещание.

По-видимому, в Немках еще оставалось начальство. Любимый реглан подполковника сиротливо висел в сенцах. Бережнов, тужась, затягивал неподдающийся ремень, который тянул пистолет, щеголявший серебристой цепочкой немецкого шомпола.

– Глянь-ка, Кочергин, нет ли кого за лежанкой? – шепнул Бережнов. – Нет? Добро, – продолжал он громче. – Хозяйские ребятишки, что ли, там шуровали, пострелята. По горшкам, верно, лазят, пока мамки нет!

Подумав, он с усилием затянул ремень еще на одну дырку.

– По левому берегу Дона, ниже по течению, и далее до полосы 51-й армии на пространстве более пятидесяти километров вот уже третью неделю только рейды кавалеристов генерала Шапкина. Но и они нечасты. В общем с юго-запада, со стороны Тормосина могут просочиться немцы. Тогда под угрозой окажется левый фланг корпуса. И это не самое паршивое. Понятно?

Командиры выжидающе молчали. Не очень-то все было понятно.

– Ну что ж, идемте, нас ждут! – И, открыв наружную дверь, обернулся. – А вот и Бородкин бежит!

На крыльце все остановились. Тяжело дыша и придерживая голой рукой болтавшуюся кобуру, висевшую на ремнях, как у моряка, к ступеням подбежал молодцеватый, подобранный командир 1-й роты и громко отрапортовал о прибытии. На грубоватом, обветренном лице, с тяжелым, раздвоенным подбородком, блуждала легкая улыбка, вроде извинения, в результатах которого не сомневаются.

– Ну, добро, поспешим! – направился подполковник к машинам.

* * *

В просторном помещении правления колхоза сидели командиры, среди которых Кочергину поначалу бросился в глаза комбриг Карапетян. На сдвинутых столах лежали карты. Потом он разглядел давешнего высокого, сухощавого и горбоносого полковника, грудь которого украшала юбилейная медаль. Это на него у аппарелей обратил общее внимание генерал Новиков.

Бережнов представил своих командиров. Они чувствовали себя связанными в обществе многих начальников, и полковник обаятельно улыбнулся.

– Садитесь поближе, товарищи! – с легким латышским акцентом пригласил он, сделав широкий жест большой рукой с длинными пальцами. – Вот сюда.

Некоторое время все усаживались.

– Не будем задерживаться, – начал полковник. – Итак, ваш доклад, товарищ Бережнов!

– Взвод тэ тридцать четыре из первой роты лейтенанта Бородкина (на втором танке командиром пойдет разведчик полка лейтенант Козелков), два тэ-семьдесят лейтенанта Орлика и штабная бронемашина лейтенанта Кочергина (он знает язык) последуют по дороге на Ильмень-Чирский по-над Доном. Затем, за два километра до поселка, повернут на юг, в сторону Верхне-Кумского, но пройдут не далее фермы колхоза имени Восьмого марта. Проверив ферму, спустятся к Дону, пройдут до устья реки Аксай-Есауловский и, если потребуют обстоятельства, поднимутся немного по ее правому берегу до Генераловского.

Бережнов умолк, вопросительно посмотрев на полковника. Тот дал знак продолжать. Все, кроме Бородкина, независимой позой подчеркивавшего свою осведомленность, напряженно вслушивались в каждое слово, негромко произносимое Бережновым.

– Таким образом, – снова заговорил тот, – в результате марша, общей протяженностью около ста километров, будет обследован ближайший район Придонья в нижнем междуречье Аксая-Есауловского и Мышковы. Я кончил… Да, маршрут разведки разработан мною совместно со штабом бригады.

– Разрешите, товарищ полковник? – встал капитан, сидевший рядом с Карапетяном.

– Сидите, сидите, – кивнул ему полковник, – разрешаю немного отступить от устава. Только вот некоторые, я вижу, собираются закурить? Это потом, потерпите! Я вас слушаю, товарищ Беленький.

– Кто это? – кивнув в сторону капитана, спросил Козелкова Кочергин.

– Он-то? Из корпусной разведки, видать. А может, откуда повыше.

– Сколько времени займет выполнение вашего плана, товарищ подполковник? – садясь, спросил немного полноватый и лысеющий, несмотря на молодость, капитан.

