Текст книги "Конец "Зимней грозы""

Автор книги: Георгий Ключарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Рация молчала, и он решился.

– Взвод, слушай мою команду! Строй-линия, с места залпом по моей команде… – с расстановкой чеканил лейтенант, с наслаждением прильнув окостеневшим лицом к теплой резине наглазника и нащупывая ногой педаль спуска. В светлом пятне прицела, перечеркнутом перекрестьем нитей, задвигался, сползая то вправо, то влево большой черный крест в красных угольниках. Под ним мелькала траками гусеница, швыряющая назад вверх похожие на сгустки крови шмотки снега. Курков целился как в бегущего зверя, с опережением, весь собравшись в стремлении не наспешить.

– Огонь! – выдохнул он.

За перекрестьем рассыпалась на куски и мгновенно провалилась будто запятнанная кровью броня. Он быстро вращал маховики, тянул механика-водителя за воротник, толкал носком сапога то справа, то слева в спину. Танк пятился, виляя из стороны в сторону. Кружок прицела выхватил башню, вращающуюся в клубах дыма. Ствол пушки быстро укорачивался, сверля черной сердцевиной дульного тормоза. Упреждая немца, лейтенант загнал в казенник снаряд и нажал спуск. И тут вдруг грохот в наушниках прорезал знакомый мягкий голос:

– «Ноль пятый», «Ноль пятый»! Молодец уже, аслановец! Отвлекай дальше к балке, выхожу немцам во фланг… Всем, всем! Боевой порядок – линия! Атакуем вдоль дороги! Огонь! – командовал Асланов.

* * *

Полковник Бурдов, досадуя, что у стереотрубы нет так далеко вправо сектора обзора, подошвой сапога с силой толкнул дверь мазанки и, схватив с вешалки папаху, нырнул в клубившийся с мороза пар. За ним, хватая ушанки, выскочили все, кто находился на КП. Над притихшей степью, как сначала показалось, совсем неподалеку метались пушечные залпы, перемежаемые тугими ударами взрывов, раскатисто отдававшимися где-то в стороне, летела отрывистая пулеметная долбежка. Далеко к северу, клубясь, вихрились и растекались вширь багрово-черные дымы, пронизанные блицами вспышек.

– Напоролись-таки! Но откуда у Асланова огнеметные танки? – обронил Кожбахтеев.

Внезапно померк искристый багрянец окоема и где-то высоко над ним, в зазвучавшем ультрамарином куполе, занялось пожаром одинокое облачко. Потянуло пробирающим до костей ветерком. Штабисты подпрыгивали, хлопали руками по бедрам. Степь быстро затягивалась серовато-белесой дымкой, из которой росли, изгибаясь по ветру как зловещие, неземные деревья, частые дымные смерчи. Гул канонады отдалялся. Докатилось несколько пушечных выстрелов, и все стихло.

– Ишь ты, «огнеметные»! Солнце зашло, и куда они девались? – опустил бинокль Бурдов, поворачиваясь к двери. – Скажешь тоже… Асланов и без огнеметов на немцев панику наводит. Только на сей раз они ему вроде бы дорого достались. Стой! Хватай шинели и пулей в щели! Летят!

* * *

От удара в надбровье и нос из глаз Кочергина посыпались слезы, но он поспешно прилип к резине наглазника и с обжегшей радостью увидел нервозные рывки машин вокруг горевшего бронетранспортера. Мерное движение колонны сломалось, образовался затор, и в ярком кружке прицела вдруг обозначились грузные, угловатые силуэты. Они, поворачиваясь, укорачивались, рыскали длинными стволами пушек, сверкавших пламенем выстрелов. Снаряды рвали воздух в стороне, и только случайный осколок, взвизгнув, обдал снегом.

– Шевелись, ребята! – не слыша щелчка затвора пушки, свирепо оглянулся Кочергин. – Без команды заряжай! Одними бронебойными.

