Текст книги "Конец "Зимней грозы""

Автор книги: Георгий Ключарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

«Вот и Мышкова!» – скользнул по ним взглядом Кочергин.

И тут же под вой тормозов, сорвавшись с подножки, полетел вперед. Оглушенный падением, он поднялся не сразу. Вокруг стояли атлетически сложенные военные в новеньких белых полушубках. Подняв руку и выпятив грудь, подошел коренастый человек, за ним вплотную автоматчики.

– Предъявите документы! – повелительным голосом потребовал командир. – Где ваши солдаты, подполковник?

– Разуй-ка очи, любезный! Как тебя? – с силой хлопнул дверкой машины Бережнов, шаря глазами по глухому воротнику его полушубка: – Мы танкисты, видишь? – ткнул он пальцем в петлицу. – Где, по-твоему, солдаты танкового полка, в котором не осталось танков? Что, невдомек? И те точки в степи видишь? Тут вот-вот будут фашистские танки!

– Не ваша забота! Прошу сдать оружие! – потянулся левой рукой к автомату человек в белом полушубке, выдергивая из кобуры ТТ.

Вместо ответа Бережнов с силой упер ему в грудь ствол ППШ. Полушубок вмялся. Лицо подполковника, черное и заросшее, покрытое бурыми пятнами кровоподтеков, доброго не предвещало.

– Во-о-оздух! – неожиданно для себя подал команду Кочергин. Все, в том числе и белые полушубки, бросились в придорожный кювет…

«Заградотряд гвардейской армии! – промелькнуло в голове Кочергина. – Стало быть, она уже здесь, на Мышкове! Не знают они, что мы выполнили приказ! – шевелил непослушными, распухшими губами лейтенант. – Не знают!..»

* * *

В просторном, ярко освещенном помещении штаба Сталинградского фронта в Райгороде была короткая пауза, наполненная скрытым нетерпением. К привычному духу овчины, сосновой смолы, древесного угля густо примешивался смачный запах борща, свежего ржаного хлеба, лука и табачного дыма. Ординарцы сноровисто, но без суеты молча убирали стол после позднего ужина. Нетерпеливо на них поглядывая и переминаясь с ноги на ногу со стопой карт в руках, у стола стоял долговязый молодой полковник – адъютант командующего фронтом. Закурить он не успел, но, разложив с операторами карты, рассчитывал сделать хоть пару затяжек. Во время работы никому курить не разрешалось, это он уже знал, хотя адъютантом стал вот только что, после ранения своего предшественника: тот получил его у одного из КП 64-й армии, сопровождая командующего. За столом, кроме командующего фронтом генерал-полковника Еременко, докуривая папиросы, сидело еще три генерала и несколько старших командиров. Некоторые неспешно прохаживались возле или стояли, разговаривая вполголоса. Все испытывали живое напряженное состояние здоровых, энергичных людей, занятых неотложными делами, которые спорятся, идут к успешному завершению и, сменяя одно другим, не внушают сомнения…

Еременко, коренастый и плотный, нетерпеливо встал и, привычно тяжело опираясь на массивную трость, прихрамывая, зашагал вдоль стола в сторону связистов и обратно. На мгновение остановившись, он молча взглянул на их согнутые спины, круто повернулся и снова подошел к столу, на котором уже раскладывались карты. Посмотрев на по обыкновению улыбавшегося маленького полного члена Военного Совета генерал-лейтенанта Хрущева, командующий вытер платком короткую сильную шею и сел рядом, спиной к столу, повернувшись к связистам.

– «Антенна», «Антенна»! Я – «Высота»! Даю настройку: раз-два-три!.. Прием! Прием! – твердил оттуда негромкий женский голос.

Он перекрывал монотонное бормотание многих приглушенных голосов, вызывавших штабы, повторяющих тексты телефонограммы со сводками за истекший день, докладами, срочными сообщениями.

– «Высота»!.. «Высота»!.. Какая ты к бису высота, як связи со 2-й гвардейской нет и нет! Долго ждать буду? – снова поднялся Еременко. – Подай мне Яковлева [14]14
  Яковлев – псевдоним командующего 2-й гвардейской армией генерал-лейтенанта Р. Я. Малиновского.


[Закрыть], старшина, хоть тресни!