– Примерно десять часов, с двадцати двух ноль-ноль до восьми ноль-ноль, – ответил Бережнов, – а если принять во внимание ожидаемые встречи с противником, то соответственно несколько больше.

– Пожалуй, маршрут можно немного сократить, – резюмировал полковник. – Он возьмет больше времени, чем запланировано. А оно и так велико. Район разведки придется ограничить балкой Киберова, – показал он на карту.

«Вот будет командировочка!» – было написано на лицах предварительно не осведомленных участников оперативного совещания.

– Остается напомнить инструкцию командиру разведки. На случай встречи с противником, – уточнил капитан.

– Да, – спохватился полковник, – тут не все знают, кто будет командовать танковой группой, товарищ Бережнов.

– Утвержден лейтенант Бородкин. Заместителем – лейтенант Орлик.

Бородкин, показав тщательный пробор в густых русых волосах, сделал движение подняться, но, вспомнив разрешение сидеть, остался на месте. Полковник внимательно посмотрел на лейтенанта, и глаза его еще больше потеплели. Сказав, что знание командиром инструкции им проверено, он добавил:

– Не горячитесь, товарищ Бородкин, старайтесь без шума! Но, в случае чего, немцу спуска не давайте! Я вижу, вы человек твердый, решительный. И главное, – поднял он руку, – если нащупаете немца, доставьте нам хорошего «языка». Подчеркиваю, это должен быть офицер, и в чине не ниже гауптмана, – сказал он с нажимом. – Готовьтесь тщательно, задание очень ответственное. Результаты разведки ждет не только командир корпуса… Времени в вашем распоряжении немного, скоро последует приказ на выход…

Танкисты зашевелились, поднимаясь со стульев и лавок.

– Надеюсь, всем вам, товарищи командиры, не следует напоминать об ответственности за сохранение военной тайны? – заметил полковник.

– Да, Пошкус, – вспомнил случайно услышанную фамилию Кочергин, – верно, начальник штаба корпуса?

Иван неуверенно кивнул.

– Ну, ни пуха ни пера! – пожал Пошкус руку каждому. – Вы, товарищ Бережнов, задержитесь. А вы, товарищи, свободны!

Лейтенанты откозыряли и повернулись к выходу.

– Подождите у машины, – бросил им вслед Бережнов.

* * *

Когда убранные фитили лампы изредко выбрасывали красноватые язычки пламени, кружевные накидки с широкой, резного дерева, постели, скомканные и в поспешности небрежно брошенные на табурет, вспыхивали гигантским букетом каких-то непонятных, сказочных цветов. Потрескивала рядом рубленая, бревенчатая стена, да сверчок за печью изредка пел свои трели. Кочергин жадно вслушивался в мягкий бормоток Насти, а она, обдавая его лицо жарким своим дыханием, бессвязно выплескивала накопившееся, будто торопясь сбросить ношу, давящую, непосильную, которую и донести-то, не уронив, не чаяла. Сбивчиво рассказывала то о пришедшей «летось» из-под Вязьмы похоронке на мужа, которого и полюбить-то не успела: свадьба была осенью сорокового, а у него уже повестка, попрощались тут же; то об одиночестве, особенно остро ощутимом на шумных бабьих посиделках в долгие зимние вечера, то о привольном их казачьем крае, о Коланской – большой станице на Среднем Дону, где она родилась и откуда ее сосватали в Немки. Даже прозвище к ней пристало – Коланочка. Потом заговорила о Немковском лесе, породившем целые созвездия солдатских могил. Горестно и удивленно.

– Лес наш, добрый Немковский лес. Пощадил он тебя, Егор! – певучим голосом продолжала она. – Нет такого боле в Обданье! Ягод там летом, травы гарны на полянах! – тянула его Настя, обжигая телом.

– У-ух! Страшные эти поляны, Настя… Сколько людей там скошено, как та трава…

– Боюсь я! И ты головушку сложишь. Жалковала тебя, как долго нет, все в окошко смотрю, не идешь ли, – всхлипнув, внезапно смочила ему щеку обильными слезами. Торопливо прижала голову, поцеловала.

– Ждала, значит? Да успокойся ты! Ну чего?.. А поначалу пряталась.

– Эх, Егор, Егор! Не ведаешь ты бабьей души. Я сразу тебя приметила. И капитана твоего поэтому переселила.