Яростно растерев переносицу, он прильнул к наглазнику. Перекрестье ниточек пересекало самую гущу заторившихся машин, и, слыша щелчок затвора, Кочергин поспешно нажал спуск. Сорокапятка отрывисто тявкнула, дернулась, его голова отлетела назад, но, слыша новый щелчок затвора, он жадно вдавился лицом в наглазник: в дымном небе подслеповато гас и снова взрывно вспыхивал кратером пожара зрачок yxодящего солнца, зажигая багрянцем смоляные космы дыма, тянущиеся ввысь от Верхне-Кумского. Зло крутнув маховик, Кочергин вдруг увидел в перекрестье кругляк командирской башенки, лежащей как огромная банка от гуталина на башне ближнего танка. Он спускался в балку. Стараясь удержать кругляк в центре перекрестья, Кочергин нажал спуск: куда ушел трассер, он не уловил, но танк быстро разрастался в прицеле. В глаза вдруг блеснуло, и одновременно справа трескуче ударил взрыв; за бровкой в желтом тротильном облаке вверх полетели комья и земляное крошево. В прицел Кочергин хорошо видел, как, лавируя, танк приближался. Он задирал ствол пушки и поводил из стороны в сторону дульным тормозом. Дождавшись щелчка затвора, Кочергин снова нажал спуск и снова промазал. Нервничая, он резко крутил маховички наводки, отчего цель, дергаясь, все время исчезала из кружка прицела, и вдруг левее он заметил другой танк, спускавшийся в балку.

Тяжкий грохот и лязг перекрыли все другие звуки, сковав чувства и мечущиеся мысли Кочергина, вдруг ощутившего частую и мелкую дрожь земли под коленями; щелчок затвора вызывал у него почти рефлекторное нажатие спуска, сорокапятка отвечала коротким ударом выстрела; вдруг в прицеле ослепительно сверкнула молния, за щитом оглушительно грохнуло, и слух резанул скрежещущий визг осколков; дробно зазвенел и барабанно загудел щит; жарким, угарным смрадом перехватило дыхание, свет померк, земля сыпалась за воротник, скрипела на зубах. Ощущая щелчки затвора, Кочергин нажимал и нажимал спуск. Сорокапятка тявкала часто, зло, отрывисто. Видя сквозь перекрестье, прямо в глаза в упор, белое сверкание пулеметного пламени, он невольно втянул голову в плечи от пронзительного визга рикошетирующих пуль и дробного гудения щита, когда, мгновенно толкнув колени, замерла трепетная земля и уже где-то дальше послышался нарастающий грохот и лязг. Ближайший танк застыл, уронив ствол на угловатую грудь. Перебегая, из-под башни вырывались мелкие синевато-желтые язычки. Лязгнув, отскочили половинки круглой крышки люка командирской башенки, и из него вынырнула черная голова. Щелкнул затвор, и Кочергин нажал спуск; из башни с шипящим ревом ударил столб пламени, в утробе танка громко икотно бухнуло, и он, дернувшись, окутался вязким, как деготь, дымом. Неистовый азарт и ярость скрутили Кочергина, кровь ударила в лицо, прикосновение наглазника вызывало острую боль, но, не замечая ее, он, закусив пересохшие, растрескавшиеся губы, крутил и крутил маховики, ловя в перекрестье второй танк, когда где-то далеко услышал больно отозвавшийся в ушах крик Зенкевича:

– Помначштаба! Бронебойный один! Остались только осколочные!

Щелкнул затвор. Зенкевич оказывается кричал ему в ухо. Из дымного клокотанья вырвалась угловатая башня, как гигантский маятник, вертикально, перед ней качалась разинутая пасть дульного тормоза, рвалось в белом кипении пламя пулеметов, сверкание траков сливалось в две зеркально блестящие полосы, прогибаясь, трещала, судорожно вздрагивала и гудела земля.

– В танк! Оба в танк, так вашу! Он вылезает наверх! – надрывался Кочергин, чувствуя, как на шее веревками вздулись вены. – Бейте в упор! Иначе он вас! – И нажал спуск.