– Может, с рацией у них что, товарищ командующий? – вскочила дежурная радистка. – Пропадает! Да и помехи… Вот послушайте, – подняла она трубку, поворачивая другой рукой тумблер громкости.

Спертый пахучий воздух блиндажа наполнил треск, напомнивший жаркую ружейную перестрелку. В него вплетались короткие, похожие на команды картавые обрывки немецких фраз, прерываемые взволнованной румынской скороговоркой.

– Як их там Николай Федорович Ватутин растребушив! Спасибо, старшина, за концерт! Аккурат ко времени был бы, да недосуг, – усмехнулся Еременко, подходя к радистке. – Не тарабарщина мне интересна, дочка, а Яковлев! Да поживей. Ясно, миле дивче?

– В волну влезают… – оправдывалась та испуганно, заалев под взглядом его светлых, со смешинкой глаз. Но тут же встала в положение «смирно». – На запасные то и дело перехожу, товарищ командующий!..

– Андрей Иванович! – поскрипывая хромовыми сапогами, быстро подошел к Еременко Новиков. – Неплохо бы подсказать Малиновскому, чтобы он полегче с танкистами, которые к Мышкове отходят. Моих ребят вроде за дезертиров в его армии принимают! Был случай, Захаров с КП Вольского сообщил.

– Что за случай? – живо перебил незаметно вставший рядом член Военного Совета. – Их как героев принимать положено после поздравительной телеграммы Верховного. Вольский представлен нами к ордену Суворова. За выдающуюся роль в сражении его корпусу мало гвардейского звания! Надо бы особо почетное присвоить![15]15
  18 декабря 1942 года 4-й механизированный корпус генерала Вольского был преобразован в 3-й гвардейский, а 27 января 1943 года приказом НКО ему было присвоено звание «Сталинградский».


[Закрыть]

– Ладно, заступники… Вторые сутки действует приказ об отходе к Мышкове всех соединений, переподчиненных 2-й гвардейской армии, дислокацию которой они обеспечили!

– Добро… – понизил голос Новиков. – Состояние людей, выходящих из пекла на Аксае, учесть следует, Андрей Иванович! Состояние аффекта <…>

– И про Вольского ты мне, может, что новенькое расскажешь? У него и половины не осталось, когда он на Кирхнера выходил! – нахмурился Еременко. – Как связь, старшина?

– Даю, товарищ командующий! – радостно выдохнула девушка. – У аппарата «Пятый»!

– Родион Яковлевич, здоров! – схватил Еременко теплую, влажную трубку. – Докладывай, как у тебя. Потом я!

Где-то далеко, на другом краю обширного ночного пространства, разделявшего Райгород с Верхне-Царицынским, задребезжал и вдруг окреп, заглушив отступивший треск разрядов и мерное постукивание движка, нарушавшее мертвую тишину блиндажа, сочный голос командующего 2-й гвардейской армии. Еременко живо представил, как широкоплечий, энергичный Малиновский, круглолицый и смуглый, с черными длинными волосами, круто зачесанными от лба назад, выпрямляясь, знакомо оглаживает свободной рукой поясной ремень.

– Сосредоточение закончилось полностью, товарищ Иванов [16]16
  Иванов – псевдоним генерал-полковника А. И. Еременко


[Закрыть], – басовито гудела трубка. – Соединения и части первого эшелона развернулись в заданной полосе фронта. Главные силы – в ее северной части. Коробочки – в районе совхоза. Противник повсеместно выходит к реке. По рубежу Мышковы уже сутки идут тяжелые бои…

– Каково положение в районе Верхне-Кумского, Жутова? [17]17
  Ныне райцентр Октябрьский


[Закрыть] Что знаешь о переподчиненных тебе соединениях Труфанова?

– Штабы этих соединений утратили связь со своими частями. Вольский дважды высылал бронемашины в Верхне-Кумский. Не вернулись!

– Знакомо. Теперь вся надежда на тебя, Родион Яковлевич! Эти соединения сделали невозможное. Они свою задачу выполнили!

– У меня мало коробочек, не имею должной поддержки с воздуха, товарищ Иванов. Соединения армии на Мышкове завязали тяжелые бои с противником, толком не окопавшись, не оборудовав позиции, не говоря о предполье. Потери из-за бомбежек и штурмовки истребителями значительные. Направил вам сводку… Люди измотаны. В такие морозы четверо суток шли по сорок – пятьдесят километров пешком, по глубокому снегу…

– Главное, пусть коробочки побережет! – громким шепотом вставил Новиков, пользуясь молчанием командующего. – Их распылять нельзя!

