290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Лондон. Прогулки по столице мира » Текст книги (страница 4)
Лондон. Прогулки по столице мира
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 04:49

Текст книги "Лондон. Прогулки по столице мира"


Автор книги: Генри Мортон






сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц)

10

Милк-стрит – маленький переулок, ведущий в самое многолюдное место Сити. Его под прямым углом пересекает Гришэм-стрит, а впереди находится Олдермэнбери. Я помню те времена, когда расположенные в этой части Лондона улицы и переулки были заполнены легковыми машинами, фургонами и грузовиками, а по тротуарам спешили по своим делам массы людей. В самых укромных уголках этого района можно было обнаружить множество принадлежавших ремесленным гильдиям зданий с великолепными интерьерами, отделанными красным деревом. Некоторые из них были построены еще в Средние века. В этих зданиях главы и старейшины гильдий периодически устраивали роскошные обеды.

Дойдя до конца Милк-стрит, я бросил взгляд в сторону Мурфилдс. Повсюду царило такое опустошение, что впоследствии это ужасное видение вставало у меня перед глазами всякий раз, когда я слышал словосочетание «воздушная война». В Лондоне немало других столь же сильно пострадавших мест, но опустошения, которым подверглась эта часть города, всегда будут казаться мне наиболее ужасными. Были разрушены до основания и выгорели дотла тысячи зданий.

То там, то здесь над грудами камней мрачно вздымались одинокие уцелевшие стены. Оставшиеся от домов подворотни одиноко стояли среди поросших кустарником развалин. Словно надгробия на заброшенном кладбище, угрюмо возвышались колокольни и шпили нескольких церквей.

Так и хотелось сравнить эту часть подвергшегося бомбардировкам Лондона с Помпеями или Геркуланумом. Да, все руины на свете безусловно похожи друг на друга, но развалины древних Греции и Рима можно изучать, не испытывая никаких эмоций, – слишком далеки от нас жившие там люди. Захватив с собой блокнот, фотоаппарат или коробку с завтраком, мы с удовольствием бродим по этим развалинам, занимаясь любительскими археологическими изысканиями. Но я не смог бы предаваться этому занятию на Гришэм-стрит и Олдермэнбери. Развалины Лондона, как и развалины Берлина, приводят меня в неописуемую ярость.

Городские власти оградили эти развалины аккуратными кирпичными стенами. Время от времени наталкиваешься на указатели, которые сообщают, что когда-то на этом месте стояла какая-нибудь таверна или всем известное здание. Иногда сообщается также, что здесь размещалась какая-нибудь фирма. Если бы не указатели, прибитые к деревянным доскам или иными способами укрепленные на ограде, многие, наверное, забыли бы названия улиц, хорошо известные со времен Средневековья, а молодое поколение и вовсе не узнало бы о них.

Я бродил по пустырю, разглядывая бесконечную череду залитых солнцем подвалов – напоминаний об уже не существующих зданиях. До сих пор живы тысячи людей, трудившихся в домах, которые некогда возвышались над этими подвалами. Они приезжали сюда ранним утром, поднимались по лестницам или на лифте, снимали с крючков рабочую одежду, просматривали поступившую почту, звонили по телефону, шутили, страдали от неразделенной любви или материальных лишений, добивались продвижения по службе или получали расчет. Они искренне считали этот великолепный, укрывшийся за фасадами Чипсайд и Мургейта район неотъемлемой частью своей жизни. И вот однажды они обнаружили, что кругом только дымящиеся развалины, близлежащие улицы завалены обрушившейся кирпичной кладкой, пылают газопроводы, тротуары усыпаны битым стеклом, искалеченными пишущими машинками, обломками мебели и самым разнообразным мусором. И виной всему – неведомый немецкий юнец, нажавший кнопку бомбосброса в своем самолете!