Пушка, подскочив, сбила его с коленей, в нос ударила вонючая пороховая гарь, у самых глаз, шипя в снегу, парила гильза. Совсем над ним громоподобно ревел танк, а Кочергин, скользя руками в снегу, пытался и не мог дотянуться до противотанковой гранаты. Горячий пот ядовито ел глаза, заливал тело. Он остервенело рванул ворот, грудь обдал морозный воздух и, наконец дотянувшись до гранаты, судорожно сжал скользкую рукоятку. Каждая деталь как шип впивалась в мозг, в него также пронзительно и неизгладимо впечатывались, другие, все новые мельчайшие подробности и детали, и мысль, опережая впечатление, властно требовала немедленного действия. Самым непостижимым было одновременное чувство условности, какой-то нереальности происходившего, относительности его, Кочергина, связи с жизнью, которая была нерушима, незыблема, как само вечное бытие, отраженное в сознании. И хотя Кочергина слепило и жгло пламя, в грохоте катившееся на него, и гибель, очевидно, была неотвратима, сквозила нелепая мысль, что вот он с мучительным усилием наконец размежит слипшиеся веки и очнется в душной теплыни автобуса, чтобы просто перевернуться на другой бок. И действительно, как в кошмарном сне, его тело приковала земля, и, неуправляемое, оно было размыто-рыхлым. Тогда во всей испепеляющей ярости отчаяния он сделал последнее нечеловеческое усилие над собой, дернул планку и, распрямляя сжатое в комок тело, в мучительно бесконечном рывке, толкнул вперед тяжелую гранату, целясь в стремительное сверкание траков; жесткий колючий снег обжег щеки и лоб, забил глаза и тут же, прямо у головы, как обух по темени, грохнул взрыв, оборвав все. Уверенный, что оторвал планку, Кочергин не знал, что это ему только показалось. Брошенная граната не взорвалась, и громада Т-4, повиснув над сорокапяткой, обрушилась на нее. В этот миг командир немецкого танка вдруг увидел в упор, прямо перед собой обгоревший, черный и мертвый русский танк с высоко задранной пушкой. Это было последнее, что он видел. Брошенное в адский пламень, его тело мгновенно распалось на мириады атомов первозданной материи…

Сквозь колокольный звон и гул в гигантской, тяжело набухшей голове, усиливаясь, пробивался вой гудевшего пламени. Он смазал вспыхивающие звуки отдаленного боя, затихавшие в нависшей над стылой степью ночной тени. Нестерпимо палило и жгло пламя, и, полубессознательно отползая в лужах растаявшего снега, Кочергин видел, как высоко кружились и рассеивались в померкшем воздухе багрово-черные хлопья. Остро пахло горелой краской, резиной, маслом. И он с наслаждением, жадно вдыхал этот запах…

* * *

Ординарец Диасамидзе свалил землю со сколоченного из досок стола и не без плохо скрываемой гордости поставил на него припасенную банку тушенки, положив сверху осьмушку черствого ржаного хлеба. Быков вытащил из-за голенища сапога ложку и протер ее пальцами, но, посмотрев на Судоргина и Диасамидзе, первым ковырнуть мерзлое мясо не решился. У Диасамидзе из-за неразумного, как он считал, упорства медиков, настаивавших на его эвакуации, и последовавшей в результате перепалки, горела и кружилась голова, и он, пристраивая на стол забинтованную руку, медлил, с неприязнью смотря на еду. В этот момент, отвернув плащ-палатку, шторившую входной проем, в КП ступил представитель штаба корпуса, сопровождаемый автоматчиком. Манерно выгнув пальцы, офицер приложил руку к шапке и, рывком опустив вниз, по всей форме доложил, что товарища подполковника ожидает генерал и что к нему одновременно поедут командиры частей, наиболее отличившиеся в происходящих боях. «Виллисы»

ждут.

По всему облику, форме доклада, по особо торжественному тону чеканящего слова офицера, по многозначительному выражению его осунувшегося, бледного и вместе с тем чисто выбритого, решительного лица нетрудно было понять, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Диасамидзе отодвинул банку и медленно поднялся. Резкие пляшущие тени от скудного пламени коптящего фитиля, зажатого в сплющенной горловине снарядной гильзы, делали огромными его запавшие глаза и придавали иконописно-мученическое выражение заросшему черной щетиной, смуглому лицу с выпирающими скулами. Здоровой рукой он осторожно поправил шинель на правом плече и негромко приказал поспешно поднявшемуся Быкову остаться за командира полка. Потом, укрепляя ушанку на забинтованной голове, повернулся к замполиту, который тщательно выравнивал свою кубанку. Представитель корпуса, быстро переведя взгляд с кубанки на висевшую на перевязи руку Диасамидзе, добавил, что, если ранения не позволяют товарищу подполковнику следовать по вызову, в крайнем случае к генералу может быть командирован кто-то другой из командования полка. Превозмогая себя, Диасамидзе, пропустив вперед Судоргина, молча направился к выходу, сутулясь, стягивая потуже шинель.

