Текст книги "Конец "Зимней грозы""

Автор книги: Георгий Ключарев

– А что ж танки? – Он запрокинул флягу, выливая в рот остатки холодного кофе.

– Погоди! Бежим. Кричу: «Падай, заметят!» Упали. Я ремень расстегнул, кобуру – под себя. Снова кричу: «Да не лежи ты как я! Закинься иначе». Тут – бац! И от нашего «бобика» куски в стороны. Смотрю, горит!.. Патроны в дисках трещат… Танки ближе, ближе. Веришь, вся колонна промеж нас прошла! «Газики» расшвыряли, исковеркали. Все, что в кухнях было, по земле размазали. А нас не тронули. За убитых все ж сочли!.. Вы-ы-ых! Не проведи другой раз! И сейчас сквозь прищур в упор вижу нижние катки. Ползут себе по тракам! – зябко передернул плечами Козелков. – Капец, думал… Околеванец! Но даже уши не отдавили!

– Вот незадача! Насидимся теперь несолоно хлебавши!..

– О чем печешься! – притворно возмутился разведчик. – А что я жив, перед тобой – так этого тебе мало?

– Если учесть флягу и хлеб, – рассмеялся Кочергин, – более чем достаточно! Посмотрю, что сам завтра запоешь! Пехом вернулись?

– Бегом трюхали! Вишь, мокрый как мышь, хоть выжимай!

– Э-эх, зачем будил! За трое суток разок соснул! – широко, со вкусом зевнул Кочергин.

– Тоже вопрос!.. Я на твоей гретой койке хоть сотню минуток урву. А ты пулей дуй к Бережнову. Хватится, обоим не сдобровать!

– Пожалуй! Дрыхни, истребитель «бобиков»! Выходит, третий у тебя на совести?

* * *

Уменьшаясь, быстро размывались очертания стен Верхне-Кумского. В них уже затерялся спичечный коробок автобуса, оброненный войной где-то в центре плоской чаши степного простора, бурлящего то уходящей, то приближавшейся пушечной пальбой. Редкие гряды перистых облаков, чем-то напомнивших экзотические крылья фламинго, быстро затягивались дымкой, застилавшей вспаханный гусеницами снег. Дальше, к Аксаю, дымка эта сливалась с большими плешинами черной и голой выжженной земли. Впереди, из мутной ее пелены, там и сям вспучивались исковерканные, обгоревшие остовы танков, самоходок, орудий, бронетранспортеров, грузовиков Густо несло гарью, железной окалиной, сладковатым, тошнотворным смрадом тления. Объезжая нагромождения покореженной, обгоревшей стали, броневичок поворачивал в сторону балки Лискина, откуда накануне утром, после восстановления гитлеровцами переправ, появились первые колонны немецких танков. Бригады саперов спешно оборудовали КП на высоте 102,1 в двух километрах от Аксая, напротив поселка Водянский. Он чадил разрушенными домами на другом берегу реки. Кочергин поспел вовремя – танки сводной роты Орлика скрылись за высотой 147,7, немного выше переправы. Почти тотчас в гул заречной перестрелки вплелись частые удары танковых пушек на этом берегу.

– Кочергин! – встретил Бережнов лейтенанта, бегущего от броневичка к КП. – Прямо по кабелю, на энпэ! Там капитан, комбат-один. Докладывайте по полевому, что с Орликом. Он по рации не отвечает!

Держась змеившегося черного шнура, лейтенант устремился вниз. Достигнув НП, присел между капитаном, смотревшим в бинокль в сторону реки, и старшим сержантом из взвода Козелкова и включился в наблюдение. Они решительно ничего не видели за плотной пеленой осевшего на воду тумана, который сверху клочьями рвал ветер, обдувавший высотку. Ближе снег то и дело полосовали снаряды вражеских танковых пушек, бивших из-за реки. Перелеты позволяли предположить, что машины Орлика стоят прямо, внизу. Пунктиры пулеметных очередей из стрелковых ячеек, вразброс вырытых впереди, на крутом склоне к реке, врезались в стену тумана. Капитан приказал прекратить бесполезный огонь. Запищал зуммер. Взяв трубку и крутнув ручку телефона, Кочергин услышал далекий, заглушаемый треском разрядов голос Бережнова. Нет, ничего определенного Кочергин сообщить не мог. Подполковник приказал направить к танкам старшего сержанта. Непроницаемая мгла у реки то и дело взрывалась шквалами пушечного огня, но с НП не было видно даже вспышек выстрелов.

