Текст книги "Конец "Зимней грозы""

Автор книги: Георгий Ключарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

– То-то я смотрю, зелена вроде. Школу-то хоть закончила?

– Ага-а! Я…

– Ну добро! Здесь будешь, Чижикова, – оборвал излияния санинструктора Сыроежкин, все еще сидевший на подоконнике в своей немыслимой позе, – держи фонарик вот! – пошатнувшись, протянул он руку, не вставая. – Иди, иди сюда, не бойсь. Кольцо в полу вон видишь? Запрятали мы в подполе, что уцелело. Для большей сохранности. Разберись-ка там покудова, только не ройся. Так, общий порядок. Ясно? Я скоро! – добавил он вслед наклонившейся к люку Гале, поспешно завертывая в портянки свое богатство. Та, поднимавшая тяжелую крышку, как ему показалось, ничего особенного не заметила.

В погребе были свалены никелированные круглые коробки со стерильными бинтами и хирургическим инструментом, пара костылей, несколько шин и жгутов, да еще полупустая канистра с чем-то булькающим внутри.

Протерев полки и вытряхнув за дверь с помощью обнаруженного здесь же старого мешка собранный с них сор, Галя, аккуратно все расставила, в том числе и свои сумки. Закрыв крышку и сняв шинель, она натаскала в комнату снег и, подоткнув юбку, протерла мешком пол. Совсем умаявшись, девушка устроилась у стола в углу на табуретке. Поджидая военфельдшера, Галя понемногу грызла «железный» сухарь и, положив голову на локти, незаметно задремала. Разбудил ее гром бомбежки…

* * *

Едва только последняя фугаска, багряно блеснув в выси будто отполированными боками, душераздирающе отвизжав, трескуче грохнула взрывом где-то в исковерканных бомбами окопах, которые полукружиями опоясывали Верхне-Кумский, со стороны Аксая неожиданно совсем близко и сразу во многих местах в степи показались грузные, угловатые, приземистые силуэты. В первый момент не опомнившиеся после бомбежки люди приняли было танки за свои, вернувшиеся с Аксая, и этого мгновенного заблуждения оказалось достаточно, чтобы события развернулись необратимо. Серо-желтые машины, стремительно приближаясь, то пестрели появлявшимися и исчезавшими на ослепительно заблестевшем зеркале снегов длинными, прыгающими тенями, то скрывались за облаками снега, взвихренными гусеницами или пушечными выстрелами, сверкавшими частыми блицами. Окутанный многоцветной паутиной трасс танковых пулеметов, передний край обороны Отдельного стрелкового полка подполковника Диасамидзе кипел разрывами. Запоздало, перебивая друг друга, в разных местах недружно затявкали сорокапятки, раскатисто ударили 76-миллиметровые пушки полковой артиллерии, защелкали противотанковые ружья, но первые танки уже достигли линии окопов, благополучно преодолев минные поля, в которых немецкие саперы ночью сумели сделать для них проходы.

Растекаясь по окопам в стороны, танки пропустили вперед тяжелые бронетранспортеры. Грузно покачиваясь и кивая тупорылыми радиаторами, они заклокотали белым пламенем венчавших их крупнокалиберных пулеметов. Грубый, отрывистый стук временами перекрывал общее кипение звуков боя. Пока танки, накреняясь, утюжили окопы, вертелись на месте и вдруг, мертво замирая, чадно горели, бронетранспортеры прорвались в затопленный дымным варевом поселок. Из чрева их угловатых туш наземь тяжело спрыгивали гренадеры в низко надвинутых касках и, пестря светляками пламени гремевших «шмайсеров», мелькали меж стен в узких улочках поселка. Выскакивая повсюду и снова пропадая, они, понукаемые офицерами, стягивались к немногим очагам сопротивления.

Устремившись следом за Сыроежкиным из щели, Галя с внезапно подступившей к горлу дурнотной тошнотой обмерла перед лежащим на обугленной земле почти голым солдатом, чуть прикрытым дотлевающими, зловонно дымившими клочьями одежды. В глазах у нее все поплыло, но, боясь потерять военфельдшера из виду, Галя, собрав силы, не чувствуя ног, спотыкаясь, побежала вверх по улочке. В упор увидев впереди гренадеров, распластавших по ветру полы зеленых шинелей, она инстинктивно прижалась к какой-то стене. Отвлеченные офицерской шинелью высокого Сыроежкина, а может быть, просто пренебрегая девушкой, немцы позволили ей юркнуть за угол, во двор, где она притаилась за деревянным сарайчиком. Переведя дух, Галя снова метнулась на улочку, но там, тяжело топая короткими подкованными сапогами, снова вереницей бежали гренадеры. Как только последний скрылся, она, бегло оглянувшись, выскочила и кинулась вверх.