^: – Ишь вызвездило, и ветер сник! – ни к кому не обращаясь, заметил хрустевший сзади снегом представитель штаба корпуса, видимо обескураженный безучастием подполковника. – Забирает морозец-то!

Его голос прозвучал неожиданно громко. Поселок казался вымершим. Ниоткуда не слышалось ни звука, ни шороха, только кое-где, потрескивая, догорали редкие костры пожаров. Подошли к пофыркивающим «виллисам». В первом, высвобождая место, быстро подвинулся, притронувшись рукой в перчатке к ушанке и глядя немигающими черными глазами на белевшие бинты Диасамидзе, маленький полноватый подполковник с усиками. Отметив про себя, что он, видно, кавказец, и не припоминая его, Диасамидзе, усаживаясь, кивнул.

Подошел еще «виллис», и колонна медленно тронулась в сторону восточной окраины. Впереди и сзади ехали автоматчики. Объезжая воронки и расползшиеся вокруг сожженных машин острова бугристой обугленной земли, «виллисы» двигались вверх по пологому склону, и вскоре впереди засветились стены мазанок поселка Заготскот. Машины быстро опустели, и командиры столпились у узкой двери, охраняемой автоматчиками. Перед Диасамидзе расступились. Он шагнул в жаркую духоту небольшой, ярко освещенной керосиновыми лампами комнаты, заполненной множеством людей, и оказался у стола с картами. За столом в центре стояли три генерала.

– Входите, входите, товарищи командиры! – нетерпеливо повысил голос плечистый генерал-лейтенант с седыми висками, стоявший в центре стола. – Заждались вас. Все командиры частей нам хорошо известны, оперативные сводки за истекший день представлены. Никаких рапортов.

Общее движение быстро стихло. В спертом воздухе остро чувствовались запахи разогревавшихся грязных шинелей, несвежего белья и госпиталя. Кругом белели бинты. Хмурые, сосредоточенные лица с резкими тенями на впалых, заросших щеках были обращены к генерал-лейтенанту, заместителю командующего фронтом Захарову, как догадался Диасамидзе, физически ощущавший напряженную тишину, наступившую в комнате.

– Мы пригласили вас, товарищи командиры, – ударил в уши высокий голос генерала, – всего на несколько минут по чрезвычайному поводу! Спасибо, нашлось для этого поблизости, вот у полковника Бурдова, подходящее помещение. На имя генерал-майора Вольского получена телеграмма Верховного Главнокомандующего! Прочтите, пожалуйста, текст, Василий Тимофеевич. А вы, товарищи командиры и политработники, запомните его или запишите!

Вольский ровным и внятным, с хрипотцой, голосом прочитал: Горжусь вашей упорной борьбой! Ни шагу назад! Отличившихся бойцов и командиров представить к правительственной награде. И. Сталин.

После секундной тишины раздался общий гул, шум, движение. Генерал-лейтенант поднял руку.

– Поздравляю вас от лица командования Сталинградским фронтом, товарищи командиры! В беспримерных даже в этой, не имевшей равных в истории нашей Родины, великой освободительной войне боях вы заслужили благодарность Верховного Главнокомандующего! Советский народ на многих фронтах героически ведет тяжелейшую борьбу с немецко-фашистскими захватчиками, борьбу не на жизнь, а на смерть. На многих фронтах! Поэтому я считаю излишним разъяснять вам исключительное значение поздравительной телеграммы товарища Сталина… Необходимо, чтобы ее текст сегодня же, сейчас же стал известен каждому бойцу, сержанту, командиру, политработнику! В каждой роте, батарее, во всех подразделениях частей, преграждающих фашистам подступы к Мышкове, побеждающих их в неравной борьбе, срывающих гитлеровский план деблокирования войск, окруженных в Сталинграде!..

В паузе послышалось чье-то тяжелое, с усилием, дыхание.

– И наши солдаты, заслужившие сегодня своей самоотверженной борьбой благодарность Верховного Главнокомандующего, завтра сотворят новые чудеса! Берите пример с лучших, товарищи! Каждый должен драться, как солдаты, движимые личным примером подполковника Диасамидзе, как танкисты мастера фланговых ударов подполковника Асланова! Выйдите вперед, герои! Вы, сыны солнечного Закавказья, заслужили восхищение ваших товарищей по оружию!