– Зачем «переселила»?

– Да чтоб вольготнее мне с тобой было, Егорушка! – жадно впилась она в его губы, больно придавив затылок полными сильными руками. – Где капитан-то твой? Хозяйка гутарит, не видать его чтой-то давно.

– Нет его больше, Настенька, похоронили утром Женю, – почувствовав внезапную резь в глазах, отстранился он.

– А-ах! – вздрогнула она всем телом. – Как сичас его вижу! Маленький такой, ладный… В комбинезончике-то бежит, издаля точно пацаненок… Веселый всегда, щирый!.. Добрый, видать, был…

– Молчи, Настя, молчи! Не трави душу! Так хорошо с тобой все забыл – немцев, войну, смерть!..

От резкого стука задребезжало стекло. Кочергин вырвался, вскочил.

– Опять в лес? – снова охватила его Настя. – Не пущу! Нет, не пущу! Боязно мне. Своего потеряла, теперь ты!..

Стук повторился. Резко ее отстранив, он соскочил с постели, рванулся к окну.

– Иду! – крикнул, хватая одежду.

Настя кинулась к лампе, подкрутила фитили.

– Куда в рубахе, босая! Холодно в сенцах, простудишься, – взял он ее за покатые, крепкие плечи. – Я скоро! Ну иди, иди в избу, – поцеловал Настю.

Дверь в сенцы захлопнулась. Мокрую от ее слез руку Кочергина прихватила кованая щеколда внешней двери. Он тихонько закрыл ее за собой.

– С бабой вяжешься! – встретил его озябший и заметно рассерженный Бородкин. – Бережнов приказал ждать выхода готовым, а ты?.. На танки посматривай! – крикнул он, взбираясь на свою тридцатьчетверку. – Рации у тебя нет, связь визуальная! Случись что, на рожон не лезь, а мы про тебя, по возможности, не забудем. Заводи, ребята!

– Кто у тебя, лейтенант, командиром в третьей машине? – крикнул Кочергин.

– Разуй глаза! Перед тобой «восьмая». Зенкевича для счастья взял, – ответил тот, спускаясь вниз.

Танки заурчали, выбросили струи выхлопов. Было ветрено, дым срывало в сторону. Топтавшийся возле часовой закинул автомат за спину и взялся было за выхлопные трубы «восьмой», руки погреть.

– Уйди с дороги, дурья башка! – поднял крышку смотрового люка Шелунцов. – Перееду!

Головная тридцатьчетверка, повернув на дорогу в лес, пошла вниз к речушке. Следом поползли другие две. Орлик, замыкавший колонну, нетерпеливо выглядывал из-за крышки люка своей семидесятки. Шелунцов тоже тронул «бобик», стоявший посредине. Кочергин вдруг почему-то вспомнил авторское кредо популярного в его студенческие годы романа Ремарка и впервые внутренне не согласился с ним, представив незыблемость военной информации, передаваемой по мужской линии из поколения в поколение.

«Нет, солдатами мы рождаемся. Солдатами! Необученными вот только… И каждое поколение учится по-новому, если война не научит. А дороже, чем ее учеба, никакая другая не стоит!»

Днище броневичка покачивалось и вздрагивало под ногами, и он, прикрывая лицо руками от обжигающего встречного ветра, то и дело инстинктивно хватался за кромки люка, чтобы сохранить равновесие. Занятый своими мыслями, вокруг поначалу ничего не замечал.

Теперь, во времена необъявляемых, внезапных тотальных войн, при современном оружии, как никогда раньше, опасна массовая психологическая неподготовленность к войне. Она, пожалуй, обошлась дороже всех других неподготовленностей. В сознании вдруг возник зримый образ князя Андрея, в ночь на Бородинское сражение страстно высказавшего перепуганному его волнением Пьеру свое ненавистное отношение к врагу. «Враг, разоряющий мой дом, убивающий и детей моих, и отца, – помнится, говорил тогда князь Андрей, – унижающий и оскорбляющий меня на попранной им родной моей земле, должен уничтожаться без всякой пощады, и он, князь Андрей, будь его власть, не брал бы пленных!..» И сколько товарищей Кочергина по оружию, да и он сам, думают теперь точно так же. Но прошло уже полтора года войны, и враг в глубине России, на Волге! Да, родиться солдатом мало. Надо еще научиться воевать и наперед всего – ненавидеть врага!

