Текст книги "Конец "Зимней грозы""

Автор книги: Георгий Ключарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

По другую сторону неширокой балки, начинавшейся где-то у Верхне-Кумского, курившегося вдалеке в солнечной дымке, на таком же расстоянии от него, как поселок Восьмое Марта с противоположной, западной стороны, на высотках справа виднелись разбросанные в степи строения поселка Заготскот. Дальше, в направлении Мышковы, простиралась низменная степь, затянутая плотной пеленой, окрашенной в теплые тона. Из нее, как обширный архипелаг мелких островков, всплывали многочисленные желваки мертвых машин. Иные, присыпанные снежком, были почти незаметны, другие еще чадили стелющимся, сливавшимся с золотистым маревом дымом.

– Ну и побоище! – невольно вырвалось у Кочергина.

Южнее Верхне-Кумского, левее курса «восьмой» к поселку приближался небольшой косяк машин, в котором сразу же узнались свои танки. Им до поселка оставалось километра три-четыре. Нос защипал запах горевшей солярки. Перед танком заструился нагретый воздух.

– Эвон, наши-то где! – изумился Зенкевич. – Будь здоров, мы зарыск сделали!.. В наушниках писк, морзянка, даже музыка джазовая, немцы базланят! Мне бы чуть левее держать! – будто оправдывался он.

– Эх ты! Действительно, «чуть»! По слуху машину водишь? – усмехнулся Кочергин.

– А по нас батарея вроде сажала, – обошел вопрос Зенкевич. – Для танков калибр крупноват. За головное охранение, должно, приняли. Маскируются, замаранцы! – Взял он у Кочергина бинокль.

– Приняли скорей за разведку, – обернулся тот, – а группу Черного не трогают. Верно, до поры обнаружить себя боятся!

За танком, на пригорке, как браслет от наручных часов, распласталась сбитая гусеница. Без нее танк и не очень занесло. Катки оперлись на пологий склон плоского распадка, в котором стояла «восьмая». С гусеницей возились все трое, таща ее к танку.

– Кто им разрешил? – ругнулся Кочергин.

Тут вверху коротко взвыло, и, скрежетнув визгом осколков, тяжко бухнув, танкистов с гусеницей закрыл разрыв. Он ушел вверх. Клуб желтоватого дыма застыл в морозном воздухе. У Кочергина мелькнуло, что фугасный взрыватель на осколочном снаряде, имеющем малозаметный плоский разрыв, при стрельбе по танку объясним только намерением обозначить цель. Сейчас последует артналет, стрельба на поражение! Ухватив Зенкевича за поясницу, он рванул его вниз. В цель между кромкой люка и крышкой сверкнул второй разрыв перед танком, где-то на бровке. Новый разрыв горячей болью в уши ворвался через открытый люк механика-водителя. Зенкевич поспешно его захлопнул. «Восьмая» тяжело вздрагивала от многотонных ударов в землю. Удар по корпусу обоих швырнул на днище; Кочергина чем-то с силой стукнуло в подбородок; сознание помутилось, что-то горячее, липкое смочило шею и грудь.

– У-у-у! Задолбали, чтоб их! Мои ребята! – пробился в уши крик Зенкевича. – Убило всех!

С внезапной злобой на себя за беспечность Кочергин отчаянно шарил ладонями по днищу, ища защелку десантного люка; найдя, всей тяжестью тела нажал на крышку, сполз по ней и уткнулся в снег; холод мгновенно освежил голову; он быстро растер подбородок, расшибленный казенником танковой пушки; воющий гул болванок и грохот, казалось, переполняли все необъятное степное пространство; он пробился сквозь снежный пласт и, завидев свет, нащупал рукой кольцо станины сорокапятки, щурясь от пыли и дыма, поднял голову. Буграми хаотично громоздилась перепаханная, перемешанная с черным снегом земля; показалось, что близко, в ржавом дыму кто-то шевелится, пытается ползти к танку. Выбрав момент, остервенело оттолкнулся от станины, вскочил и, спотыкаясь, падая и снова вскакивая, обежал танк. Перед ним чуть тлела груда ветоши, выброшенной из люка водителя; он схватил валявшуюся подле тяжелую масленку, скользящими пальцами безуспешно попытался отвинтить пробку, с яростью ударил масленку носиком о броню, выплеснул содержимое на охапку концов; ошалело оглянулся – нет ли паяльной лампы, ругаясь, с силой хлопал себя по карманам, ища зажигалку, боясь запачкать ее маслом, щелкал и щелкал ею, пригибаемый воем снарядов, а пламя срывало и срывало; но вот концы зачадили, мелькнув, пробежал голубой язычок, тряпки охватила змеящаяся бело-желтая корона, переходящая в крутящийся аспидный столб. Он медленно сверлил стылый воздух и, как бы упершись в невидимый потолок, венчался грибом, расползавшимся над танком.