Еременко кивнул, бросив на него недовольный взгляд.

– Знаю, знаю, Родион Яковлевич! – перебил Еременко. – Трудно, а будет еще труднее. Не моя вина!.. О близком деблокирующем контрударе из Котельникова я, кого надо, еще четвертого декабря предупреждал! Коробочки принимай. Еще два больших хозяйства. Получил приказ Ставки через Михайлова [18]18
  Михайлов – псевдоним генерала армии А. М. Василевского.


[Закрыть].

– Хозяйства такие, как мое, товарищ Иванов? – радостно гуднула трубка. – Тогда живем, будет, чем немца приласкать! Лезет как ошпаренный. Сталинград почуял. И авиация его свирепствует…

– Без приказа коробочки не трожь, Родион Яковлевич. До времени побереги!

– Так для начала можно только ими немца пугнуть! Как прибудут коробочки, первой же «раме» все покажу. Это Готу раж поубавит!

– Вот так-то хорошо! Коробочек к тому времени у него будет вдвое меньше, чем у тебя. Может, уберется… – хохотнул Еременко.

– Необходимо обеспечить мне самое надежное прикрытие с воздуха, товарищ Иванов. Потери в соединениях, не вступивших в контакт с противником, растут! – продолжал Малиновский.

– Прикрытие?.. Прикрытие потом, когда будешь наступать. Знаешь ведь, Верховный учит, что сражение с немцами можно выиграть, только имея превосходство в воздухе. Так-то… Будет над тобой чистое небо, а пока терпи. Не в моей власти сказать больше.

– Как мой сосед справа, товарищ Иванов? – после паузы гуднула трубка.

– Плацдарма на Рычковском выступе у немцев, как знаешь, уже нет. А у нас есть! Переправы через Дон в наших руках. Рычковский взят! Сосед справа, – бегло взглянул Еременко на генерала Попова, получившего назначение заместителем командующего Юго-Западным фронтом, – заботы о твоем правом фланге теперь вручает тебе. Бей Манштейна и в нос, и по скуле! Готовь предложения и по Котельникову, и по Тормосину! С учетом успешных действий моего соседа на Чире.

– Мало мне забот, товарищ Иванов!..

– У Манштейна их стало ку-уда больше! – ободряюще перебил Еременко. – Скоро настанет твой черед действовать активно! Желаю успеха!

На другом конце провода Малиновский еще постоял с молчащей трубкой в опущенной руке, обдумывая последние слова командующего фронтом. Связывая их с известными ему фактами, он все более зримо представлял финал Сталинградской битвы. Близкий теперь финал…

* * *

С введением в действие Ставкой 16 декабря 1942 года плана «Малый Сатурн» началось наступление левого крыла Воронежского и Юго-Западного фронтов на северном фланге группы армий «Дон», наступление, в корне изменившее общую стратегическую диспозицию Сталинградской битвы. Над солдатами Манштейна нависла смертельная угроза. По фронту протяженностью четыреста тридцать километров, идущему в Большой излучине Дона на юго-восток от Новой Калитвы до Нижне-Чирской в низовье его правобережного притока – реки Чир, был нанесен мощный удар силами 6-й [19]19
  6-я армия 19 декабря 1942 года была передана Ставкой Юго-Западному фронту


[Закрыть] армии Воронежского фронта, а также 1-й и 3-й гвардейских армий [20]20
  1-я гвардейская армия, первоначально имевшая состав, аналогичный 2-й гвардейской, предварительно была расчленена на 1-ю и 3-ю гвардейские армии.


[Закрыть] Юго-Западного фронта. Ставка Главнокомандующего решила, что развертывание этой важнейшей стратегической операции в «Большой Сатурн», как было задумано поначалу, будет осуществлено, если в намеченные сроки удастся достичь ее непосредственных целей. Для развертывания «Малого Сатурна» в «Большой» предполагалось, кроме введенных в прорыв фронта четырех танковых корпусов и одного гвардейского механизированного, ввести еще два танковых корпуса, усиленных тремя стрелковыми дивизиями.