Несколько известных сочинений имеют некоторое отношение к лондонским развалинам. Все они представляют определенный интерес для людей старшего поколения, приверженных классике, но по сути своей являются чистой воды вымыслом. Хорас Уолпол изображает некоего перуанского туриста, который приехал в Англию, чтобы лицезреть руины собора Святого Павла, Маколей следует за каким-то новозеландцем, которому во что бы то ни стало нужно постоять на Лондонском мосту и сделать зарисовки живописных развалин. Но дальше всех зашел Шелли, который переносит нас в день, когда «собор Святого Павла и Вестминстерское аббатство превратятся в бесформенные, безымянные развалины и будут стоять посреди безлюдного болота». К счастью, ни одно из этих великолепных зданий не пострадало. Но как бы мне хотелось провести Уолпола, Шелли и Маколея по маршруту от Милк-стрит до Мургейта!

Сидя на стене рядом с выгоревшей дотла церковью Девы Марии, я пытался вспомнить, каким был этот район до войны. Церковное кладбище не пострадало, здесь все еще стоит бюст Шекспира, а на Стрэнде сохранилась статуя доктора Джонсона. Он, как и прежде, читает бронзовую книгу, однако от церкви Святого Клемента Датского, что стояла у него за спиной, остался лишь остов [3]3
  Ныне восстановлена – 1961 г. Примеч. авт.


[Закрыть]
. Неподалеку находится разрушенная церковь Сент-Олбанс, в которой бушевал такой силы пожар, что к ней целую неделю невозможно было приблизиться.

На Гришэм-стрит исчезло здание Хабердашерс-холл (цеха галантерейщиков), а от стоявшего напротив Воксчандлерс-холла (цеха свечников) сохранились лишь подвал и первый этаж. Левее проходит Фостер-лейн, на которой больше нет Саддлерс-холла (цеха шорников), а дальше, где когда-то возвышались здания Пэриш-Кларкс и Коучмейкерс (цеха каретников), зияет пустота. Еще дальше, в районе церкви Сент-Джайлс, находится Монквелл-стрит, на которой некогда стояло великолепное здание Барбер-Сердженс (цеха цирюльников), пристанище стольких пышных церемоний. Теперь его больше нет, и от самой церкви, увы, остались одни руины. К счастью, уцелели приходские метрические книги, в которых записано о бракосочетании Кромвеля и похоронах Мильтона.

Тому, кто не был знаком с этой частью Лондона, уже не представить себе, какой она была до 1940 года. Разве можно воссоздать город по одним подвалам? Здания исчезли, горы камня и кирпича убрали. Остались лишь подвалы, где среди высокой травы и сорняков свалены рухнувшие с чердаков водяные баки. Иногда можно увидеть кусок пожарного шланга, старый ботинок, бутылку или пробитую батарею отопления.

Пока я сидел, чувствуя себя новозеландцем Маколея, ко мне подошли три белокурых мальчугана лет десяти. Забравшись на стену, они спрыгнули в подвал. Ребята явно что-то искали в зарослях бурьяна. Вскоре один из них позвал остальных.

– Вот это да, вы только посмотрите!

Они подбежали и, сблизив белокурые головы, стали разглядывать находку. Затем вместе с ней забрались на стену.

– Что, нашли клад? – поинтересовался я.

Один из мальчишек смущенно вытащил из кармана невероятно грязную и на вид уже никуда не годную поршневую ручку.

– А что-нибудь стоящее тут можно найти? – спросил я.

– Однажды я нашел зажигалку, – ответил один. – Отдал ее папе. Он ее почистил, и теперь она работает.

Я поинтересовался, были ли они в Лондоне во время войны. Выяснилось, что мальчишек, говоря официальным языком, «эвакуировали». Я начал рассказывать, что до войны на этих узких улочках стояли такие высокие дома, что уже после полудня приходилось включать электрический свет, а зимой он иногда горел весь день; что улицы, на которых они теперь играют, были переполнены лошадьми и фургонами. Но ребята мне не поверили.

Перейдя улицу, я направился к зданию Голдсмитс-холл (цеха ювелиров), которое хотя и пострадало, но, к счастью, уцелело. Это одно из самых величественных строений района; как же я обрадовался тому, что большинство его великолепных помещений избежало гибели. К сожалению, этого нельзя было сказать о парадной столовой. В кладовой, в подвале я наткнулся на замечательную коллекцию посуды, пожалуй, лучшую из всех, принадлежавших ремесленным гильдиям Сити. Совершенно не пострадавшая посуда тускло поблескивала в свете ламп. В здании Эссей-офис на Гаттер-лейн когда-то хранилось столовое золото и серебро с клеймом гильдии, но все это было полностью уничтожено; здесь же вся посуда пребывала в целости и сохранности – я сам в этом убедился.