Ветер лепил жирный, зловонный дым к башне, она чернела, и даже вблизи казалось, что танк горит.

«Эх! Сразу б так!» – кольнуло Кочергина.

Жаром ударило в лицо, остро запахло палеными волосами, и он отскочил. Не уловил, когда кончился артналет, но теперь со стороны балки вплотную подступил гул канонады, и над бровкой склона в обесцвечивавшемся небе появилась, расползаясь к югу, тяжелая дымная туча, окрашенная клонившимся к окоему солнцем в буро-фиолетовые тона.

«А в Верхне-Кумском наши крепко схлестнулись с немцами!» – все дальше отступал он от нестерпимого жара.

– Помначштаба! Товарищ лейтенант! – раздалось из-за танка.

* * *

Накал сражения в междуречье Аксая и Мышковы, достигший высшей точки, когда немцы почти захватили Верхне-Кумский, потом немного спал, хотя в поселке и отдельных местах яростные, беспощадные схватки по-прежнему продолжались. Теперь сражение внезапно вспыхнуло с новой силой. Крупнокалиберная противотанковая батарея, притаившаяся в Неклинской балке, обнаружила себя, обстреляв одинокую тридцатьчетверку, выскочившую в верховьях балки. Командир дивизиона пошел на риск обнаружения батареи (ввиду отсутствия крайней необходимости не сделавшей до этого ни одного выстрела), опасаясь строжайшего приказа: не подпускать к Верхне-Кумскому ни единого русского танка. Как и следовало ожидать, на батарею тут же набросились огнеметные танки. Они внешне ничем не отличались от обычных, но башенные пулеметы на тяжелых танках KB и пулеметы стрелков-радистов на тридцатьчетверках были заменены у них форсунками огнеметов. Вязкая тяжелая струя всепроникающего огня, который нельзя было ни сбить, ни загасить ни скоростью, ни песком, ни специальной химической пеной, была страшна для обороняющихся в окопах. Но особенно огнеметные танки были гибельны для артиллеристов. Содомов смерч, внезапно возникающий на батарее, как только танкам удавалось приблизиться на сто метров, и выплеснуть горючую смесь, тут же вызывал цепной взрыв боеприпасов. В огненном хаосе корчилась и скручивалась в немыслимые сплетения раскаленная добела сталь. Все, что только что было пушками и зарядными ящиками, тракторами-тягачами и бронетранспортерами, испепелялось в порошок.

Внезапность появления, неожиданность сближения были в основе тактики боевых действий 235-й Отдельной особой танковой бригады, вооруженной огнеметными танками. Командир бригады полковник Бурдов недоумевал по поводу необъяснимой оплошности немецких артиллеристов, обнаруживших свою батарею из-за одного лишь случайного танка. Он снова и снова просматривал в стереотрубу ожившую панораму пересеченной низины, отделяющей поселок Заготскот от Верхне-Кумского, в поисках какой-либо иной цели батареи и не находил ее.

«Не льстились бы на каждый танк, не мелочились! – удовлетворенно хмыкнул полковник. – А он, бедняга, сгорел вчистую, – поглядел Бурдов на столбик дыма за бровкой балки, – но дорогой ценой немцам достался!»