«Взы-ы-ывз!.. Тиу-тиу-чвик! Взж-ж!» – на все лады пел воздух. Короткие, упругие удары взрывов ручных гранат обрывали заливистый лай автоматов.

С детства Галя больше всего боялась мертвых и теперь, то и дело шарахаясь от трупов и обмирая, потеряв сбитую пулей ушанку, мотая в воздухе короткими светлыми косицами, она из последних сил превозмогала себя, чтобы бежать, бежать! Ноги заплетались, девушка шаталась; у поворота упала на колени, судорожно глотнула широко открытым ртом горячий воздух и вдруг увидела совсем близко, прямо перед собой полуоткрытую дверь знакомого домика; обдирая колени о шершавую мерзлую землю и не чувствуя боли, непонятно из каких уже сил поползла вперед, перевалилась через порог и потянулась к кольцу крышки погреба, белевшему на полу.

* * *

Железный звон, давящий вой и свист пикирующего «юнкерса», пронзенные пульсирующим, истошным рыданием сирены, стремительно взлетающим до грани слухового восприятия штыком пробили сознание. В него впечаталась зажатая сверкающими дисками ограненная полусфера штурманской кабины с парой черных точек голов пилотов. Плохо ориентируясь в своих действиях, Кочергин соскочил с танка и, выдергивая ноги из глубокого снега, побежал, размахивая пистолетом. В опустошенной груди застрял вдох, под ноги стремительно метнулись сухие стебли бурьяна, а он, как в дурном сне, казалось, прирос к месту, был бессилен выполнить властный приказ самому себе бежать к танкам, чтобы рассеять их по степи. Слюна забила глотку, железно-кислый привкус судорогой свел челюсти. Яростно сплюнув, Кочергин, распяливая рот навстречу хлещущей в лицо холодной струе, что-то кричал и ругался, когда, ошалело мотнув головой, задрал кверху лицо и круто остановился. Да, взрывов бомб не было! Гитлеровские асы отбомбились над Верхне-Кумским, возвращались на базу порожняком, без фугасок и не устояли перед соблазном имитировать бомбежку стягивающихся в ромб танков, чтобы разогнать их, навести панику.

Значит… Значит, им очень важно задержать танки в степи, не дать им вернуться в поселок! Что в Верхне-Кумском?

Широко расставив ноги, он без толку вертел головой, следя за праздно пикирующими самолетами, и беззвучно шевелил губами, кляня свою нелепую поспешность, оставившую его снова в одиночестве в голой степи. Уколола мысль, что танкист из него, видимо, так и не получился, иначе не забыл бы про рацию.

Снизу и сверху еще слышался барабанный перестук пулеметов, но карусель пикировщиков уже размашисто раскручивалась на курс к базе. Тут, мазнув тенью и оглушительно рыднув над головой невыключенной сиреной, близко показал черные кресты в белых угольниках на дымчато-серых крыльях «юнкерс», идущий как бы на посадку. Подняв каскады искристого снега и пробив в нем широкую траншею, самолет неподалеку замер, нагло задрав высокий стабилизатор с косой черной свастикой в желтом пятне. На снег тут же спрыгнули суетливые фигурки. Пилоты!

– А-аа-а! Достукались, мать вашу! – что есть силы бежал к сбитому «юнкерсу» Кочергин, ища глазами куда-то сгинувших летчиков.