«Рота Орлика – в засаде, где-то у самой воды, – предположил лейтенант. – Сейчас проверим!»

Старший сержант перескочил бруствер НП и, пригибаясь, большими прыжками быстро достиг стрелковых ячеек. В бинокль было видно, как он, извиваясь, ловко ползет уже между черных полос, прочерченных снарядами немцев. Затем скрылся из виду. Время тянулось нестерпимо. Бережнов звонил уже дважды. Кочергин по обыкновению постукивал по стеклу наручных часов, когда тот позвонил в третий раз. Для этого был непосредственный повод: прорезав купол тумана, вверх поднимались черные султаны дыма. Два, затем еще один и еще два. Пять! Пальба внизу снова сплавилась в слитный рев. Казалось, все многообразие военных событий, замкнутых в степном пространстве междуречья Аксая и Мышковы, сошлось здесь, в фокусе пушечной дуэли у реки. Отдаленного погромыхивания за высотой, по ту сторону Аксая, и за спиной, позади Верхне-Кумского, словно и не стало. Кочергин уже не надеялся на возвращение старшего сержанта, когда тот свалился прямо на него и, тяжело дыша, откинулся спиной на земляной валик. Несколько мгновений разведчик сидел неподвижно, бессильно опустив руки. Кочергин подумал, не ранен ли он. Шинель на груди была порвана, рукава на локтях протерлись насквозь, там и тут виднелись пятна крови.

– Ну, чьи танки горят? Говори же! – тормошил его лейтенант.

– Наши целы! – с усилием выдавил разведчик, подняв мокрое красное лицо. – Немцы горят. – Он вытер лоб рукавом шинели. – Лед сплошной: назад едва выбрался. А туда кубарем!

«Ясное дело! – хорошо представил себе картину Кочергин. – Южный склон крут, и снег на нем днем подтаивает, а ночью замерзает коркой. Наст! Сегодня солнца нет, вот и катайся. Не соврали, стало быть, немцы насчет обледенелых-то склонов…»

– Склизко, обессилел там, – оправдываясь, добавил старший сержант. – Танки вдоль склона полого спускались, наст продавили, а напрямик он целехонек, и не влезть. Потому долго я…

– Наши немцев жгут! – прокричал Кочергин в трубку. – Целы, целы танки Орлика, товарищ подполковник. А? Где стоят? Почему нет ни одного поражения? – Он быстро скосил глаза на разведчика. – Карьер там! Песчаный карьер, – все поняв, снова кричал Кочергин в трубку. – Орлик в засаде стоит, только пушки сверху, над отвалами, старший сержант сам видел! Дорога к переправе по тому берегу у Орлика вся на виду. Мышь не проскочит, пока он там!

– Почаще докладывай! Почаще! Слышишь? – дребезжал голос комполка.

Теперь время летело. Поглядывая на часы, лейтенант то и дело звонил подполковнику. Но тот и сам видел все новые султаны дымов у реки. Мало-помалу его беспокойство обострялось.

– Почему Орлик по радио молчит? – кричала трубка. – Обнаружить себя не хочет? Тогда кабель к нему! Спроси связиста, хватит у него провода? Пусть старший сержант из карьера докладывает!

Солдат потряс пустой рамой катушки.

– Нечем дальше связь тянуть, нечем!

Кочергин снова крутил ручку телефона, когда внизу почти одновременно взвихрились ревущие факелы, и, перешибив шквальный гром пушечного огня, гулко прокатились взрывы. Хвосты тяжелого смоляного дыма, увитые ярким рыжим пламенем, торчали из купола тумана, оседая и поднимаясь вновь.