Подойдя к речушке, Бородкин повернул вниз по ее течению и через километр, снова развернувшись от леса к дороге на Ермохинский, прибавил газу. Шелунцов, не высказывая удивления по поводу этих замысловатых маневров, молча вел свой «бобик».

«Бывалый солдат! – с теплотой вспомнил знакомое выражение Кочергин. – И в избу не зашел, в «бобике» зубами стучал, хоть Бородкин не мог его за мной не посылать. И как выкрутился?» – подивился он деликатности Шелунцова.

– Подарок-то Ибрагимову успел смастерить? – крикнул вниз.

– Муштук-то? Аккурат управился, только вот майора в лесу разве сыщешь!

За Ермохинским показалась Мышкова, густо заросшая по берегам. У моста Бородкин притормозил и, низко нагнувшись к часовым, что-то сказал. Один из солдат козырнул. Машины прогромыхали по новому настилу моста, восстановленного саперами. Перед разведчиками разверзлась ночная степь. Фарфоровая белизна снегов чуть светилась как бы своим собственным светом. Только он, казалось, позволял ночью так далеко видеть степные валы, прорезанные шрамами балок. Змеившаяся меж ними дорога, едва заметная под снегом, влекла в неведомое. На ней не было следов жизни. Водитель Бородкина прибавлял и прибавлял скорость. Интервалы между машинами увеличивались, и комья снега из-под гусениц тридцатьчетверки Зенкевича все чаще стучали по броне «бобика». Шелунцов жал на газ. Ветерок заметно сильнее жег щеки, и Кочергин уже не раз растирал их до боли. Командиры, высунувшись из открытых люков и вглядываясь вперед, заняты были тем же. Вскоре путь пересекла другая дорога, ведущая к Дону, на мост к Нижне-Чирской. Ее почти зализало снегом: на том берегу был враг. Впереди слабо обозначились черточки домов Ильмень-Чирского. Головная тридцатьчетверка повернула на юг. Дальше на сотни километров вглубь лежала немая степь. В ней затерялась мертвая артерия железной дороги Сталинград – Тихорецк, которую корпус пересек 20 ноября. Внешнее кольцо разрубило ее в ста километрах южнее гремящего и пылающего Сталинградского «котла», где-то у еще безвестных городка и станции Котельниково. Из снега торчали кусты чернобыльного бурьяна. Кочергину почудилось, что чем дальше, тем они становятся гуще и выше, как лес. Глаза слипались. Мучительно хотелось спать.

– Опять лес, ребята, чтоб ему сгинуть! – высунувшись по пояс из башни, ругнулся Бородкин, когда Шелунцов, обогнув стучавшие на холостом ходу танки, поставил броневичок справа от головной тридцатьчетверки. Кочергин сбросил дремоту.

Козелков уже торчал в башне рядом с командиром разведки. Орлик, недоумевая по поводу остановки колонны, выехал из нее на своей семидесятке и встал с другой стороны танка Бородкина. Все прислушивались. Нет, ничего, кроме скрипа стволов, постукивания и шороха ближайших веток на пронизывающем, выбивающем слезу восточном ветерке. Повернувшись назад, Бородкин негромко подал команду. Моторы один за другим заглушили. Стал слышен шорох поземки. Больше ни звука!

Только, спускаясь к Дону, пересекли большак на Котельниково, как все вокруг быстро изменилось. Кончилась безликая степь. Зализанные снегом, заросшие заиндевелым красноталом и татарником балочки сменились пологими складками местности, поросшими ольшаником и березкой. Деревья группами сбегали вниз. Впереди они стояли плотной стеной. Ее неровный зубчатый гребень чуть заметно рисовался на беззвездном небе. Надев очки, Кочергин до рези в глазах вглядывался в темень.

– Черта здесь без автоматчиков сделаешь! – негромко заговорил Козелков. – Выставись вот так напоказ, и крышка!

– Зря беспокоишься, Иван. В Спецпоселке ничего толком не знают. Ну, сказали, была там прошлой ночью немецкая разведка… Из Ромашкинского вроде бы, с Дону. И все! – заметил он в ответ.

Бородкин молчал. Остальные тоже.