Он подбежал уже близко и, опасаясь неожиданной пистолетной пули, пригнувшись, замедлил шаги, когда снег между ним и самолетом вскипел от множества разрывов. Мелькнула мысль, что огонь ведет стрелок-радист, оставшийся на борту, но пронзительный шипящий посвист над головой заставил посмотреть вверх. Сверкая плоскостями, в небе вертелись истребители прикрытия. Они вроде бы пытались отсечь ближайшие танки, повернувшие к самолету. В стылой сини суматошно стучали пушечные очереди. «Мессершмитты», рявкая моторами и мельтеша, мгновенно исчезавшими тенями заходили и заходили от солнца на цели. Там и тут брызгали огнем трескучие разрывы, малиновые трассы полосовали пространство, оставляя в зажмуренных глазах зеленые зигзаги. Уткнувшись в снег, Кочергин видел, как «восьмая» и две семидесятки, замедляя ход и рыская в стороны, подходили все ближе. Вылетая из люков башен, в зенит вонзались искорки пулеметных трасс. Воспользовавшись сумятицей, вызванной истребителями, гитлеровские летчики, очевидно, все дальше отползали от самолета, и эта беспокойная мысль заставила Кочергина вскочить, но он тут же снова бухнулся в снег. Очки при этом свалились, и их не сразу удалось нащупать окоченевшими руками в рыхлой льдистой постели.

Истребители могли наделать танкам много неприятностей, угодив очередями в жалюзи или люки. К тому же на броне нескольких машин, в том числе на «восьмой», находились артиллеристы, бесполезно палившие в белый свет как в копеечку из карабинов и забывшие о собственной безопасности. Саша менял диск пулемета, когда неподалеку заметил лежащего человека и сразу узнал в нем Кочергина. В первое мгновение Зенкевич похолодел от мысли, что тот убит или тяжело ранен, но лейтенант вскочил и снова упал в снег, спасаясь от ливня малиновых трасс. Разрывы снарядов, прорыв борозду, оглушительно грохнули по броне, перешибив деятельный перестук автоматических пушек и натужный звон пикирующих истребителей. Оглянувшись на танк, Кочергин увидел сначала только яркий лаково-кадмиевый мазок. Быстро растекаясь, он окрасил баки и цоколь башни. Лейтенант бросился к танку, не желая постичь очевидного. Все в нем протестовало. Нет!

Экипаж вроде бы не пострадал. Над башней показался и скинул вниз ноги Зенкевич. Высунулась еще голова в шлеме. Из своего люка вылез механик-водитель. Кадмиевое пятно прыгало в глазах Кочергина. Подбежав, он, жадно глотая воздух, молча встал у моторного отделения танка рядом с механиком. Никто сразу не заметил, что вдруг зашуршал ветер в стеблях сухого бурьяна, с разных сторон, как тракторы в поле, издалека заурчали моторами танки. «Мессершмитты» исчезли.

На уровне глаз на броне лежали растерзанные тела расчета сорокапятки. Не сразу удалось понять, где сержант. Пепельно-серая кожа с черным мазком усов обтянула скулы, сливаясь с фоном изрытого, перемешанного с землей снега за танком. Вместо ног кровавое месиво под обугленной бахромой иссеченной осколками шинели с оторванным углом полы. Они стащили шлемы. Кочергину было не до того, что кто-то, стоявший в башне рядом с Игорьком, этого не сделал и, брезгливо морщась, смотрел сверху на тела убитых. А был это новый стрелок-радист экипажа старшего сержанта Зенкевича лейтенант Лубенок.

– В машину! Скорее! – очнулся Кочергин. – У сбитого «юнкерса» я видел пилотов, они далеко не ушли!

Опустившись в башню, Кочергин встал на откинутое сиденье рядом с Сашей. «Восьмая», медленно вращая катки, поворачивала к пикировщику. За ней беспечно подрыгивала сорокапятка, расчет которой недвижно лежал, как на знамени, на запекшейся корке крови, прикипевшей к горячей броне моторного отделения танка.

* * *

Когда немецкие танки глубоко вклинились в оборону Верхне-Кумского, два из них вышли на КП подполковника Диасамидзе. Он в этот момент, как всегда в минуту крайней опасности, стал особенно расчетлив и нетороплив в движениях. «Не по обстановке», – с некоторым раздражением подумал начальник штаба полка капитан Быков. Для защиты КП Быков предусмотрительно оставил три расчета противотанковых ружей и теперь принялся непосредственно направлять их действия. Кренящийся то на один, то на другой бок ближайший танк, преодолевая исковерканные бомбежкой окопы, неотвратимо приближаясь, будто вынюхивая землю, как хоботом, качавшимся и опускавшимся все ниже пушечным стволом, показал сверлящее жерло в центре набалдашника дульного тормоза. Из-под днища в землю с силой били две мощных дымных струи, оба пулемета огненными плетьми ударили по брустверу КП. Первый номер одного из расчетов, бросив ружье, схватился за глаза, забитые землей. Случившийся рядом Быков, поймав ружье, поспешно выстрелил по танку.