Низкорослый, коренастый, подчеркнуто неторопливый в движениях и жестах, Бурдов энергично распрямился и повернулся к зуммерящей рации. Все последние дни, не покидая своего КП, оборудованного в одном из окраинных домиков поселка Заготскот, он почти ни разу не вздремнул, но чувствовал себя бодрым. Его осунувшееся лицо с резкими морщинами вокруг рта и на лбу, у переносья, было привычно бесстрастно. Но Бурдов отметил, что сегодня что-то кровь особенно гулко пульсирует в висках и немного побаливает голова. «Накопилось», – решил он. И тут же перескочил мыслью на то, что все в общем складывается для бригады неплохо. Немцы почти не бомбили Заготскот, если не считать двух-трех случайных заходов «хейнкелей», которые, разворачиваясь после бомбежки Верхне-Кумского, попутно сбросили сюда несколько фугасок. Вот только его огнеметные танки больше не сюрприз для противника. Отработанная тактика их боевого применения требует пересмотра. Да и какая здесь могла быть внезапность, ежели обзор кругом на километры? Уничтожение противотанковой батареи – это просто подарок! Вернувшись мыслями к ближайшим действиям, Бурдов, с руками за спиной, привычно покачавшись на коротких ногах, решительным жестом подозвал находившегося на КП начальника штаба одного из батальонов – старшего лейтенанта Бондарева. Тот еще в дни формирования бригады в осеннем Подмосковье, привлек благосклонное внимание комбрига своей подтянутостью, аккуратностью и исполнительностью. Бурдов внутренне отмечал, что все это носит демонстративный характер и Бондареву свойственно подчеркивать свою принадлежность к касте штабных работников показной озабоченностью. Оба подошли к карте, разложенной в центре комнаты на большом дощатом столе, у которого колдовал начальник штаба бригады подполковник Кожбахтеев. Он поспешно выпрямился и сделал шаг назад.

– Смотрите, старший лейтенант! – взял лежащий на карте карандаш Бурдов. – Здесь, у северной оконечности балки, ведет бой рота Доценко, Против него девять танков, доложил он по рации, – тэ-три и тэ-четыре. Он должен с ними управиться быстро и в дальнейшем действовать вот здесь! – ткнул он карандашом в карту.

Кожбахтеев старательно выводил что-то в блокноте.

– Я ему по рации приказ передать не могу, передадите лично, – изучающе взглянул полковник на превратившегося в слух Бондарева. – Как только Доценко закончит бой, пусть отойдет сюда, к окраине поселка Заготскот. Здесь он займет исходную позицию и будет готов контратаковать к югу, в направлении Аксая, – высот 137,2 и 147,0. Что-то вам неясно, старший лейтенант?

– Но от Аксая непрерывно атакуется не Заготскот, а Верхне-Кумский… То направление сейчас самое опасное!..

– Оно прикрыто танковой группой корпуса генерала Вольского. И немцы снова сунутся сюда. Поэтому лучше, если Доценко один танк не уничтожит – оставит! Никто так, как сами немцы, не убедит немцев, что прорваться на Громославку по-прежнему невозможно! Еще вопросы? – выжидающе посмотрел Бурдов почему-то на чернявого Кожбахтеева, водившего карими, навыкате, глазами за карандашом комбрига по карте и в старании все запомнить избородившего морщинами широкий лоб.

– Все ясно! – стукнул каблуками сапог Бондарев. – Разрешите выполнять?

– Выполняйте! – негромко приказал Бурдов и, отвернувшись, размеренными шагами направился к стереотрубе.

Кожбахтеев снова проворно склонился к карте.

Батальонная полуторка, дежурившая у КП, замысловато виляла, то и дело визжа тормозами. Водитель выбирал места, утрамбованные гусеницами танков, объезжая воронки и пахнущие гарью, обугленные остовы сожженных бригадой гитлеровских машин. Впереди, сотрясая воздух, сверкнули молнии артиллерийских залпов, а над ними мгновенно уходили вдаль светляки трассирующих пуль. Но огнеметного пламени нигде не было видна. Звуки боя смещались куда-то к югу, все туже охватывая полукольцом Верхне-Кумский, над которым поднимались в меркнущую высь прошитые трассами дымные вихри. По сторонам, то тут, то там, из перепаханной, дымящейся земли торчали длинные стволы пушек, исковерканные огнем, еще светящиеся сквозь окалину тусклым багрянцем причудливо покалеченные лафеты, колеса с обуглившимися протекторами. Догорали легким золотистым пламенем обломки снарядных ящиков, раскиданные взрывами на сотни метров вокруг, пластались по земле остатки машин, спрессованных многотонным танковым прессом. Сожженная, разгромленная батарея, в сторону которой, как показалось Бондареву, водитель свернул преднамеренно, осталась позади, показались стены окраинных строений Верхне-Кумского. Там мгновенно ярко плеснула огненная струя, упавшая гигантским пламенно-дымным занавесом. Гонимая восточным ветром, она как черная клокочущая лавина хлынула вниз по Неклинской балке. Танки Доценко были близко. Осторожно замедляя ход, полуторка встала. Бондарев и сопровождавший его автоматчик спрыгнули наземь…