– А мы вроде б большой хутор или станицу с запада обошли. Пригорелой сажей и жильем тянет. Слышите? – подал голос командир разведки.

Никто не ответил.

– Померещилось, Костя, тебе! – запоздало откликнулся Орлик.

– Мне? Мы сибиряки, охотники родовитые. Нюх волчий!

– Давай-ка, командир, я на «бобике» пошарю, разведаю. У него на малом газу мотор почти неслышен, – предложил Кочергин.

– Куда тебе! Ты здесь штаб, а его беречь надо, – хмыкнул Орлик.

– Довольно подъелдыкивать! – повысил голос Бородкин. – Прав Кочергин. На броневичке поначалу поселок пощупать, это идея! А танки с двух сторон его подстрахуют. Дело!

– Так я осторожно, – оживился Кочергин. – Случись что, Шелунцов меня из «Дегтярева» прикроет.

– Эка придумал! А «бобик» что? Мишень? – фыркнул Орлик.

Нотки бывалого фронтовика, поучающего дилетанта, явственно прозвучали в его голосе.

– Любишь трепаться! Твое предложение?

– Тихо! Вам подраться осталось! Командую я! Точка! – Голова Бородкина скрылась в башне. Зашуршала «километровка». – Здесь, на карте, вдоль Дона вот речушка, – раздалось из люка. – Мы у нее стоим. Она, верно, под снегом. Дальше берег обрывистый, а над ним, восточнее, Ромашкинский и есть. Если там немец, он под огнем большак за поселком держит. Надо его с тыла проверить, с этой вот стороны, где стоим.

Снова зашуршала карта. Бородкин торопливо ее складывал.

– Поезжай, Кочергин, – едва показавшись, заспешил он. – За тобой в двухстах метрах семидесятки пойдут. Орлик выручит, если что. Зайдешь в поселок с середины, – махнул он рукой, – Орлик следом, с этого конца, а я на тридцатьчетверках с противоположной стороны. Поднимусь вдоль обрыва. Начинаю я по твоей, помначштаба, ракете, если раньше немца не всполошишь. Фашистов от леса отсечем, чтобы как в Немках не получилось, и они наши.

При слове «Немки» план Бородкина сразу четко обрисовался. Он намерен имитировать танковый охват. В темноте, в обстановке внезапности нападения, легкие танки вполне сойдут за средние. При этом командир надеется не дать противнику укрыться в лесу…

– Кабы сослепу на что не напороться, – включился Козелков. – Я, не зная броду, уже совался в воду! Помните Карповку? Она да Ляпичев у меня во где сидят! Без колес остался, а мог и без головы!

– Поглядим, – ответил Бородкин решительно, – чем немец богат и чем «гостей» встретить горазд! Крой, Кочергин! Впрочем, погоди, сначала я. А ты с Орликом постой еще десяток минут.

Командир замолк, будто на секунду в чем-то усомнившись, как накануне Мотаев.

– Ты, Коля, – повернулся он к Орлику, – держись потише, к помначштаба близко не подходи. Ракета будет или стрельбу услышишь, тогда его выручай. Понял? Давай, Иван, в свою машину!

Танки снова зарокотали моторами. Махнув на прощание рукой, Бородкин не спешил закрыть крышку люка. Три машины медленно поползли вверх, вдоль основания обрыва, к поселку. Подминая молодые деревца и ломая ветки, они удалялись, растворяясь в ночной тьме. Пофыркивание моторов и негромкий лязг металла на короткое время покрыли шум зимнего леса, отдавшись холодком в спине. Скоро пропали и светлячки выхлопов. Но Кочергин неотрывно, до боли в глазах вглядывался туда, где исчезли танки, недоумевая, почему их не засекли и не обстреляли немцы, если они действительно так близко. «Ночью разведчиков врасплох не застанешь, – начал сомневаться лейтенант и немного размякать, – они не какой-то заштатный гарнизон. Нет здесь немцев скорее всего».

Семидесятки Орлика тем временем успели развернуться. Водители выключили моторы. Все замерло. Кочергин с нетерпением смотрел на часы. Светящиеся стрелки на циферблате, казалось, застыли. Три минуты, пять, восемь, десять… Пора.

– Ну пока, Коля! Поехали! – наклонился Кочергин к Шелунцову.