Смущенный Диасамидзе оказался у стола рядом с невысоким смуглым танкистом с узкой полоской усиков над верхней губой и негустыми темными волосами, зачесанными слева на пробор, на лысеющую голову. Шлем Асланов мял в руках. Оба, переглянувшись, вытянулись и отчеканили:

– Служим Советскому Союзу!

– Командиры частей! Составьте наградные листы для представления отличившихся к правительственным наградам. О вас, герои, – посмотрел на Асланова и Диасамидзе Захаров, – мы позаботимся сами!..

– Карапетян! – притрагиваясь перчаткой к ушанке, дружески улыбаясь, представился у выхода давешний подполковник с красными петлицами. – Согрел нас генерал! – усаживался он в «виллис» рядом с Диасамидзе. – Несдобровать теперь немцам!

– И палковнику Бурдову спасибо, тоже сагрел! – устало ответил тот, наслаждаясь приятным теплом, разлившимся по телу. – Нада и мне что-то саабразит на своем капэ. Вроде его печка…

Когда стемнело, Кочергин, Зенкевич и Лубенок какими-то сверхчеловеческими усилиями натянули гусеницу и погнали «восьмую» в поселок. Скоро они были в Верхне-Кумском…

Пристроив ноги на теплом радиаторе, Кочергин прислонился к башне танка и, откинув голову, всматривался в мерцающую бесконечность. Он не впервые пытался и не мог постичь, что звездный мир был и будет таким всегда. Может быть, для них самих когда-нибудь станут незначительными и малопонятными тревоги и заботы, гнетущие сейчас своей непомерной тяжестью. Их сменят новые сиюминутные тревоги, которые в каждом человеке подчас заслоняют все пережитое. А это прекрасное, блистающее звездным салютом небо? Оно все так же будет чаровать людей своей безразличной красотой? Мама… Она, может быть, не спит… Но, конечно, не видит это небо сквозь плотно зашторенные окна. Что она думает о нас, детях, чем занята? Верно, мастерит непослушными замерзшими руками миниатюры на сюжеты русских сказок? Долго смотрит на свою работу отсутствующими, повлажневшими глазами. Они у нее всегда задумчивые, грустные и… покорные, кольнуло его. Все, даже талант художницы, презрела в себе ради детей, нет, ради семьи, а вернее – мужа. Может, истинная, самая большая любовь именно в самоотвержении? Разве мама не пример этому? Говорят: не ревнует – не любит! А ведь ревнивцы просто принимают за любовь свой эгоизм. Они, себялюбцы, не способны любить самоотверженно: «Любить себя – роман на всю жизнь!..» Оскар Уайльд. Мама всегда помышляла только о счастье отца. Поймет ли он это когда-нибудь?

Кочергин поцеловал мать в последний раз, уезжая на Сталинградский фронт. Потом не послал ей ни единого письма: задолго до начала окружения Сталинграда переписку запретили. Корпус более двух месяцев не посылал и не получал солдатских треугольников. Все чувства к близким носили в себе. Урывками мысленно беседовали с ними, согревались дорогими образами.

…Кочергин вдруг очнулся от дум. Скоро навстречу светлой полоске, которая забрезжит где-то там, за цепью озер, обозначающих древнее русло Волги, откуда начал свой первый боевой путь их корпус, ставший теперь гвардейским, из глубины уходящей ночи возникнет назойливый; ритмично вибрирующий гуд. Нарастай, он заполнит небосвод, перейдет в вой, затем в грохот. Снова встанет дыбом земля. Со стороны Аксая, огибая балки и поблескивая гусеницами, на оборонительные позиции поползут десятки приземистых серо-желтых машин. Начиненные смертью, они станут расточать ее бесчисленными огненными трассами, и в оглушительном хаосе звуков потонут слабые голоса людей. Эти голоса живых и уже мертвых людей звучали в ушах Кочергина, жили своей самостоятельной жизнью, раздавались в затопившей землю тьме <…>