Солидный, уравновешенный начальник штаба, расходясь в этом со своим ровесником, замполитом Судоргиным, внутренне полагал, что молодой Диасамидзе, даже как-то немного не по-военному, уж слишком популярен в полку, особенно у молодежи. Причинами почти театрального успеха этого живого и сильного человека он считал прежде всего его незаурядную внешность и оригинальность и еще – манеру хлестко шутить со всеми, без учета звания и должности. Внутренне Быков всего этого не одобрял и в первый момент воспринял, как уж совсем в данных обстоятельствах неуместную шутку, брошенный ему подполковником через плечо приказ отправиться на запасной КП. Если кому и следовало туда отправиться, так это самому Диасамидзе и несколько раньше, подумал Быков, снова стреляя по наползавшему на КП танку. Сам капитан Быков обычно не терял чувства дистанции между собой и подчиненными и тем более между собой и начальством. Шутки он очень редко принимал, во всяком случае – не с лету, как Диасамидзе. Впрочем, начальник штаба внешне разделял общее отношение в полку к его командиру, про себя именуя джигитом горячего и импульсивного подполковника.

Танк, сковывая движения, громоздился все выше, свет в амбразуре померк, дыханье сперло от соляровой гари. Вразнобой оглушающе стеганул залп противотанковых ружей. Диасамидзе, никогда не повторявший своих приказаний, недобро покосившись черным прищуренным глазом под широкой вскинутой бровью на замешкавшегося Быкова, то же самое уже нетерпеливо прокричал замполиту Судоргину, сидевшему рядом с радистом. Оба командира, переглянувшись, стремительно бросились в узкий ход сообщения. Тотчас танковая пушка выплюнула молнию дульного пламени, в КП стало невыносимо смрадно и жарко, громоподобно слитно грохнули выстрел и разрыв снаряда. В огненном вихре, оглохшие, все оказались на полу и, задыхаясь, судорожно кашляя, глотали земляную пыль, сплевывая грязную слюну. Только радист в углу, всем телом прикрывая рацию, низко нагнувшись, усидел на своей скамье. Бревно наката, упав, мазнуло его по спине и толкнуло вперед. Почти весь накат снесло взрывом. Над КП вихрился ввысь пыльный столб, с которым смешивалась маслянистая дымная струя из открытых люков танка, а сам он замер, свесив над провалом КП отполированные траки гусениц и перекинув через него ствол пушки. Второй танк, обходя горевший, прошел дальше.

В то время как в большей части Верхне-Кумского 1-й и 3-й батальоны полка Диасамидзе ожесточенно дрались с прорвавшимися танками и мотопехотой немцев, имевших очевидный перевес сил, подходившие к поселку подкрепления моторизованного немецкого полка, приданного 6-й дивизии Рауса, были отсечены 2-м батальоном. Батальон, оказавшийся обезглавленным, в контратаку Диасамидзе повел сам. Его тонкая, спортивная фигура, сверкая бинтом, на котором висела левая, задетая пулей с бронетранспортера рука, мелькая перед цепями в затянутых дымом, пронизанных трассами развалинах, неудержимо увлекала солдат вперед. Распространяя удушливую вонь, кострами жарко пылали бронетранспортеры, подожженные бронебойщиками, а уцелевшие гренадеры сновали уже где-то далеко за линией окопов на плешинах, выжженных в зарослях бурьяна, среди темных остовов танков, попавших в начале боя под фланговый огонь сорокапяток. Их позиции теперь обозначали исковерканные, полузасыпанные обломки пушек, разбросанных танками. Диасамидзе был оглушен автоматной пулей уже в окопе, и, в то время как командиры, не дав солдатам передышки, спешно начали восстановительные работы, он сидел на патронных ящиках, прикрывая рану ладонью здоровой руки, борясь с приступами подкатывавшей к горлу тошноты.