– Кто взорвался? – кричал в трубку лейтенант. – Немцы скорее всего! Но провода нет, снова ползти надо. Что, опять его послать?

В глазах разведчика мелькнул испуг. Сидел, огорченно разглядывая продранные рукава своей шинели. Похоже, боялся больше за нее.

– Разрешите самому, товарищ подполковник? – неожиданно для себя выкрикнул Кочергин. – Я непосредственно с Орликом свяжусь и все подробно доложу. Мне сподручнее будет!

Бережнов молчал. Кочергину показалось, что нарушилась связь.

– Товарищ подполковник, вы меня слышите?..

– С богом! Давай, Кочергин! – наконец отозвалась трубка. – Передай, чтоб не рисковал зря… И готовился отходить. Если наши за Аксаем продвинутся и переправы подорвут, тогда мы свою задачу выполнили… На севере и западе тихо. Чуешь? – надрывался Бережнов. – Передай приказ на отход!

Он не желал, не мог слышать ничего больше, кроме боя у переправы. Кладя трубку и крутя отбой, Кочергин лихорадочно обдумывал маршрут спуска к Орлику. Черных полос впереди стало больше. Уже и снега не видно. Некоторые перелеты достали расположения батальона. Но раненых вроде бы там не было.

«Бронебойные! У них вся сила разрыва – вперед!

В землю, стало быть. Но все же густо кладут, проберись-ка там!»

Торопясь, лейтенант перемахнул бруствер. Когда полз по склону, исполосованному снарядами, над головой нудно, по-комариному, загудело. Туман еще более уплотнился, и вверху ничего нельзя было разглядеть.

«Что такое? Вот дьявол! – не сразу сообразил Кочергин. – Немцы самолет выслали!.. Погода куда нелетная, а рискнули. Хорошо б он за высотку зацепился. Крылышком! Выходит, фашисты никак не поймут, почему их стрельба не дает результатов».

Как палец в прорези, из тумана показался и тут же исчез конец крыла с желтой полоской. «Костыль», как прозвали солдаты «Юнкерс-87», улетал и снова возвращался.

– На тебе, выкуси! – злорадно кричал Кочергин. – Увидишь ты танки, как же!

Будто вняв его крику, «костыль» исчез. Гудение оборвалось. Тут же толчки воздуха в уши, которые он сразу не заметил, напомнили о непрекращавшемся заречном бое. Отсюда он был ближе. К тому же танки Орлика молчали. Однако недоумевать было рано – визг снарядов тут же плотно прижал лейтенанта к земле. За спиной звук тупо обрывался чавкающими разрывами, щедро, как с совковой лопаты, обсыпавшими его снежно-земляным крошевом. Прорезая туман, впереди совсем рядом мелькали желтые блицы. Пальба больно давила на барабанные перепонки. Карьер был тут, подле, и Кочергину показалось, что он различает темные корпуса танков. Он пополз быстрее и вдруг головой вперед заскользил вниз: начался обледенелый склон. Если бы не горный опыт, быть ему со сломанной шеей. Но лейтенант, повернувшись, ударами подкованных каблуков пробил плотный наст и затормозил. Теперь танки угадывались по блеску дульного пламени. Но встречное пламя выстрелов немецких танков, рассекаемое дульными тормозами, било в глаза. Обстановка сразу прояснилась. Тридцатьчетверки стояли в линию у подножия склона, закрытые со стороны Аксая отвалами песчаного карьера, а в каком-нибудь полукилометре, прямо перед ними, на левом берегу реки был спуск к переправе. Туман плотно висел в нескольких метрах над водой, местами касаясь седыми прядями ее мутного зеркала. Осторожно спустившись в карьер, лейтенант оказался вне опасности. Сюда немецкие снаряды не доставали: они втыкались в песчаные валы впереди или проходили выше. Немецкие танкисты видели пламя выстрелов пушек тридцатьчетверок, но не постигали их неуязвимости. Попадая под плотный прицельный огонь, их машины метались, подставляя борта. Отсюда ни один снаряд не пропал даром. По другую сторону реки горело уже одиннадцать танков! Вдвое больше было подбито… Лейтенант разглядел и силуэты тяжелых гусеничных бронетранспортеров. Но их было немного. По-видимому, гитлеровцы уже не рисковали здесь мотопехотой. Река служила Орлику отличным прикрытием. Подобраться к его танкам было почти невозможно. Когда Кочергин, задыхаясь от пороховой гари и кислой горечи тротила, спустился наконец в карьер, оглушающий звон слился с булькающим воем рикошетирующего снаряда. Разрыва лейтенант не услышал. Не поняв сразу происходящего, он увидел, как одна из тридцатьчетверок неожиданно круто развернулась и, набирая скорость, пошла прямо на него. Затем вдруг изменила курс и, все более накреняясь, устремилась вверх – вдоль склона.