* * *

Неуверенно откинув крышку люка, Зенкевич сел на его край и натужно закашлялся. Дыхание его спер смрадный запах горелой солярки и краски. Смоляной липкий дым, обволакивая, еще коптил башню, вихрился вокруг угольно-черного пушечного ствола. Ничего кругом за дымом не было видно. Выше тоже, провисая от тяжести, плыла дымная туча. Где-то за бровкой распадка близко перекатывались пушечные громы. Крича Кочергину, Зенкевич поспешно перекинул ноги вниз, спрыгнул в снег и был сбит бегущим к нему лейтенантом. Вскочив, оба повернулись в сторону потерянной гусеницы. Там не замечалось никакого движения. Только курились груды перемешанной со снегом земли. Они молча, медленно переступая, как казалось, бесконечно долго поднимались на пригорок за танком, все еще на что-то надеясь. На траках полузасыпанной гусеницы и вокруг какие-то комья и тряпки густо пузырились застывшей на морозе кровью. К горлу Кочергина хлынула тошнота, и он, отвернувшись от алебастрового лица Зенкевича, расширенными глазами смотревшего под ноги, сделал несколько шагов вокруг, стараясь не наступить на кровь.

– С самого формирования с Пашей и Игорьком вместе… Однолетки мы, – вслух подумал Зенкевич. – Как браты были…

В искромсанных, обгоревших телах невозможно было кого-либо узнать. Лихорадочно работавшая мысль заставляла искать взглядом третий труп, но его не оказалось. «Значит, кто-то растерзан прямым попаданием», – решил Кочергин, и в нем невольно шевельнулось чувство упрека самому себе. Повернувшись, они побрели к танку, чтобы осмотреть повреждения и, если окажется возможным, натянуть гусеницу. Обходя «восьмую», оба услышали сильный стон и, оглядываясь, растерянно остановились, не сразу поняв, что кто-то лежит под танком. Зенкевич, вопросительно посмотрев на Кочергина, полез под танк и пыхтя вытащил пластом лежащего на спине Лубенка. Тот не шевелился. Комбинезон на нем местами обгорел и был порван, на грязном лице пестрели кровоподтеки. Ладонью правой руки он сжимал левое плечо.

– А ну встать, симулянт! – ткнул его в бок Кочергин. – За дурачков нас почитаешь? – шипящим шепотом добавил он.

Лубенок проворно вскочил. Губы его тряслись, из глаз катились скупые, крупные слезы, и на миг Кочергина захлестнула жалость, но он тут же собрался.

– Каким образом без приказа все трое оказались у гусеницы?.. Почему не проследили, чтобы разгорелась ветошь?

– Это. Это было приказано не мне!

– Но к гусенице обоих ребят потащили вы, лейтенант?!

Лубенок молча всхлипывал. Рука, которой он зажимал рану, дрожала.

– Ну-ка, покажите! – с силой отжал его пальцы Кочергин.

На рукаве комбинезона расплылось темное пятно. Осколок, распоров ткань, зацепил плечо. Ранение было пустячное.

– Все ясно! Сумничали, как всегда, а ребят теперь не вернешь! Как старший по званию ответите за их бессмысленную гибель!

– По званию? А вы по должности! – вдруг зло, как хорек, оскалился Лубенок. – Особый отдел во всем разберется! – брызгая слюной, наступал он. – А-а-а? Струхнул? Допер, что с тебя спрос-то больше?! А, лейтенант?