* * *

Перед командиром 24-го танкового корпуса генерал-майором танковых войск Василием Михайловичем Бадановым была поставлена особая задача: в кратчайшие сроки, действуя по возможности скрытно, выйти в глубоком оперативном тылу немцев на главные авиабазы 4-го воздушного флота [21]21
  На Восточном фронте действовали три из пяти воздушных флотов (армий) немцев. Остальные два – против союзников СССР во второй мировой войне.


[Закрыть] в Тацинской и Морозовске, с тем чтобы, уничтожив там самолеты на земле, пресечь какое бы то ни было снабжение «котла» с воздуха.

Назначение генерала В. М. Баданова командиром танкового корпуса, которому предназначалась роль головного в уникальной, не имевшей аналогов по масштабам стратегической, операции, было как нельзя более удачным. Решительность и твердость сочетались в нем с непоказной скромностью в общении с подчиненными и сдержанным достоинством – со старшими начальниками. Наряду с этим Баданов имел в характере выраженные черты командира-самородка близкой и, казалось, уже далекой эпохи гражданской войны. Даже внешне своей мохнатой папахой и какого-то тулупного вида полушубком командир корпуса немного походил на партизанского военачальника. Полушубок надежно укрывал генеральские петлицы, а генерал не скрывал, что, по его мнению, не столько форма, сколько глубокое знание командиром своего дела и советского бойца, его поистине безграничных возможностей и неисчерпаемых внутренних ресурсов утверждают авторитет офицера и помогают ему в достижении общей цели.

Баданов, не стремясь внешне подражать генералу Жукову, втайне гордился тем, что немного был схож с ним лицом, крепко сбитой невысокой фигурой и, как ему казалось, некоторыми чертами характера. В отношении подчиненных Баданов был внимателен и немелочен, не требователен и в нужных случаях непреклонен. А подчиненные, если командир того стоит, более всего почитают для себя важным по возможности ни в чем ему не уступать и по крайней мере на него походить.

Представление о качествах командира 24-го танкового корпуса и подобранного им личного командного состава очень помогает уяснить многое в беспрецедентном стремительном и сокрушительном глубоком танковом рейде этого соединения и в особенности в значении его успеха для плана «Сатурн» и сталинградской победы Красной Армии. Как штык, нацеленный в междуреберье дивизий Гота, запруженных упорной нашей обороной на подступах к реке Мышкове, корпус Баданова стремительно рассекал степь, опускаясь по меридиану-хорде Большой излучины Дона на юг. Двигались длинными ночными перекатами, перемежаемыми частыми соударениями с итальянскими, румынскими и немецкими силами, которых раскидывали, дробили, уничтожали. Захватывали базы и склады, разнообразные трофеи. Днем выкраивали скудные часы отдыха под крутоярами балок и оврагов, в глубоких лощинах, освобожденных станицах и хуторах. Баданов расчленил корпус на два эшелона. Каждый имел свой маршрут к цели. Походные порядки сопровождали в голове и с флангов сильные танковые отряды охранения. Входя в прорыв Чирского фронта, танковые части оторвались от мотострелковых. И только танки первого эшелона несли на себе десанты автоматчиков. Вместе с ними на броне находились офицеры оперативной группы штаба корпуса, с небольшим опережением прокладывавшие маршруты движения эшелона, непрерывно уточняя их по разведданным и сведениям, полученным от местных жителей. Каждый танк стремительно прошел не триста, как показывает карта, а фактически гораздо больше километров по глубоким тылам беспощадного, изощренного в войне врага.

Массы танков, разделенные на группы разного назначения, сопровождаемые полковой артиллерией и эрэсами, двигаясь глухой ночью, несмотря на строжайший запрет пользоваться фарами, искусно маневрировали и, перестраиваясь в боевые порядки, внезапно заходили на фланги и в тыл встречных частей противника. После их разгрома снова, как единый организм, быстро восстанавливая порядок движения, устремлялись вперед. Ложившаяся под гусеницы степь, испещренная множеством не нанесенных на карты и полузасыпанных снегом дезориентирующих военных дорог, пересекалась глубокими балками с крутыми, обрывистыми берегами. В ночной тьме, когда и на вытянутую руку ничего не было видно, они более, чем самые совершенные противотанковые рвы, были опасны для танкистов. И многочисленные степные речки, лед которых не всегда держал танки, особенно средние и тяжелые, могли стать для них ловушками.