– Во-о-о-оздух! – Эта команда вмиг пробудила Кочергина от дремы. В начинающем светлеть небе показались черные черточки самолетов. Перебегая от одного окопа к другому, обессилевший Кочергин добрался наконец до своего броневичка. Шелунцова поблизости не было: все забились в окопы и щели. Только в одном месте он приметил уходящую в небо трассу. У кого-то чудом уцелела установка спаренных крупнокалиберных пулеметов. Не обращая на них внимания, «юнкерсы» уже пикировали, методично сбрасывая бомбы. Выждав момент, Кочергин забрался в бронемашину и рванул вниз ручку «Дегтярева». Но пулемет не был приспособлен для зенитной стрельбы. Злобно его обругав, лейтенант перевалился через борт башни и, вскочив, столкнулся с Шелунцовым.

– Гаврилыч! Машину за стену! – занял он свое место.

Со стороны высоты 137,2 сумрак утра растрескался звездными вспышками выстрелов немецких пушек. Впереди слитно грохнули разрывы. Прикрытый стеной броневичок накренился, перевалил через обломки и боком съехал вниз. Затем, провалив дощатый пол, выпрямился и прочно встал.

– Порядок! Пулемет выше кирпича, – крикнул вниз лейтенант.

Привлеченный грохотом слева, он вдруг увидел вдали грузные бруски машин. В дымном мареве мелькали слабые игольчатые язычки неслышных выстрелов. Пылали первые костры машин, и низкое небо отвечало вздрагивающим жаром.

«Бронебойщики в упор бьют, окопы танки накрыли!» – механически отметило сознание.

Тяжкий удар качнул броневик. Все застлало пылью и грязным удушливым дымом. Башенка не поворачивалась.

«Как в капкане! Машину не вывести… Еще снаряд и…» – Кочергин сполз вниз, вытолкал Шелунцова через его дверцу и сам вывалился на разбитый пол. Тотчас броневичок полыхнул ввысь гудящим рыжим пламенем. Пригнувшись, оба бросились прочь…

* * *

На восьмой день ожесточенных, яростных боев на рассвете танковый немецкий таран как будто пробил юго-западную оборону Сталинградского фронта. Дело решили обрушившиеся на оборонительные рубежи Верхне-Кумского свежие 17-я танковая дивизия, моторизованная 16-я и дивизия СС «Викинг», поддержанные мощными ударами 4-го воздушного флота. Части корпуса Кирхнера, прорвавшись к Мышкове, с ходу захватили мосты и создали плацдармы на правом, северном берегу реки. Генерал-фельдмаршал Манштейн получил наконец это долгожданное сообщение с главного участка Сталинградского сражения. Но только вечером того памятного дня – 19 декабря, в 18.00 – он подписал давно заготовленный приказ по группе армий «Дон» о переходе операции «Зимняя гроза» в операцию «Удар грома»[13]13
  Кодовые названия операций деблокирующего наступления на Сталинград и встречного прорыва ударной группы из «котла» на соединение с танковым тараном 4-й армии генерала Гота.


[Закрыть]… Потом о нем напишут, что то был сценарий его последнего грандиозного спектакля в Сталинградской битве, уже бесповоротно проигранной… Но это будет потом…

А пока, как только стало известно, что сброшены наконец русские солдаты с рубежей, обозначенных на оперативной карте тощим пунктиром по высоткам со странным названием Ергени, в междуречье Аксая-Есауловского и Мышковы, близко и давно знавшие Манштейна генералы и офицеры из его окружения, которое он не любил обновлять, облегченно вздохнули. Неизменно предупредительно-вежливый и невозмутимый внешне, почти флегматичный, генерал-фельдмаршал в последние недели стал нетерпимым даже к мелочным просчетам подчиненных. Объясняли это его разногласием с фюрером. Теперь все обменивались улыбками. По-видимому, Паулюсу с его 6-й армией все-таки придется отойти с берега Волги за Дон. Временно, конечно, хотя именно против этого категорически возражал фюрер. Но 6-я армия спасена! И это решает все, это главное!