Голос его хлестнул по нервам, показался отвратительным.

– Отставить пререкания! – задохнулся Кочергин и, не помня себя, с силой выбросил вперед руку, нацеленную кулаком в дрожащий, слюнявый подбородок.

Отпихнув что-то кричащего Зенкевича, он, не оглядываясь, бегом устремился к бровке распадка, за которой, приближаясь, нарастал грохот и лязг. Зенкевич, поставив на колени бледного, сплевывающего кровь Лубенка, поспешил за лейтенантом. В верховьях балки, ближе к Верхне-Кумскому, степь, как живая, шевелилась желто-серыми ломаными углами, пестрела пересекающимися трассами, затягивалась дымом, срываемым ветром. Впереди, в низине, куда, описывая дугу, по-видимому, направлялась волна немецких машин, клокотала пушечная пальба, дым мгновенно окрашивался яркими отблесками залпов. Пальба слышалась и слева, оттуда, где недавно была танковая группа корпуса. Очевидно, там шел встречный танковый бой.

Тут же, с восточной стороны Верхне-Кумского, немцы предприняли новую попытку обойти поселок, ударив во фланг ворвавшимся в него танкам огнеметной бригады.

«Восьмая» не получила повреждений ходовой части, и Кочергин подал команду натянуть гусеницу. Все трое начали сбрасывать с нее комья окровавленной земли, и, очистив, обливаясь потом, потащили к танку. Лубенок, забыв про рану, суетился больше всех. Поспешно сняли с лобовой брони запасные траки. Потом Зенкевич и Лубенок полезли в танк за приспособлением для их сращивания, а Кочергин, улучив минуту, снова выскочил наверх. Бинокль, которым он хотел было воспользоваться, не понадобился. К балке приближались немецкие танки и бронетранспортеры, увенчанные гребенками угловатых касок.

«Зачем они сюда? Высоту занять? – напрягся Кочергин, теряясь, что предпринять. – А близко, пятьсот метров едва ль будет!»

Строй вражеских машин стал медленно разворачиваться к северу, вдоль бровки неширокой в верховьях балки. Кочергин прикинул, что ее пологие склоны здесь для немцев не препятствие и тут же почувствовал, что сейчас что-то предпримет.

«Гусеницу натянуть не успеем! – мелькали несвязные мысли, – а неподвижный танк слеп, лишен возможности вести бой!» – бросился лейтенант вниз, размахивая руками.

– Сорокапятку к бою! – надрывно кричал он. – Пушку к бою, так вашу! Что рты раззявили! Лубенок, в танке снаряды!.. Отставить! Сначала пушку на бровку!

Наверное, у Кочергина был такой вид, что обоих как ветром сдуло. Он и сам не заметил, как оказался в танке и один за другим выбросил ящики с унипатронами к сорокапятке, которую оба танкиста с багровыми, лоснящимися от пота лицами тащили и толкали наверх. Он кинулся на помощь, и они завернули пушку к воронке от снаряда, показавшейся пригодной для применения в качестве артиллерийского ровика. Но тут же стало ясно, что так просто воронку не используешь, нужно ее приспосабливать, а лопаты в танке. Он растерянно оглядывался, ища другую позицию, в то время как Зенкевич и Лубенок оцепенело, как загипнотизированные, таращили глаза на немецкие машины. Те как будто бы нарочито неспешно, буднично ехали себе мимо, показывая борта с черными крестами. Голова колонны была уже где-то значительно севернее, в низине, усеянной подбитыми танками, а мимо них, левее домиков поселка Заготскот, проходили последние машины.

– Назад! Напоказ выставились!.. Заметят нас – и конец! – заставил вздрогнуть сорвавшийся с баса на визг крик Лубенка.

– Замолчи, идиот! – невольно приседая, цыкнул Кочергин, с ненавистью на него посмотрев.

– Лейтенант! Зачем по ним палить? Они мимо. Не до нас им! – свистя, шипел Лубенок. – Спятил! Танк загубим. Вмиг нас раздолбают! Всмятку!.. А мы фашистам и кожу не колупнем! Там сила! – подполз он на коленях, хватая ноги Кочергина трясущимися руками.