Гоняя снега, наметала метровые валы на пути машин, бесилась, кружила секущими смерчами, плакала и выла зверем вьюга. Пронизывала до костей, леденила, припаивала ладони к броневому листу или кромке крышки люка жестокая стужа. А люки танков всегда были открыты. Снег, налипая на стекла приборов наблюдения и прицелов, выгонял командиров на броню, и по боевой тревоге они должны были мгновенно скрываться в машинах. Но и тогда закрыть люки было нельзя, хотя снег покрывал леденящей влагой лица и руки. Когда наконец начинала неприметно редеть вокруг непроглядная темень и проступать впереди расплывчатая масса ближайшего танка, все ждали, что лязг гусениц и низкий гул двигателей вот-вот перекроет надсадное прерывистое гудение самолетов. И прежде чем над танками безбрежно распахивалось строгое в своей блеклой, выцветшей голубизне, раскаленное морозом небо, «юнкерсы», «хейнкели», «мессершмитты» наваливались на танковые колонны. Засыпали бесчисленными фугасками, пронзали ультрамарин неохотно раздвигавшейся вширь снежной чаши алым накалом пушечно-пулеметных трасс. Как уследить, куда летят бомбы?

Даже застигнутые на краткой дневной стоянке танки мгновенно приходили в движение, перестраивались в линию и командиры, в дыму и копоти следя из люков за летящими фугасками, бросали свои машины вперед и в стороны, оставляя за ними перемешанную со снегом, истерзанную взрывами серо-черную землю. Осколки, снаряды, пули оглушающе градно долбили броню, наполняли машины удушливым чадом окалины, но прямых попаданий и потерь почти не было, хотя самолеты исчезали только в плотных вечерних сумерках. Жестокие условия рейда требовали от людей предельной отдачи всех физических и духовных сил, но ничто: ни нечеловеческое напряжение, ни голодная норма отдыха, ни бессонница, ни стужа, ни недостаток пищи, в особенности горячей, – не изматывали танкистов так, как ненавистные гитлеровские летчики. Каждому бадановцу страстно хотелось приблизить желанный миг мести. За все, за все!

Прекрасны люди, очищенные страданиями от коросты бытия. Местные жители готовы были сделать все для своих освободителей. На многие километры расчищали дороги от снега и уничтожали следы гусениц. Делились последним. Старики, женщины, даже дети. Особо надо сказать об освобожденных из плена бойцах и командирах Красной Армии. Много среди них было без вины виноватых, а ведь не было тогда на войне вины тяжелей и участи страшней, чем оказаться в плену, без вести пропавшим. Генерал Баданов знал, что ничто не обязывает так, как доверие, и, понимая их участь, он приказал назначать бывших военнопленных в конвои. По настойчивой просьбе самые выносливые из них выполняли редевший десант на танках. Ярость их в бою потрясала опытных, видавших виды командиров.

* * *

Остались позади Маньково-Калитвинская, Алексеево-Лозовское, Дегтев, Большинка, Ильинка, Скосырская. Корпус вошел в оперативные тылы противника. И вот уже передовые его части на участке железной дороги Кантемировка – Чертково – Миллерово. На путях десятки эшелонов с датскими, французскими, голландскими консервами, другим продовольствием, снаряжением, медикаментами, боеприпасами для окруженной армии Паулюса. Баданов поворачивает головной эшелон на юго-восток. Основные базы и аэродромы 4-го воздушного флота близко. Совсем близко. Измотанным, истощенным экипажам был совершенно необходим отдых. Генерал дал им часовую передышку. И перед рассветом 24-го декабря его танки уже расстреливали, жгли, давили ненавистные самолеты.

…Курт Штрайт очнулся от удара об пол спального помещения казармы пилотов в Тацинской. Сев, он обалдело оглянулся на пустые оконные проемы, вспыхивающие слепящими магниевыми прямоугольниками на угольной стене. Стужа пробирала до костного мозга, грохот наглухо заклинил уши. Похожие на зарницы сполохи выхватывали из черноты мечущиеся в тесных проходах между кроватями тела, исковерканные ужасом лица, мелькавшие кулаки. Узкий дверной проем озверело штурмовали, сшибая друг друга, спотыкаясь о лежащих на полу, падая и вскакивая вновь.