– Ка-ак вы, товарищ комполка?! – запинаясь от волнения, наклонялся и заглядывал в лицо Диасамидзе командир роты старший лейтенант Василенко, разрывая индивидуальный пакет и осторожно пытаясь отвести руку подполковника, прикрывавшего рану. – Кро-о-овищи-то! А-а-а! А-а-а! Го-олова не кру-ужится?

– Успакойся, э-э-э! Галава! Спасиба, не разрывная была. Ищи тада маю галаву! А тэпэр эст на что бинт матать, – не сразу ответил изменившимся голосом командир полка. – Как ломам мэна… Прическа не пострадала, Василенко? – подергал он усами.

– Немного, – неуверенно улыбнулся тот. – Вот кожу здорово содрало… Санинструктора бы!

– Да пагады!.. Мнэ одного тэба многа! Памалчи луччи… Нэ мешай круги считать!

– Какие такие круги? – переводя дыхание, удивился подбежавший политрук роты Лизун.

– Разнацветные, на выбор! Не задерживатэ! Как посчитаю, пойдем фашистов из пасэлка выбиват…

Оба офицера и постепенно столпившиеся вокруг подполковника плотным кольцом солдаты облегченно грохнули смехом. Издалека со всех сторон на смеющихся оглядывались однополчане, орудовавшие саперными лопатками. Им очень хотелось бы послушать, чем так снова развеселил всех командир полка.

* * *

Давящий в спину рев танковых моторов, грохот и лязг, визг пуль, перемежаемые пинками пушечных ударов, гнали согнувшегося Сыроежкина, заставляли петляя, прыжками нестись без оглядки вверх по улочке. Завидев впереди угловатые каски гренадеров, военфельдшер ошалело метнулся в ближайший дверной проем и, пролетев просторное помещение, проскочил во вторую дверь. В маленькой полутемной комнатке он с разбегу едва не врезался головой в стену. Сбоку светился небольшой оконный проем, забранный ординарной рамой, лишенной стекол. Крики «хальт» и короткие автоматные очереди у самого дома заставили обмягшие ноги шагнуть к окну. На вытянутую руку от него высилась глинобитная стена.

«Все, конец!» – загнанно завертелся по комнате Сыроежкин и тут же инстинктивно судорожно схватился за набрякшие тяжестью карманы шинели.

Испытывая острое чувство жалости к себе, он рывком вывернул карман и вытряхнул через порог в первую комнату затарахтевшее по полу, тускло сверкавшее его содержимое. Услышав уже там тяжелый топот, все, что было в другом кармане, рассыпал под ногами. Затем спиной вышиб раму и опрокинулся в проем.

Ворвавшись в дом, автоматчики захрустели сапогами по полу, давя часы. От этих звуков сердце замершего под окном Сыроежкина болезненно захолонуло, но он тут же услышал яростную брань, возню и нечленораздельное мычание. Затем более осторожные шаги у самого окна, снова удивленные возгласы и возню. Жаркая надежда бросила военфельдшеру в голову кровь, оживила непослушное тело, толкнула от окна. Хватая воздух ртом как рыба на берегу и виляя задом, он все быстрее и быстрее пополз вдоль стены к углу дома. Нет, из окна его не увидели! Еще не веря в свое счастье, Сыроежкин быстро скрылся за углом, с хрипом и всхлипываниями добежал до плетня, перевалился через него в соседний двор и, пытаясь унять бешеный ритм сердца, путаясь в полах длинной своей шинели, выполз вдоль плетня на соседнюю улицу. Там он вскочил, в три прыжка перемахнул на другую сторону и скрылся в домике напротив. Только добежал, как назло схватило живот и, стремительно задрав шинель, Сыроежкин едва успел расстегнуть поясной ремень. Когда он присел, в голове появилась первая связная мысль. Ноющее, как зубная боль, чувство жалости к самому себе разгоралось все сильнее, становилось нестерпимым, выгнало из моргающих глаз скупые слезинки: так глупо, так нелепо сразу потерять все, что столько времени с таким риском собирал в этом аду, копил, бережно, с такими трудностями хранил, на что так надеялся, что так любил! Но тут же другой, внутренний голос, как защитная реакция от самого себя, шепнул ему, что вряд ли следует так убиваться, ведь главное, он жив сейчас, и это потому, что, хоть интуитивно, но действовал он правильно, даже, пожалуй, единственно возможно.