– Отставить, Лубенок! – брезгливо оттолкнул его Кочергин. – Зенкевич, лопаты!

– Саперные есть! Паша у артиллеристов из чехлов повынул! И карабины их в танке!

– Э-эх, Лубенок! И мертвые с нами в строю, а ты?!

Все трое, тяжело дыша, хватая ртами воздух, яростно махали саперными лопатами, и Лубенок, поглядывая на Кочергина, казалось, опять старался больше других.

Когда импровизированная артиллерийская позиция была готова, от Верхне-Кумского показалась голова новой колонны. Хотелось немного расчистить бурьян впереди, но для этого уже не оставалось времени.

– Ставь пушку! – выпрямился Кочергин, тщательно закрепляя дужки очков за ушами.

– Тьфу! Уж гусеницу б натянули! – ругнулся Лубенок, хватаясь за пушку.

Торопясь они втащили ее в ровик и раздвинули станину. Пока танкисты подтаскивали ящики, Кочергин что есть мочи кидался на скобы, вдавливая сошники в грунт, толкал их из стороны в сторону, стараясь загнать поглубже, и вконец обессиленный, с бешено колотившимся сердцем повалился спиной на землю. Воздух с хрипом и свистом вырывался из легких.

– Гранаты противотанковые! – сипло выдавил он, когда подле тяжело упал в снег второй ящик.

Новый зигзаг гитлеровских машин, ощутимо близких, грузных, пятнистых, повернул вдоль балки, вслед первой колонне. На фоне бушевавшего где-то в глубине огненно-аспидного урагана, который перекатывал по стонущей земле грохочущие, пузырящиеся белым накалом гигантские клубы рыжего пламени, крестатые танки и бронетранспортеры были пронзительно, до мелочных деталей различимы. Все отхлынуло, отошло куда-то: и ровный плотный гул и лязг катящейся по трепещущей земле стали, откуда-то сзади, как гвоздем, протыкаемый больно бьющими в уши пушечными ударами, и непривычный, словно рев далекого водопада, шум пламени, бушующего на окраинах Верхне-Кумского, и все то, что сейчас занимало мысли Кочергина, составляло его внутренний мир и, случалось, внезапно отключало от действительности.

– Бронебойным заряжай!.. Ну, Лубенок! – нетерпеливо обернулся он. – Саша! Гранаты сюда, рядышком положи. И сошники что есть силы к земле жмите! – услышал он со стороны свой голос.

– Товарищ помначштаба! Может, лучше я?

– Успеешь, Саша, успеешь! – подавил сомнение Кочергин. – И тебе перепадет! Не отвлекай!

Кочергин поспешно снял и сунул в футляр очки. Щелкнул затвор. Унипатрон вошел в казенник; колени ощутили влажный холод снега, он присел на ногу станины, вдавился бровями в резину наглазника прицела, которого артиллеристы не снимали; непослушные, задубевшие пальцы нащупали обжигающий глянец эмали механизма наводки, тронули барабанчик резкости. Яркий кружок с перекрестьем черных нитей выхватил неправдоподобно близкие клубы ревущего пламени в глубине панорамы, и этот рев сразу показался значительно сильнее; он схватился за маховики наводки. Один, другой, перекрест, сдвигаясь, рывками опускался ниже, ниже, и вот за ним, выхваченный в упор, наполз ломаным углом пятнистый борт над сверкающей искорками ленточкой гусеницы. Опустив правую руку, Кочергин нашарил спуск. Внезапно с особой силой и остротой ему почувствовался душистый запах нагретого солнцем зернистого фирна с горьковатым привкусом древесного дыма. Так пахло в Терсколе, на лыжной базе. Вихрем пронеслись мысли. Он вдруг близко увидел сочный смеющийся Танин рот с влажными яркими губами и щедрые мазки солнца на рубленой стене, пахнущей лиственничной смолой…