Часто вполне конкретные мысли бывают семантически неоднозначны. У Кочергина мелькнуло вроде: «Психанул кто-то, не выдержал!» На башне мелькнула цифра 2109. «Лубенок!» Тут же снаряд угодил в моторную часть танка. Машина резко замедлила ход и, оставив чернильный шлейф лившегося вниз плотного дыма, отсеклась туманной мглой.

Пригнувшись, он перебегал от танка к танку, ища машину Орлика. Ошалев от грохота, полуослепший, он наконец вытащил пистолет и стал колотить рукояткой по башне ближайшей машины. Наверху приподнялся люк, показались черные ребра шлемофона, блеснули глаза, зашевелились зубы. Но Кочергин ничего не слышал.

– Где лейтенант Орлик? Его машина? – надрывался он.

Танкист открыл люк, высунулся из башни и свободной рукой махнул в сторону второй от края тридцатьчетверки…

* * *

Организовав совместно с командирами стрелкового полка караульную службу, Кочергин и Орлик направились к штабному автобусу. Когда подошли, из двери дома блеснул свет и с крылечка спустилась Софья Григорьевна.

– Эх, пожить бы в таком! – вздохнул Кочергин.

– Да, он крепкий, меньше других пострадал, – согласилась она. – Кузьминский приказал раненых сюда снести. В гости заходите!

– Ну мы в их числе оказаться не торопимся… Однако позвольте, разве есть еще раненые? У меня сегодня день без потерь!

– Представьте, есть! Из третьего батальона двое и один убитый. Немцы, оказывается, попрятались кое-где.

– Ясно. Значит, нечисто их побрили! Хорошо вот так, дуром, из экипажей никто не пострадал. У меня башенным стрелком наш начхим. Каждый стал неоценим, если он… не совсем уж шушваль, каким мой Лубенок объявился! – оглянулся Орлик в дверях автобуса.

– Дверь, дверь побыстрее прикрывайте! – раздался голос Бережнова. – Свет отсель далеко видать!

В прокуренном автобусе за столом расположились Козелков и узкоплечий, костлявый военврач 2-го ранга Кузьминский. Кочергин видел его раньше только мельком. Пили чай из термоса. Напротив, рядом с Бережновым, согнувшись и мрачно свесив цыганский чуб над полной кружкой, сидел капитан Рязанцев, которого Кочергин не встречал с самого Ляпичева.

– Гость у нас, посланец из-за реки! – кивнул в его сторону подполковник. – Героев на тот берег вербует… К гитлеровцам валят подкрепления, а наших за Аксаем подкрепить нечем.

– За рекой? А здесь, товарищ комполка? Теперь корпус, пожалуй, будет собираться в кулак, иначе шиш повоюешь! – авторитетно заметил Орлик.

– Так вот, Рязанцев! У Карапетяна ты, говоришь, был, наши дела тебе известны. Так что… пей-ка ты чай! Вот тебе сахар, – сказал Бережнов и стукнул по столу большим куском рафинада. – Последний отдаю!

– А вот и еще угощеньице! – бросила на стол связку баранок Софья Григорьевна. – Давно не пробовали?

Все уставились на окаменевшие баранки.

– Чудеса! – хрустнув баранкой, смачно прихлебнул из кружки Рязанцев, двигая большим кадыком. – Где вы, товарищ… военврач их раздобыли?