«Что стряслось? Налет?.. Но база надежно защищена! Что?..»

Штрайт надрывно заорал и захлебнулся в хрипе от штукатурной пыли, получив от напряжения удар тупой боли в голову. Он не услышал своего голоса в шквальном реве пушечных залпов, треске пулеметных очередей, перекрываемых упругими взрывами. Мельком подумав, что это, верно, рвутся боеприпасы или самолеты на взлетном поле, а может быть, все происходящее всего лишь сон, перешедший в какой-то кошмар, он сгреб подвернувшуюся под руку шинель и метнулся к окну. Оно показалось бесконечно далеко. Выбиваясь из сил и почти не двигаясь, он скорее чувствовал, чем слышал, хруст стекла под ногами. Ухватившись наконец за подоконник, Штрайт перевалился через него и, сшибленный кем-то сзади, тяжело упал в снег. Рядом барахтался человек в пижаме. Штрайту повезло: накануне он допоздна играл в карты, много пил и, добравшись до кровати, повалился на нее в сапогах, едва стянув с себя китель. Шерстяной трикотаж на теле, шинель теперь, в мороз, подавали надежду. Тотчас в помещениях второго этажа, откуда они только что вывалились, разорвалось сразу несколько снарядов, крыша казармы поднялась горбом, выбросила смерч пламени и рухнула. Штрайт тяжело поднялся и, спотыкаясь и прихрамывая, побежал прочь, пытаясь попасть в рукава шинели. Наконец ему это удалось, и он натянул тесную шинель на свое долговязое тело. Кое-что прояснилось. На базу напали вражеские танки! Возмездие за Сталинград?!

Занимался неуверенный поздний рассвет жуткого дня [22]22
  Гибель под Сталинградом целой воздушной армии Курт Штрайт в десятую годовщину документально опишет в газете «Die deutsche Soldaten Zeitung» (ФРГ).


[Закрыть], сделавшего двадцатитрехлетнего Штрайта седым. Под клокочущим траурным багрянцем пылавших хранилищ горючего, ревущим набатным колоколом небом в каком-то нереальном, пульсирующем мутно-розовом свете, в искристой паутине пулеметных трасс трепетно бились светлые силуэты людей. «Выскочили в белье!» – мелькнуло у Штрайта. Он растянулся на льдистом, вытоптанном снегу, яростно отталкиваясь ногами, пополз, набирая жгучую крупу в рукава, за воротник, загребая ее онемевшими, непослушными пальцами. Наконец, собрав волю, он вскочил и, согнувшись, ринулся к границе взлетного поля, где, казалось, не было тяжких силуэтов, будто врезанных в багровевший задник горящих и рвущихся самолетов и боеприпасов. Силуэты эти, слишком знакомые, такие нестрашные с высоты, здесь, в блеске пожарища, жутко обнажили свои грозные контуры. Танки удалялись, и Штрайт постепенно замедлил бег.

– Русские! Откуда взялись здесь русские? – хрипя и задыхаясь, выдавил он, распрямляя ноющие колени.

– Русский десант захватил аэродром, герр майор! – гаркнул кто-то рядом.

Стучавший зубами Штрайт от неожиданности мгновенно взмок. Сбоку мелькало белое блюдце лица с темными провалами глазниц под блестящими шнурами надвинутой на уши офицерской фуражки. Несвязная речь, отвисающая челюсть.

«Ух! Чтоб тебя! Герр майор? – метнул взгляд на свои погоны Штрайт. – Мой бог! Чужая шинель…»

– Кто вы?

– Лейтенант аэродромной охраны, герр майор! Офицер связи! Наших батарей больше нет… Шквал огня! Реактивные снаряды!

– Реактивные? Какой же тогда к черту десант! Помогите найти хоть один неповрежденный самолет, лейтенант! Да пошевеливайтесь вы!

– Есть, герр майор! Был приказ генерала Фибиха стартовать на Новочеркасск… Обмотайте голову вот моим шарфом! У вас белые уши!

«Надо ж, приказ!.. Стартовать!.. Стартовать!.. Стартовать!» – отдавалось в мозгу Штрайта усиливающейся тупой болью.