…Сейчас, сейчас все эти машины повернут сюда. А что, если Лубенок прав? Что может эта «зажигалка», всплыло в памяти сравнение, случайно оброненное Мотаевым, Что она может сделать с такой силищей? Они раздавят нас! Донкихотство у него какое-то! Уйти из жизни вот так, бестолково, не в бою, не в горячей схватке, когда все нипочем, а понимая бесперспективность своей затеи? Уйти, не создав и не познав ничего, пренебрегая всеми неисчислимыми, бездонными щедротами бытия, лежащими на его пороге, – счастьем забот, человеческих утех?.. Таня… Она далеко. Воспоминание о ней больше не теснит грудь щемящей сладкой болью. Его вытеснила Настя. Она близко, где-то рядом, и в ее дом снова может войти грязный, изголодавшийся по женскому телу вражеский солдат с масляными глазками под угловатой каской… Нет, пока он, Кочергин, жив!.. Сладкая дрожь любви. Горячие и нежные, такие ласковые и неожиданно сильные Настины руки, сжимающие его, как в тисках. И голос. Он явственно звучит в ушах. Как она его называла! Совсем непривычно и вместе по-родному – Егорушка!.. Испытать счастье любви, едва пригубив, не насладившись им и не испытать даже, а только растравить душу?.. Он с силой нажал спуск и успел заметить, как слабая искорка трассера уперлась в борт бронетранспортера.

* * *

В то время как солдаты Диасамидзе и танкисты Бурдова постепенно очищали Верхне-Кумский от гитлеровцев, полковник Гюнерсдорф, связав встречным боем подошедшую с юга к поселку танковую группу русских, высвободил основную часть своих сил для новой попытки прорваться к Мышкове в направлении Громославки. Танки и бронетранспортеры устремились на юго-восток и, сделав неожиданный для противника крутой поворот в Неклинской балке, взяли курс прямо на север. Они почти беспрепятственно прошли ниже поселка Заготскот, в непосредственной близости от КП Бурдова. Тот не располагал еще достаточными силами, чтобы снова отбросить гитлеровцев. Его танки были южнее в степи или в Верхне-Кумском. Несколько огнеметных танков были уничтожены колоннами Гюнерсдорфа за поселком Заготскот, и перед его танкистами раскинулась оранжевая от закатного солнца пустынная степь, пересеченная синими шрамами оврагов и балок. Меж ними, поблескивая утрамбованным снегом в пологих лучах, змеилась накатанная дорога, Она вела в Громославку…

Командир взвода Т-70 лейтенант Курков уже не первый день, сидя на башне или стоя на броне своего танка, с неослабевающим напряжением то и дело просматривал в бинокль низину между поселками Верхне-Кумский и Восьмое Марта, но немцы отсюда не показывались. Его взвод, замаскировав танки бурьяном, все еще выполнял задачу головной заставы 55-го Отдельного танкового полка, поставленного генералом Вольским в качестве засадного. Полк Ази Асланова блокировал все попытки противника прорваться к Мышкове к западу от Верхне-Кумского, в направлении Черноморова, в то время как бригада Бурдова блокировала попытки прорыва с восточной стороны, в направлении Громославки. У подполковника Асланова оставалось еще относительно много танков – девять семидесяток и одиннадцать тридцатьчетверок, стоявших в балке, уходившей к Мышкове. Они неоднократно отбрасывали ошеломленных внезапным и дерзким отпором гитлеровцев, уверенных в своем численном превосходстве.

Посмотрев на гремевший и дымивший как вулкан Верхне-Кумский, Курков повел биноклем левее и к своему удивлению увидел множество машин, вздымавших снежные буруны где-то на горизонте. Это без сомнения были немцы, и двигались они не на Черноморов, как прежде, а выходили куда-то выше по Мышкове, очевидно, на Громославку.

«Как же бригада Бурдова их пропустила?» – недоумевал Курков, поспешно спускаясь в люк, к рации, чтобы связаться с командиром полка, не покидавшим своей тридцатьчетверки.