Его не поправили. Военврач так военврач.

– Мы таких вопросов Софье Григорьевне давно не задаем, – подбросил Кочергин.

– Ладно, насмешник… – отмахнулась она. – Организуйте-ка лучше чай. Из термоса все не напьемся!

– Во-во, по этой части Кочергин спец! Я как-то поинтересовался, где он поднаторел чай заваривать. Оказалось, у классика вычитал, – сказал Козелков, подсаживаясь поближе.

– В романе «Яма», – прихватил рукавицей горячий чайник Кочергин. – Заварки вот маловато! У Куприна в ней недостатка не было.

Рязанцев, глядевший по-прежнему хмуро, окинул смеявшихся недобрым взглядом. Сдвинув шлем на затылок, вытер потный лоб тыльной стороной черного запястья, положив новый мазок. Молча сверкнул белками. Поставив чайник на печку, Кочергин щедро подбросил древесных обломков. Пламя загудело.

– А что Куприн? – оборвала смех молодых Софья Григорьевна. – Может быть, вы, Юра, наизусть что помните?

– Он стихов не писал, – уклонился Кочергин, – а прозу немногие запоминают. Для этого Сорелем надо быть.

– Кем, кем? – заинтересовался Бережнов.

– Сорель – герой произведения Стендаля, – пояснил Кузьминский. Он немного картавил.

– Кочергин, а свои стихи почему не прочтешь?

«Ну, память… – растерялся Кочергин. – Тогда, в Немках, мельком подполковнику упомянул, без умысла».

Все смотрели ободряюще. Кузьминский вынул и зачем-то надел очки. В очках он казался старше, почти как Бережнов.

– Что ж! – решился лейтенант. – Вот, про нас сочинил… Про корпус, – поправился он. – Не очень складно, наверное… – И начал:

 
Рассвет в промозглом тумане прячется,
Четвертый мехкорпус пружинно сжат.
Секундная стрелка почти не движется,
Дыханье таят
двадцать тысяч
солдат.
Двести двадцать танков замерли,
Рвануться готовы в великую сечь,
Круша и сметая, что бы ни встретили,
Страшен
высоко
занесенный меч!
Сверкнул он молниями эрэсов,
Обрушился громом сотен стволов,
Удар его был непомерно весок,
Сомкнулись в Советском
стрелы фронтов!
 

Переведя дыхание, он продолжал:

 
…Чтоб завершить победу на Волге,
Наш корпус на Дон переброшен был,
Израненной грудью
во внешнем фронте,
Как амбразуру, брешь закрыл!..
. . . . .
…За нашими спинами
стыла Мышкова,
А близко за нею
чадил Сталинград.
Гвоздями в сознанье
коротких три слова:
Ни шагу!.. Ни шагу!..
Ни шагу назад!
…Стояли мы, как стояли спартанцы
В далекой древности у Фермопил,
Стояли, как под Москвой панфиловцы.
И враг остановлен
у Кумского был!..
 

– У-ух! Ну прямо до места доставил, рифмач! – подал голос Орлик. – И когда сочинять умудряешься?..

– А тонко подмечено! – чуть заметно скривив узкие губы в улыбке, бросил быстрый взгляд на него Кузьминский. – Ваша баллада, лейтенант, действительно скорей рифмованная проза. Впрочем, баллады когда-то так и писались, – смягчил военврач свое замечание.

– Удивляюсь, что запомнил – не записывал ведь! – смущенно пояснил Кочергин и, злясь на себя, покраснел: «И зачем сунулся?»

– Ничего. Признаться, поначалу подумал, вы, лейтенант, – версификатор. Но, возможно, все-таки будете писать, – улыбаясь, одобрил его Кузьминский и, сняв очки, снова стал их ровесником.

– Кочергин, чайник! – дернулся к печке Бережнов: автобус наполнил удушливый запах горелого чая. – Простим ему чай, Рязанцев? – спросил подполковник, откашлявшись. – Стихи-то он один у меня сочиняет!