Он перешагивал и перепрыгивал через разбросанные кругом карнавально искрившиеся, истерзанные, рваные и жеваные листы обшивки фюзеляжей самолетов, хвостовая часть которых была раздавлена танками. Концы арматуры каркасов, причудливо изогнутые, скрученные, торчали ерником из обрубленных «юнкерсов», «хейнкелей», «фокке-вульфов» – грозной гордости люфтваффе. Все выше громоздились обломки исковерканных, сплющенных, продавленных стабилизаторов и плоскостей хвостового оперения. Траки танков повсюду оставили печать уральской стали. Самолеты, накренившись на крыло, навалившись один на другой и осев, беспомощно задрали кверху отсвечивающее жаром остекление пилотских кабин. Зрелище было непереносимым. Как на гигантском кладбище, цепляясь, пестрели черные кресты в красных угольниках. Мокрое белье прилипало к телу, усиливающийся ветер пронизывал насквозь, у Штрайта начинался озноб, ноги стали ватными, непослушными. Споткнувшись несколько раз, он повалился на обломки самолета, не находя сил подняться. Глаза застлали слезы отчаяния. К горлу подкатил тошнотный ком.

– Герр майор! – раздалось над ним. – Да встаньте же вы! – силился его поднять спутник. – Взгляните, Ю-52! Он идет на взлет!

Штрайт вскочил. Тяжелый транспортный самолет, мельтеша винтами и как бы сморщив от напряжения гофрированное тело, разворачиваясь, рулил неподалеку. В общем хаосе звуков, грохоте взрывов, вое и реве пламени надрывный звон его моторов не выделялся. Болталась не запертая изнутри дверь, и, сделав отчаянный рывок, задыхаясь, Штрайт ухватился за ее ручку, пытаясь дотянуться другой рукой до порога. Но тут же сильный удар подошвой сапога в плечо отбросил его назад, Дверь захлопнулась. С трудом сохранив равновесие, Штрайт в бешенстве поднял кулаки и с проклятиями рванулся вперед, но кто-то крепко обхватил его

сзади.

– Какого дьявола! – яростно обернулся он. – Отто?..

Среди нескольких трясущихся людей в комбинезонах Штрайт узнавал и не узнавал такого же, как и он сам, командира эскадрильи своего истребительного авиаполка, вчерашнего партнера в покер. Перекошенное, посиневшее лицо, лихорадочно блестящие глаза, искусанные губы.

– Юн-н-керс пер-репол-нен! Нас выб-бросили! М-мо-ожет не вз-ле-теть! – заикаясь и брызгая слюной в лицо, надрывно орал коренастый и широкоплечий Отто, все туже опоясывая Штрайта клешнями рук.

– Выбросили?! – рвался Штрайт. – Еще бы, вы «механики»! Э-эх! «Парни Геринга!» Вырядились на свою шею!.. Смотри! Он взлетает, взлетает…

– Ты вот май-ором вырядился, но тебя – тоже!..

Набирая скорость и быстро удаляясь, Ю-52 вот-вот должен был оторваться от земли. По лицам ударил шлейф снежной крупы, протянувшейся за самолетом. Пилот, сосредоточившись на взлете, явно не замечал танк, на предельной скорости идущий ему наперерез. Штрайт невольно зажмурился, но больно ударивший в уши воздух заставил его тут же широко раскрыть глаза. Там, где сошлись машины, опоясанный дымным валом, катящимся вширь, метнулся ввысь веретенообразный вихрь огня. Дым накрыл их, оглушенных, вцепившихся друг в друга, содрогающихся в надрывном кашле, и все на мгновение исчезло. Но, сдернутый порывами ветра, смог быстро редел. И в свете занимающегося дня вокруг развернулась ширь взлетного поля. По нему, подпрыгивая, виляя и накреняясь, объезжая обломки и сгоревшие танки, неслась тупорылая грузовая машина. Вдалеке показались еще две, и с другой стороны поля, ближе, в блеске спадавшего пламени все увидели сверкание траков и глянцевые грани танковых башен. Махая руками и распяливая рты в неслышных воплях, Штрайт и остальные бросились навстречу грузовику, но было поздно. Он, опасно накренившись, близко рявкнул мотором и, обдав соляровой вонью, круто повернул прочь. Судя по ударам воздуха, снаряды прошли вплотную над их головами, разрывы опередили вилявший грузовик, но все, не глядя в его сторону, уже как спринтеры неслись навстречу другой машине. Даже в окружающем гуле и реве визг тормозов резанул по нервам Штрайта. Он ухватился за высокий борт последним, когда замедлившая было ход машина уже снова набирала скорость, и сорвался, плашмя ударившись оземь. Шатаясь, он попытался подняться, упал на колени и в отчаянии оглянулся. Пулеметные трассы уперлись в борт удалявшейся машины. Ему показалось, что в кузове никого нет. Видно, летчики все повалились на дно и потому их не видно, решил он. Над приближавшимися танками, хищно поджимая шасси, уходил ввысь Ю-88. И тут Штрайта как окунули в прорубь. С другой стороны, под углом к курсу «юнкерса», поднимался «хейнкель»!.. Опытный глаз сразу определил неизбежность столкновения. Самолеты стремительно сближались. Показалось, что низко над горизонтом вспыхнуло солнце. Обильные брызги его лучей ударили в глаза. Белый огненный шар выбросил кровавые облака. Клубясь, они достигли земли, поглотив танки. В воздухе кружились и, неохотно подчиняясь всесильному земному тяготенью, падали крупные обломки самолетов. Мгновение он смотрел на это чудовищное зрелище, но тут же, опережая мысль, вскочил и бросился напрямик прочь. Штрайт уже понимал, куда он бежит. Склады! Склад набит комбинезонами! Зарыться в них, зарыться! Перетерпеть весь этот апокалипсис, или страшный, кошмарный сон, а потом будь что будет!..