Да, главное выжить, а нажить то же, даже более того, он еще успеет! Когда-то еще кончится война? Ишь, немцы-то где! Поди-ка вытури их обратно. Эге-ге! Ему работенки хватит надолго, все более успокаивался Сыроежкин. И еще он подумал, что, пожалуй, хорошо, что он по обыкновению безоружен, ведь немцы на каждом шагу, кругом! Нет, он, Сыроежкин, не лыком шит, не горлопан вроде того лейтенанта – помначштаба, очкарика, как девчонка его окрестила. Заулыбавшись, покрутил он головой, стаскивая с пальца золотое кольцо, о котором в суматохе совсем забыл. «Оружие, видишь ли, тогда мне искал в Немковском лесу, – вспоминал он. – Ну зачем медику оружие? Клистирная трубка наше оружие! Куда надежнее его защитит как раз безоружность». Впрочем, пора было что-то предпринимать. Крякнув, он поднялся и застегнул ремень. «И откуда берется?!» – оглянулся удивленно. Грохот боя постепенно перемещался к южной окраине Верхне-Кумского. Только короткие пунктиры «шмайсеров», перемежаемые пистолетными хлопками, раздавались, как показалось Сыроежкину, со всех сторон. Добивали раненых, это он сразу смекнул и подумал, что выстрелы дальше, чем ему кажутся. Всегда так, но все же надо еще немного переждать. Осторожность – мать всех достоинств!

«Проберусь-ка в подпол и отсижусь, а там будь что будет!» – наконец решил военфельдшер.

Тихонько ступая, он выглянул на улицу и, убедившись, что на ней пусто, вышел, заранее держа руки наготове, чтобы сразу поднять, чуть что немцы. Но Сыроежкин их больше не увидел. Фельдфебель Кагерман из роты пропавшего без вести обер-лейтенанта Хагена, сидя на башне танка, ритмично двигал тяжелой челюстью, жевал краковскую колбасу, запивая из фляги, висевшей на ремешке через шею. Танк стоял во дворе, у стены дома, в котором прятался Сыроежкин, и с башни хорошо проглядывались обе улочки. Дождавшись, когда русский снова появится, Кагерман, продолжая жевать, перехватил колбасу в левую руку, не спеша взял пистолет, лежавший рядом на башне, и, тщательно прицелившись чуть ниже ушанки, низко надвинутой на лоб удалявшегося русского, плавно нажал спуск. Положив пистолет, он со смаком выплюнул шкурку, снова откусил большой кусок колбасы и взялся за флягу.

«Нет, не смазал, как по девчонке. Шнапс ни при чем, та была далековато и бежала».

Выстрела Сыроежкин не услышал.

* * *

В тот послеполуденный час, торопливо перекусив, полковник Гюнерсдорф с раздражением подумал, что его уверенность в скором завершении так успешно развернувшегося с утра боя по захвату этого ничтожного поселка – Верхне-Кумского, будто заговоренного русскими, пожалуй, была преждевременной. «Неужели опять неудача, Август? – спрашивал он себя, по привычке потирая безымянным пальцем жесткую щетку усов. – Все было рассчитано, развивалось строго по плану… «Пустяковое препятствие, а запирает главное направление деблокирующего удара!» – звучали в его ушах знакомые раздражительные интонации генерала Гота. – О! Русские все понимают прекрасно и не считаются с потерями… Неново! А ведь вроде бы повезло. У них не оказалось танков, когда гренадеры ворвались в поселок, и все же… Теперь прежде всего нужно не подпустить к деревне ни одного русского танка. Блокировать все подходы, скрытно выставить батареи и тогда ничто не помешает 6-й дивизии закрепиться наконец в поселке. Тогда путь к Мышкове и дальше будет открыт! Но ни одного, ни одного танка русских, все уничтожать на подходе. Каждый танк!»

По крыльям лежащего на брюхе бомбардировщика, издали было видно, ходили танкисты. Они разглядывали причудливо погнутые лопасти винтов, что-то в кабине. Затем за самолетом открылась порыкивающая двигателем тридцатьчетверка. В башне беспокойно вертелся Орлик, что-то кричавший и махавший рукой. Оглянувшись на лязг гусениц и завидев Кочергина, он прокричал, что вот только что получил по рации приказ Полковника Черного, всем отдельно действовавшим танкам присоединиться к его группе. В Верхне-Кумский ворвались немцы! Тут Орлик осекся наконец, заметив убитых.