Рапорт Куркова не явился для подполковника Асланова неожиданным, он только что получил радиограмму из штаба корпуса с приказом на боевые действия. В Отдельном танковом полку Асланова сложилось прочное убеждение, что направление прорыва немцев на Громославку прикрыто бригадой Бурдова еще надежнее, чем ими самими на Черноморов. Действовать теперь поэтому приходилось в непредвиденных обстоятельствах и далеко не в столь тактически выгодных условиях, как во всех предшествовавших случаях. К немцам, до которых сейчас девять-десять километров, вряд ли удастся подобраться незамеченными, но все-таки попытаться следовало. При этом, по полученным данным, противник бросил на прорыв свои основные силы и пока можно не опасаться одновременного появления немцев с запада от Верхне-Кумского, на кратчайшем направлении на Черноморов. Курков получил приказ на предельной скорости, по возможности скрытно, подняться вдоль левого берега вверх по Мышкове и выйти со своим взводом в точку на карте, лежащую на пути боевого курса немцев, чтобы с небольшим отставанием неожиданно атаковать их с фланга, в дальнейшем действуя по отработанной схеме.

«Как тут поспеешь выйти на немцев, – думал Курков, – если по балкам путь куда длиннее, да и не везде пройдешь, а за ними местность открытая, как стол?»

Заранее вычерченные в блокноте вероятные маршруты движения оказывались совсем неприменимыми, а отработанные сигналы взаимодействия с механиком-водителем, заменявшие ТПУ, которых на семидесятках не было, в сложившейся обстановке слишком бедными. На ходу да на пересеченной местности в прицел такой маршрут не уточнишь, к тому же сумерки близко, придется на броне, решил Курков, когда танки уже набирали скорость. Подставляя лицо обжигающему ветру и секущей снежной крупе, вздымаемой танками, он быстро пристроился впереди, охватив ствол пушки рукой, головой как можно ближе к люку механика-водителя. Экипажи двух других машин взвода Куркова руководствовались его командой «делай как я!». В сложившейся обстановке самым скверным было то, что лейтенант Курков шел в бой не на своей семидесятке и с незнакомым механиком-водителем, не почувствовавшим еще, как говорится, своего нового командира. Его машина, получившая серьезные повреждения в последнем бою, своевременно не вернулась из ремонтно-восстановительного батальона корпуса.

– Правее, правее держи! – досадуя по этому поводу, надрывал голос Курков, наклоняясь вниз. – Ку-уда? Много взял, в овраг угодишь! Вдоль Горькой балки держи! Бровку, бровку щупай, чтоб… Опять много забрал, строй мне сломаешь, ровнее! – чувствуя, что начинает хрипеть, кричал Курков, глотая стылый воздух и то припаиваясь к липкой от мороза броне, то выгибаясь дугой, чтобы не терять немецкую колонну из виду. – Так! Хорошо пошел, теперь левее, на бугор вылезаем!

Лицо ломило, оно немело, и Курков то и дело тер его рукавицей левой руки. Маленькие танки, незаметные в складках местности, все более приближались к вершине угла схождения с немцами, которые их все еще не замечали. Головная колонна немецких машин, уже отчетливо зримая, мощная и грозная в своем неуклонном, упорно-стремительном движении к цели, с ровным, нарастающим низким гулом и лязгом катилась по степи в бурунах высоко вздыбленной снежной пыли. Невооруженным глазом уже были различимы черные кресты на пятнистых бортах.

«До немцев менее километра! Пора спускаться в танк! Вот сейчас, сейчас!» – придерживал себя Курков.

Его взвод, описав пологую дугу на местности, подбирался к гитлеровцам со стороны зацепившегося за горизонт огромного, разбухшего сочным багрянцем солнца, бьющего в борта немецких машин, четко рисовавшихся на фоне темной стороны небосклона. Гюнерсдорф не исключал засаду. Именно поэтому он вывел в голову все тяжелые Т-4, вооруженные 88-миллиметровыми пушками. Эти пушки на танках были сюрпризом для русских и, как считал Гюнерсдорф, грозой огнеметных танков. Его командирский танк следовал в центре клина сразу за новыми танками. Прикинув, что в немецком строю более сорока танков, Курков оглянулся, желая услышать шум моторов основных сил полка. Сзади степь тонула в половодье закатного багрянца, ничего невозможно было разглядеть, но лейтенанту показалось, что он явственно слышит нарастающий лязг и рев танковых моторов. Помахав над головой вытянутой рукой, он спустился в люк и, захлопнув крышку, подключился к рации.

– «Ноль первый», «Ноль первый»! Я – «Ноль пятый», атакую! Прием…