* * *

На аэродромах и железнодорожных платформах корпус Баданова, уже генерал-лейтенанта [23]23
  Награжден первым орденом Суворова II степени.


[Закрыть], преобразованный во 2-й гвардейский Тацинский, в общей сложности уничтожит 341 самолет, множество всевозможной техники, авиационных двигателей, других запасных частей самолетов, захватит неисчислимые трофеи. В небе над огромным районом Сталинградской битвы внезапно почти исчезнут боевые самолеты с черными крестами и Свастикой на стабилизаторах. Генерал Фибих, ответственный за Воздушное снабжение «котла», попытается возобновить его с ближайшей базы в Сальске, но оттуда истребители, за дальностью расстояния, не смогут сопровождать транспортные самолеты, и снабжение фактически прекратится. Дальнейшие события на внешнем кольце станут развиваться лавинообразно, как цепной процесс.

Сразу за депешей Гитлеру: «…Аэродромы Морозовская и Тацинская подверглись жесточайшему разгрому, в результате которого материальная часть и горючее уничтожены, а личный состав наполовину перебит, другая же половина разбежалась неизвестно куда. Обеспечить окруженную армию Паулюса больше нечем…» Манштейн прикажет скрытно отвести с рубежа Мышковы все части корпуса Кирхнера. Действовать придется в условиях цейтнота. Прежде всего из-под Громославки в Тацинскую будут экстренно переброшены танки Гюнерсдорфа для усиления 48-го танкового корпуса, получившего приказ оставить район Тормосина и уничтожить корпус Баданова. За Гюнерсдорфом туда же последуют остальные части 6-й дивизии Рауса. Командование Сталинградским фронтом не вдруг найдет объяснение неожиданному факту отхода частей противника от рубежа Мышковы. Донесение в Ставку Верховного Главнокомандующего: «…Противник с рубежа Громославка – Ивановка в ночь с 23 на 24 декабря начал отход на Котельниково, по-видимому, для занятия обороны по реке Акери…» – будет получено только 27 декабря, когда арьергард 57-го танкового корпуса Кирхнера на реке Аксай-Есауловский еще ожесточенно сопротивлялся натиску танкистов генерала П. А. Ротмистрова, артиллеристов и пехотинцев 2-й гвардейской армии. Выход армий Юго-Западного фронта на рубеж Северского Донца, на Ворошиловградское и Ростовское направления не оставил Манштейну никаких надежд относительно участи Сталинградского «котла». Он, по меткому выражению одного из творцов победного финала Сталинградской битвы, генерал-лейтенанта Р. Я. Малиновского, стал не более чем лагерем вооруженных военнопленных. Командованию вермахта оставалось только организовать отступление группы армий «А» с Северного Кавказа и «Б» – из Большой излучины Дона. Оно смогло стабилизировать фронт лишь под Ростовом на рубеже реки Миус.