– Летчики с «юнкерса» в степь драпанули, сам видел! – вместо ответа прокричал Кочергин. – Взять их надо, ублюдков, и на танк – к бакам привязать. Рядом с убитыми артиллеристами! А?

– Поздно! – замотал головой Орлик. – Наших и не видно, не нагоним… По местам, ребята, засмаливайте! – поторопил он танкистов из своего экипажа, по одному оставлявших самолет.

– Э-э, стоп! Прежде похороним погибших, – запротестовал Кочергин. – Не везти же их в бой на танке. У Зенкевича задний сектор обстрела пропадает.

– Поторопись! – согласился Орлик. – Не до церемоний, сам понимаешь… Смекай! – послышалось за ревом двигателя двинувшегося танка.

И вот его уже не видно за поднятой гусеницами снежной метелью. Долбить землю лопатами времени не было. Просто засыпать убитых снегом, как, он видел, делали румыны, было немыслимо. Тела троих батарейцев по очереди отнесли к самолету на плащ-палатке, положили рядом на крыло и ею укрыли. Отыскав и открыв крышку горловины топливного бака, Кочергин было попытался сунуть в него в качестве фитиля бинт из индивидуального пакета. Но смочить бинт в бензине было трудно, не позволял уровень, а Зенкевич все более нервничал. Он предложил поджечь самолет пулеметной очередью. Каждая пятая пуля – трассирующая. И салют будет, настаивал он. «Восьмая» развернулась и стала быстро набирать скорость. Стоя в башне, Кочергин видел, как яркие точки из оглушительно затарахтевшего башенного пулемета, мелькнув над скачущей сорокапяткой, исчезли в крыле справа и слева от мотора, высекая искры, побежали по нему, соскочили и снова уперлись в крыло. Ослепительный бело-желтый шар, мгновенно возникнув, быстро разбух и вдруг разлетелся огненными брызгами. По степи тяжело прокатились один за другим два упругих удара. Черная туча, поднимаясь, все шире расползалась над местом, где лежал самолет. В воздухе, как при замедленной кинопроекции, лениво поднимались, падали, кружились и снова поднимались какие-то обломки, клочья, постепенно пропадая в огромном костре, который, стелясь все шире, растекался, окруженный кольцом белого пара. Эхо гулкого взрыва, перекатываясь, постепенно замерло вдали. Еще долго в воздухе, незаметно набухающем густым багрянцем солнечного света, распускала по ветру прозрачные стяги медленно редевшая туча.

Забравшись в танк, лейтенант сел на днище и опустошенно расслабился, привалившись спиной к борту. Слева энергично двигал локтями, иногда задевая его, механик-водитель Паша, как его называл Зенкевич. Черноглазый, смешливый, по впечатлению Кочергина, мальчик, у которого очень рано начали редеть на макушке волосы, говорун и острослов откуда-то с юга России, он раза два уже оглянулся. Видно было, что у него что-то уже вертелось на языке, но он против обыкновения почему-то смолчал. Сидевший рядом с ним справа стрелок-радист с лисьим профилем украдкой косил на Кочергина. «Почему же комполка определил Лубенка сюда, к Зенкевичу, а его стрелка-радиста отправил к Вулыху?» – недоумевал лейтенант. По мере того как глаза привыкали к полумраку боевого отделения танка, во внутреннем взоре Кочергина профиль Лубенка все более замещался юным безусым лицом с крепкими скулами и тугим подбородком. Тронутое неброской улыбкой под немного вызывающими светлыми глазами, оно, это лицо, было зримо, волновало мысли и чувства. Таким в танке капитана Мотаева, застрявшем в ночной речке Карповке, запомнился Кочергину за минуту до своей гибели Князев – первый стрелок-радист экипажа «восьмой». А вот лубенки, те, видно, бессмертны, с неприязнью посмотрел Кочергин на нового хозяина Володиного места в танке Зенкевича, вспоминая ночной спор всех троих в Зетах…

Как бы уловив, о чем думает Кочергин, так пристально его разглядывая, Лубенок перестал делать вид, будто прислушивается к пробивавшемуся сквозь гул идущего на полной скорости танка негромкому зуммеру рации, и повернул голову:

– С новосельем, лейтенант! – забасил он, заискивающе улыбаясь. – Что, не спешил сюда к нам?