* * *

На рассвете 19 декабря – этого самого длинного для защитников Верхне-Кумского дня командир отдельного саперного батальона корпуса, капитан, которого Козелков ласково назвал «наш грузин», и лейтенант Кочергин залегли у высоты 99,8. На север, к Шаблинскому на Мышкову, уходила широкая балка. Их задачей было предупредить о приближении вражеских колонн, охватывающих поселок. Место выбрали в верховье балки, поблизости от разбомбленного наблюдательного пункта штаба корпуса. Оказалось, что оба командира – архитекторы, к тому же тезки… Это их неожиданно развеселило и как-то сразу сблизило. Они вдруг предались мирным воспоминаниям. Но вскоре разросся и стал громоподобным тяжкий рокот, как во время внезапно нагрянувшей грозы. Подвижный грузин быстро взобрался на обломки бревен наката, приложил бинокль к глазам, махнул рукой и громко закричал:

– Эй, танкист! Давай сюда! Есть для тебя работенка!

Кочергин поднялся следом. С юго-запада стлался сизый туман выхлопов бесчисленных танков, штурмовых орудий, бронетранспортеров… Дальше, у горизонта, стеной вставали дымные смерчи Верхне-Кумского…

– Да сколько же их прет на нас, черт возьми? Вот прорва!.. – мелькнуло у него. – Как на параде, ублюдки, едут! И что это у них там за танки, Гоги? К балке уже приближаются, видишь? Ну и здоровы! На тэ-че-тыре непохожи… Может, замаскировали их? Для устрашения?

Ряды боевых машин, лишенные в поле бинокля пространственной глубины, надвинулись вплотную, перемещаясь вертикально, как гряды штормовых волн на плоскости гигантского киноэкрана. Они заслоняли и снова открывали друг друга. Кочергин ловил в массе машин невиданные дотоле танки. Те, показав круглые крышки люков квадратных башен, уже спускались в балку, неотвратимо приближаясь.

– Нет, кацо… – прижав до боли бинокль к глазницам, с расстановкой заговорил капитан. – Это что-то новое… Корпус другой! А пушка-то, пушка! Ступенчатая, вроде трубы подзорной, только другим концом вперед, и здорова! Дульный тормоз как бочка!

Невиданные танки там и здесь громоздились среди немецких машин как буйволы в пыльном овечьем стаде. Казалось, что артиллеристы теперь сосредоточили огонь только на них. Снаряды с кузнечным звоном и булькающим воем уходили зигзагами молний в стороны и ввысь. Броня танков была несокрушима. Это внушало ужас. То были первые «тигры». Не понимая, что с ним происходит, Кочергин начал давиться смехом. Испуганный капитан тряс его за плечи, растерянно заглядывал в глаза, что-то кричал… А он все хохотал, размазывая катившиеся из глаз слезы.

– Работенка, Гоги? Ты сообразил, какая это будет работенка? Ха… Ха-ха-ха! Ну, Гоги? Ну?! Это же все надо перемолоть! Все!! Вот действительно ра-бо-тен-ка! Ха… Ха! Гоги! Ха-ха-ха!

Подпрыгнув, капитан неожиданно дал ему тумака. Отлетев в снег, лейтенант затряс головой и опомнился. Скатившись вниз, он упал на колени и завертел ручку полевого телефона. Ответил Бережнов.

– Что?.. Новые танки?.. А ты, случайно, не того? Ладно! Пусть к реке выйдут! А сам давай, как сможешь, в Кумскую балку! К автобусу – он разбит. Документы спасай. Я с Орликом. У него только «восьмая» на ходу. На буксир автобус возьмем. Слышишь? Капитана сюда!.. – Но Кочергин уже снова был наверху.

Торчащие из-под снега сухие стебли бурьяна дрожали, роняя искорки инея. Нескончаемые ряды вражеских машин шли мимо, совсем близко, почти рядом… Первая, вторая, третья волны «хейнкелей» сбрасывали груз где-то дальше, за Мышкову. Расколотая степь вздыбилась бугрившимися лохматыми жаркими клубами, встала стеной. Мерзлое крошево медленно, как бы нехотя оседало.

* * *

– Нельзя было полегче, Николай? – с досадой выпалил Кочергин, взбираясь на «восьмую», чтобы окинуть степь, покрытую быстро приближающимися немецкими танками. – Бампер начисто оторвал!

– Да, незадача!.. – сдвинул шлемофон на лоб Орлик, выглядывая из башни. – Обстреляют сейчас…

Рядом из люка торчала голова Зенкевича. Перепачканные сажей, покрывшей танк, оба походили на негров. Только сверкали белки глаз.