– Спасибо за чай-сахар! – Рязанцев резко встал и низко надвинул шлемофон. – И за стихи тоже! Нехудо вы здесь живете-поживаете, коли вирши сочиняете. Нам-то, в Водянском, не до поэзии. Ну бывайте! – поворачиваясь, он резко поправил кобуру. И вдруг не выдержал: – Забыли, поди, как наша тридцать шестая вас в Советском выручала, сойдясь с корпусом Кравченко? А ведь долг платежом красен… Э-эх!

Дверь захлопнулась. Все молча на нее смотрели.

Рано утром подполковник наказал Кочергину вернуться к штабной писанине, журналу боевых действий и карте. Надо было обозначить боевой путь части до Верхне-Кумского. Разделавшись с запущенной отчетностью, за полдень лейтенант взялся за краски. После Старого Рогачека заниматься картой ему ни разу не приходилось. На зеленовато-коричневом муаре, пестревшем отметками, обозначениями высот, кошар, хуторов, поселков, ферм, названиями станиц и других всевозможных населенных пунктов, причудливо ломаясь, ветвясь на тонкие ручейки и снова собираясь в единое русло, все дальше вилась алой лентой стрела боевого пути 21-го танкового полка в Сталинградской битве.

Щурясь от нестерпимого блеска солнечного дня, Кочергин откладывал кисть и принимался за химический карандаш, чтобы исписать крупным неровным почерком, уж очень не соответствующим каллиграфическим образцам заполнения штабных форм, одну-две страницы в толстом немецком гроссбухе. Затем снова брался за кисть.

Время летело. Встретившись с такой же красной стрелой у хутора Советского и завязав остроугольную петлю у деревень Карповка и Мариновка, лента после Рогачека устремилась к Дону и, отскочив у Ляпичева от железной дороги Сталинград – Лихая, через Немки вонзилась в излучину Дона.

Здесь на зелено-голубых черточках и точках, обозначавших лесисто-болотистую местность, она сделала несколько острых изломов по берегу реки и, постепенно утончаясь, вдруг стремительно ушла на юг, вниз по течению Дона, вдоль таких же черточек и точек, облепивших левый берег реки. Достигнув впадения в Дон Аксая-Есауловского, лента капризно изогнулась вверх по его течению, постепенно отошла от реки и, повернувшись на север, снова разбилась на ручейки, заструившись по оврагам и балкам вокруг поселка Верхне-Кумский.

Когда Кочергин размещал на ленте последний черный ромб, обозначавший место боев полка, в автобус вошел хмурый Орлик.

– Хошь взглянуть, как фашист нас стращает? – протянул он Кочергину помятый листок. – «Рама» сбросила. Вроде бы прочистили им мозги, ан нет, мало! Но все же разобрались, кто с ними воюет.

Развернув листовку, Кочергин быстро пробежал:

«Мы знаем, что в трудную для Советов минуту они бросают против нас свои танковые и механизированные войска и что у вас – 4-го механизированного корпуса вскружилась голова от успехов. Но вы ее лишитесь, потому что ваши бригады на издыхании, и лучше не оказывайте нам сопротивления, все равно вы все будете уничтожены».

– Для самоободрения, что ли, пишут? – бросил он в печь скомканный листок. – Обескуражили их, не ждали они такого отпора на Аксае… Ну а с Лубенком разобрался?

– Чего там… Он давно на примете. Заячья душонка! Чуть что, в кусты горазд… Предложил комполка его к Вулыху за стрелка-радиста посадить. Подполковник с ним крепенько побеседовал, а потом сразу в Черноморов уехал. Не знаю пока, что решил. Повременим.

Увлеченно работая над картой, Кочергин снял комбинезон, до конца расстегнул ворот гимнастерки, закатал выше локтей рукава – так было удобнее.

Комроты посмотрел на Кочергина будто впервые.

– Слушай, Юра, что это у тебя за гимнастерка? Летняя, третьего срока! Никакого вида! Ты что, зимнюю не получал?

– Где? В запасной-то части? Ты, верно, не знаешь, как я в полк попал. Только комбинезон и шлем выдали.