– Не успел по вас соскучиться! – невольно грубо съязвил Кочергин. Говорить ему не хотелось.

– А может, от греха подальше?.. Несподручно в танке-то? – не унимался Лубеиок.

– Почему не доложили о приказе сосредоточиться? – обозлился Кочергин. – Отвечайте!

– О каком таком приказе? – неподдельно изумился тот.

– Полагаю, его не раз повторяли, а вы тут, у рации, в одиночестве, Лубенок, оставались, покудова мы артиллеристов хоронили. И ни разу не слышали?

– Я, да!.. Я у рации… Мне ее оставлять не положено!

– Получите что положено! – отвернулся Кочергин.

– Схлопотал, Федор? – опускаясь на свое сиденье, процедил Зенкевич, вроде бы и не слушавший разговор. – По тэпэу я приказ слышал, товарищ помначштаба. Только хотел вам доложить, ан лейтенант Орлик опередил, – сквозь шум с трудом уловил Кочергин.

«И тут выгораживает! – качнул головой Кочергин. – Вот уж добрая душа!»

«Восьмая» размеренно покачивалась по продольной оси и с боку на бок. На одной низкой ноте натужно выл дизель. Борт, к которому удобно привалился спиной лейтенант, дробно вибрировал. Его начало мутить от голода, а может, от качки и запаха солярки, наполнявшего танк, и он совсем уже собрался потревожить Игорька, вроде бы задремавшего сидя на своем месте, чтобы, встав рядом с Зенкевичем, глотнуть свежего воздуха и оглядеться, как звонкий удар по танку наглухо забил уши. Показалось, что в лицо с силой ударила горсть раскаленного песка, дыхание перехватил резкий, удушливый запах. Зенкевич, что-то крича, сползал вниз, потом подскочил и захлопнул над головой крышку люка. «Восьмая» резко замедлила ход, вильнула, и тут же мощный удар снова потряс танк. Он крутнулся в сторону, отчего Кочергина подбросило вверх и прижало к борту. «Восьмая» замерла. Во внезапной тишине на малых оборотах отбивал ритм двигатель.

– Паша, глуши! – как бы издалека прозвучал надтреснутый голос Зенкевича. – «Обмотку» обронили, разули нас, – пояснил он, видимо, Кочергину. – Э-э-э! – оторвался Саша от наглазника прицела. – Застит что-то… А выше – небо… Справа, слева… Тоже муть! – вращал он маховики. – Бурьян, верно… В распадок, вниз, что ли, машина пошла? – потянулся он к крышке люка.

– Стоп! – сорвавшись с места, схватил его за руку Кочергин. – Только открой, и нет нас!.. Вот что, Сашок, – поймал он нечеткую мысль. – Ветошь мигом собирайте, побольше! Через люк водителя ее вперед выбросьте, соляркой облейте и…

– И танк подпалим! – подал голос Лубенок.

– Подпалим не подпалим, а цель фрицам обозначим… Зачем это? – поддержал Паша.

– Разговорчики! – повысил голос Кочергин. – Еще минута, и немцы нам мозги вправят! Лучше мы обозначим, что подбиты, чем они добьют нас. Выполняйте!

– Есть выполнять! – ответил Зенкевич. – Шевелись, ребята! – И поднял крышку люка.

У Кочергина, снова попытавшегося ему помешать, посыпались искры из глаз. Оба, потирая лбы, посмотрели друг на друга – и сразу вверх, сощурив глаза от света. Извне, откуда-то издалека слышалось слитное урчание многих танковых двигателей и как морзянка неровный, с интервалами перестук не то автоматной, не то пулеметной дроби. На лицах таяли крупицы инея, осыпавшегося с кромки открытой крышки, запахло снегом. С подавленным сомнением Кочергин поднялся в люк следом за Зенкевичем, превратно истолковавшим его промедление. Потом, когда уже ничего нельзя было поправить, лейтенант недоумевал, почему оба они не вылезли через люк механика-водителя следом за остальными? Осмотреться надо было бы, лежа на бровке склона, поднимавшегося впереди, на который они теперь смотрели сверху из башни. И сколько они с Зенкевичем из нее торчали? Ну, минуты три-четыре, не больше…