– Автобус придется бросить, – покосился Кочергин на Бережнова, издалека нетерпеливо махавшего им рукой. «На дороге стоит!» – Но документы и карты мне надо взять! Постарайся, Коля, отвлечь немцев. Видишь, какие гонки пошли! – показал он вверх, в сторону дороги, на которой мелькали наши грузовые машины.

Спрыгнув с танка, Кочергин бросился к дверному проему, но тут же вой пикирующих «юнкерсов» прижал его к земле. Еще не осела мерзлая пыль, как он увидел новые танки, вылетевшие на бровку балки. Тотчас там сверкнули вспышки пушечных выстрелов, и над головой зашуршали снаряды. Лохматые кусты разрывов поднялись за дорогой. По ней мчалась очередная машина. Она завиляла и, все более накренясь, набирая скорость, понеслась по отлогому склону в балку. Сверху упал, перевернувшись в воздухе, человек и тут же с грохотом, объятая пламенем, опрокинулась она сама. До танков было меньше километра, но, уйдя вперед, они против ожидания их больше не обстреляли. Отчетливо метя на горизонте плоский купол возвышенности Верхне-Кумского, высоко в небе по-прежнему глыбились клубы дыма. Наполнив воздух воем, в них исчезли сразу несколько пикировщиков. Бесчисленные колуны с грохочущим треском раскололи кряжистые колоды. Тяжкие клубы вдруг расплылись в мглистой дали, их черно-бурая масса неожиданно обрела строгие очертания монументального кольца. И многочисленные дымные костры горевших машин, во множестве разбросанные по обширной панораме Кумской битвы, неподалеку от короны миражного мемориала, слились будто в сверкающий цилиндр панорамы. Плоскими террасами лестницы гигантов стала подниматься к его основанию исковерканная степь, принявшая в свою морозную юдоль тысячи и тысячи защитников Сталинграда.

Пораженный своим видением, Кочергин с усилием оторвался от дрожавшей земли и тут же снова упал среди щелкающих разрывов малокалиберных снарядов. Прижимаясь к ложу балки, бреющим полетом стремительно удалялась пара «мессершмиттов» <…>. Наконец лейтенант добрался до автобуса. Положив автомат, он рывком поднял крышку багажника и, расшвыряв вещи, выдернул огромную сумку-портфель из толстой подошвенной кожи на широком ремне. Кто-то на всякий случай прихватил эту румынскую сумку еще в Плодовитом и, провалявшись месяц в автобусе, она теперь как нельзя больше пригодилась. Набив ее штабными документами, лейтенант отправил туда кортик с тяжелыми серебряными кистями, сверху положил карту и, еще раз ошалело осмотревшись, сбросил ватник. Порывисто накинул на себя шинель, так, что затрещали швы, и, туго затянув пояс с пистолетом, он перекинул ремень сумки через плечо. Схватив автомат, в последний раз обвел взглядом пустой автобус. Стеклянная крупа покрывала стол и койки, печная труба валялась на Мишином сиденье, в задней стенке, над багажником зиял пролом. Под истошный свист очередного захода «мессершмиттов», он выпрыгнул вон и побежал, проклиная сумку: ойа оттягивала плечо и сильно била по ногам <…>

Кочергин бросился вверх, к дороге, на ней все реже рявкали моторы грузовиков. Подняв автомат, лейтенант безрезультатно строчил в воздух. Бережнов и Софья Григорьевна в полусотне метров впереди, тоже напрасно махали руками – водители мчавшихся на север уже редких машин никого не замечали. Тогда Кочергин, завидев последнюю машину, бросился ей навстречу. Пронзительно взвыли тормоза. Грузовик, немного проскочив вперед, круто встал. Когда Кочергин, подтягивая сумку, едва добежал до машины, она уже тронулась. К удивлению, Софья Григорьевна уже прочно сидела наверху, на брезенте, куда ей, по-видимому, помог забраться солдат, освободивший место в кабине подполковнику. Лейтенант, сунув ему автомат, успел вскочить на подножку. Автомашина быстро летела в сторону Мышковы. Немецкие танки, отчетливо различимые на противоположной стороне балки, остались позади. Путь пересекла дорога, за которой стояло несколько глинобитных домиков. Дальше – ажурные кроны деревьев и заросли кустарника метили извилины реки.