– Погодь-ка! – поднял Орлик крышку багажника и вытащил свой чемодан. – У меня гимнастерка, вот, лишняя. Шерстяная. Только раз в Саратове и надевал. Держи!

– Спасибо, Коля! – Кочергин несмело развернул на столе тщательно отутюженную гимнастерку и тут же усомнился, что сможет на себя ее напялить. Уж очень мала. – У меня такой еще не было. Неловко брать. Не обижаешь себя?

– Считай, тебе от офицеров полка подарок. Ты у нас деловой, как веник. За все берешься, заслужил! К тому же примета добрая. В рубахе дырка от ордена. Вишь? Значит, сам, как я за Рынок, скоро получишь. Ну вот, совсем другой вид… Чуток в плечах тесновата и рукава немного коротки, – безуспешно дергал он то за один, то за другой обшлаг, не замечая, что ворот не сходится. – А старую – в печку, давай сюда!

– Карту посмотри. Я вроде ее закончил! – поспешно переключился Кочергин, предусмотрительно пряча за спину старую гимнастерку.

– Сейчас, все своим чередом… Это что ж, не менее четырехсот километров боевого марша на своих катках! – присвистнул он, склонившись над листом. – Еще немного, и наша дорога снова сюда, к Ергеням, откуда начинали, колечком вокруг калмыцких степей завяжется. А толково получается! Ну, молодец!

– Не нравится мне сегодняшнее затишье, – переменил тему польщенный Кочергин. – Зловещее какое-то. Погода ясная, а немцы бомбили только на рассвете. И то лишь за Аксаем.

– От потерь, видать, обалдели. Не ожидали такого отпора. Все же знать бы, что он затевает.

– Что? Удар свежей танковой дивизии. Тот Хаген говорил…

– Эх! Сейчас бы подкрепить нас чем, тогда с Аксая не сдвинешь. Но всем хорошая мысля приходит чаще опосля!

– Комполка, однако, сказал, будто на Мышкову свежая армия двинута. Гвардейская. Прямо с колес топает. Если не треп.

– Ну-у? Тогда живем! Только поспеет ли…

– Но, кажись, напрасно сболтнул! Предупреждал он меня. – Орлик потупился.

Оговорка Орлика покоробила Кочергина, но он смолчал. Орлик, видимо, почувствовав натянутость, отвлекая молчавшего Кочергина от его мыслей, рассказал, как поступал в танковое училище.

– Курсантом стал благодаря нахальству, – хохотнул он. – Срезался на экзаменах, но на занятия, несмотря на то, что в списках слушателей не числился, пошел и в конце концов оказался зачисленным. Явочным порядком, – смеялся он. Кочергин тоже.

– Товарищ помначштаба! Готово, можно перебазироваться! – просунул голову в дверь Миша.

– А санчасть? Тоже готова? Сбегай-ка к Кузьминскому: его машины с нами пойдут. Спроси, не надо ли чем помочь. Быстро!

Дверь захлопнулась и тут же распахнулась снова.

– Воздух!!! – истошно закричал Миша.

Выпрыгнув из автобуса, оба увидели рой «юнкерсов», висевших над рекой. В поблекшее небо поднимались фиолетовые, плотные, как кучевые облака, клубы размельченной в прах, вздыбленной земли, мгновенно озаряемые магниевыми вспышками взрывов. Снова и снова самолеты трескуче раскалывали упруго толкавшийся воздух. Рванув за руку Орлика, Кочергин повалился в ближайшую щель и задрал голову. Мазутно перечеркнув диагональю пеленга блеклую линзу купола, «юнкерсы» перестраивались по его центру в боевой круг. Головной самолет из незамкнутого еще кольца уже заваливался на крыло. Отделились тяжкие, визгливые капли бомб. Истошный металлический вой и звон прорвали тугие громовые удары. Загудела, дрогнула, задрожала ознобно, посыпалась, поползла в щель земля, заскрипела на зубах.

– Ишь как небо раздалось! Ни единого облачка! Над океаном, верно, такое. Огромное! – выкрикнул Кочергин, тесно прижимаясь к Орлику.