– Счастливо! – ответил Орлик. – Ты хоть допер, помначштаба, что тебе командир отвел?.. Э-эх! Утка ты подсадная, вот что! А может – мотыль… Но я по следу «бобика» пойду, не волнуйся!

Кочергин свирепо на него оглянулся. Да, он тоже что-то почувствовал, но тут же пресек, подумав, что ведь сам напросился… Броневичок, покачиваясь, преодолевал целину, крадучись, взбирался вверх по балке. Деревья редели и, действительно вскоре показались темные срубы изб, стоявшие далеко друг от друга. Низко наклонившись, он дотянулся до плеча водителя. Броневичок остановился.

– Жди здесь, Гаврилыч, и никуда! Слышь? Посмотрю только, как проехать, и вернусь.

– Стоит ли, товарищ помначштаба? – раздалось снизу. – Нам бы задами, поближе к лейтенанту Бородкину пробраться. А вы покудова из бронемашины посмотрите: нет ли чего в поселке.

– Разговорчики, Шелунцов! Много отсюда увидишь! Приготовься меня из пулемета прикрыть. Повтори!

– Есть прикрыть из «Дегтярева», – вяло ответил тот, открывая дверцу.

Лейтенант уже стоял на снегу. Через полсотни шагов показался плетень. За ним начиналось сизое поле с одиноким кустом вербы посредине. В глубине виднелся палисадник, за которым маячил силуэт большой избы, густо обсаженной фруктовыми деревьями. Кочергин огляделся. Его отделяло от избы обширное пространство огородов, и он решил, что идти напрямик тяжело, да и времени много уйдет. Побродив, увидел наконец санную колею меж плетней, ведущую вниз, к Дону. Здесь «бобик» вполне мог пройти, и лейтенант решил было вернуться, но тут же передумал и направился по проезду, чтобы заглянуть на улицу. Ни звука, даже собаки не тявкали. Это насторожило. Он подумал, что в поселках, где стоят немецкие гарнизоны, собак обычно нет. Значит, в селе немцы? Было так жутковато тихо, что поселок показался брошенным. Осторожно ступая, подошел к палисаднику и заглянул меж досок во двор. У сарая стояли сани. Лежали вязанки хвороста. Снег кругом темный, утоптанный. Значит, в доме люди. За ним виднелись густые кроны деревьев в многочисленных шапках покинутых грачиных гнезд. Кочергин оглянулся. Показалось, что броневичок где-то уж очень далеко. Постояв в нерешительности, он переложил автомат в левую руку, а правой взялся за врубку венцов, чтобы выглянуть на улицу. И тут предрассветная дремотная тишина раскололась частыми ударами гулких пушечных выстрелов, захлебнулась дробью очередей. Казалось, стреляют рядом, хотя было ясно, что бьют танковые пулеметы где-то у большака, в начале станицы. Плетень тянулся без конца. Задыхаясь, лейтенант все-таки угла достиг и, укорачивая путь, побежал в направлении броневичка по глубокому снегу.

«Почему Шелунцов не едет навстречу, как приказано?! Или я с пути сбился? – терялся Кочергин. – Вот броневичок! На месте!» – неожиданно увидел он «бобик» совсем близко.

Обращенная к нему дверца водителя была распахнута. Недоуменно заглянул внутрь. Пусто! Крича, Кочергин безотчетно рванулся в одну сторону, в другую и наконец остановился, ругаясь и выкрикивал угрозы. Что предпринять? Грохот боя хлестал по нервам, до предела обострял отчаяние от сознания нелепой беспомощности, совершенно неожиданной и такой отвратительно неуместной. Досада и злоба душили, и, понимая, что промедление хуже смерти, он кинулся в кабину, чтобы самому ехать на стрельбу, хоть как-то помочь друзьям. И вдруг:

– Здесь я, здесь, товарищ помначштаба! – раздался хриплый крик с другой стороны машины. – По нужде отлучался…

– Где тебя носит? «По нужде»! – не помня себя, толкнул он Шелунцова в грудь. – Ты ж приказ нарушил в боевой обстановке! Знаешь, что за то полагается? – матюгался Кочергин, глядя, как тот медленно поднимается, и скрывая жарко обдавшую его радость. – Давай, чтоб тебя! Там проезд меж плетней. Скорей!