– А им в нем тесно! – вроде бы ответил тот.

Лейтенанты, оглохшие, засыпанные, тесно обнявшись, лежали несколько минут, прислушиваясь к звенящей тишине.

– Отбомбились вроде бы! – поднял голову Орлик, сбрасывая комья земли.

– Передышка. Скоро снова жди! – отряхиваясь, вылез следом за ним Кочергин. – Глянь-ка, дом и автобус целехоньки! А машины санчасти где? А ну бежим, Коля! За домом они!

Обегая дом, лейтенанты столкнулись с Софьей Григорьевной.

– Беда, мальчики, беда! – ее голос дрогнул. – Кузьминский погибает… Машина строевой части – в прах!..

На невысоком деревянном помосте, по-видимому, остатке прилавка сельского базарчика, навзничь лежал военврач полка, запрокинув обнаженную остроносую голову. Возле, растерянно опустив руки, стояли его помощники, среди которых выделялся сутулый, нескладный Сыроежкин. Кадык раненого судорожно поднимался. Булькающий хрип рвался из широко раскрытого, хватающего воздух рта, ногти скребли доски настила.

– Без сознания! Осколок в мозгу, – обронила Софья Григорьевна.

Хрип оборвался. Поодаль, у курившейся воронки, уродливо торчали разбитый передний мост и исковерканный радиатор автомобиля.

– И это все? – растерянно оглянулся Кочергин.

– Прямое попадание, – обронила она. – Начальник строевой с Николаем Моисеевичем. Уцелел. Верочку вот жалко… Доброволец она, из Саратова. Комсомолка. И старшину тоже…

«Балагур был…» – вспомнил Кочергин старшину, помогавшего ему как-то в Немках со штабной писаниной.

Он ярко представил, как старшина в первое их знакомство, записывая на Ферме-3 при свете «летучей мыши» адрес его родителей, пошутил, что это формальность вроде страховки – от всякой случайности. Девушка тогда спала: лейтенант так ни разу ее и не видел. Теперь не было ни Кузьминского, ни этой неизвестной ему девушки, ни всегда веселого старшины, ни книги, в которую тот записывал их адреса. Ничего!

«Стало быть, и страховке конец…» – подумалось ему.

– Воздух! Воз-ду-ух! – раздались крики с разных сторон.

Кочергин бросился на спасительную землю. Над головой, как казалось, необыкновенно низко, с давящим воем по кругу снова вертелись «юнкерсы». Они пикировали один за другим, а потом опять занимали свои места в замкнутом строю. Невидимое уже солнце кроваво зажигало стекла штурманской кабины очередного самолета, входящего в пике. Чернильно-черные капли бомб, стремительно увеличиваясь, казалось, летели прямо в него. Уши заклинило. Теплые удары взрывных волн легко подбрасывали тело, отрывая от земли, с которой оно силилось слиться. Магниевые вспышки непрестанно блистали в накрывшем все черном облаке. Душила кисловатая, чесночная вонь. Побитое землей лицо распухло. Из рассеченной чем-то брови теплым заливало глаза.

Внезапно все оборвалось. Самолеты перестраивались и, набирая высоту, быстро уходили на северо-запад. Черные кресты расплывались, сливаясь с серым фоном плоскостей и фюзеляжей. В голове гудело. Неуверенно встав, Кочергин тут же, в полуметре от себя увидел полузасыпанную щель, из которой, ругаясь, выбирался Орлик. С трудом повернув голову, Кочергин похолодел.

– Николай, машина! Санитарной машины нет! Ничего не осталось! – громко крикнул он, зажмурившись от боли в ушах.

Там, где только что стоял автофургон с большими красными крестами на крыше и бортах, цепью змеились частые круглые воронки, над которыми, клубясь, оседал прах и летали в воздухе какие-то ошметки. Снова открыв глаза, Кочергин ошеломленно всматривался в сумрачную пустоту. И тут он заметил, как что-то зашевелилось: показалась голова, за ней другая. Значит, остались живы не только он и Орлик.