Разительным контрастом сравнительно мало пострадавшему зданию служил расположенный напротив маленький садик, принадлежавший той же гильдии. Бомбардировки его не пощадили. Впрочем, вскоре после пожара сторож (или кто-то другой, не менее заботливый) навел здесь порядок и посадил цветы. Так в саду появились гладиолусы, алтеи и георгины. Там рос и довольно высокий платан, в тени которого среди цветов завтракали служащие. На воротах сада красовалась наградная доска Общества лондонских садов, на которой значилось: «За превращение в сад района Сити, пострадавшего во время бомбежек. 8 ноября 1948 года».

Продолжая свою прогулку, я подумал, что, по сути, история Лондона есть история упорной борьбы кирпичей и строительного раствора против травы, цветов и деревьев. На эту тему сложен один замечательный стишок:

 
Здесь трава росла,
Был чудесный вид,
А теперь легла
Сент-Джеймс-стрит.
 

Со времен королевы Елизаветы разраставшийся Лондон все более жадно поглощал сельские окрестности. Сегодня мы стали очевидцами обратного процесса, в ходе которого трава, цветы и деревья появляются вновь – в самых старых и плотно застроенных районах Сити. Многих поражает скорость, с которой растительность покрывает места, пострадавшие от бомбардировок. Откуда берутся эти цветы? – задают они вопрос. Понятно, что ветер повсюду разносит семена растений, но ведь в этой каменной пустыне невозможно найти место, где семена сумели бы прорасти и дать всходы.

После Большого пожара 1666 года, в пламени которого погибла значительная часть Сити, главным захватчиком, покрывшим опустошенные районы, оказалась лондонская фиалка – Sisymbrium irio. Ныне этот цветок стал настолько редким, что его вряд ли можно отыскать даже в разрушенных бомбардировками районах. В своей замечательной книге «Естественная история Лондона» Р. С. Р. Фиттер пишет, что лондонскую фиалку постепенно вытесняет кипрей. Это растение несколько лет назад было замечено на Стрэнде. Тогда еще пустовало место, где стоит теперь Буш-хаус. Сегодня кипрей можно найти практически во всех городских районах, пострадавших от бомбардировок. Мистер Фиттер сообщает, что в 1869 году кипрей полагали редким растением, которое можно встретить главным образом на песчаных берегах и в лесу. Во всем Миддлсексе оно росло только в восьми местах, среди которых были лес Кенвуд и Паддингтонское кладбище. Выходит, впоследствии кипрей завоевал все пустующие земли центрального Лондона? Мистер Фиттер указывает, что кипрей любит свет и потому активно заполняет пустыри; также кипрей предпочитает почву, которая подверглась тепловому удару, а «одно молодое растение способно произвести восемь тысяч семян за сезон, причем для распространения семян достаточно малейшего ветерка». Поэтому нет ничего удивительного в том, что, изучая флору подвергшихся бомбардировкам районов Лондона, директор Королевского ботанического сада доктор Солсбери обнаружил кипрей на девяноста девяти процентах территории этих районов. Кроме того, именно на листьях кипрея плодятся гигантские бражники, оккупировавшие центр Лондона.

Необычным обитателем почти половины разрушенных районов является оксфордский крестовник, настоящая родина которого – Сицилия, где он буйно растет среди вулканического пепла. Первое сообщение о нем, сделанное в Оксфорде, датируется 1794 годом. Судя по всему, он распространился именно из ботанических садов и в 1867 году появился в Лондоне. Возможно, впрочем, что тогда его просто впервые заметили. Теперь он встречается почти в каждом втором из разрушенных кварталов Сити.

Другой захватчик, который, как выражается мистер Фиттер, «окреп благодаря бомбардировкам», – канадский мелколепестник, о появлении которого в Лондоне впервые было упомянуто в 1690 году. В 1862 году он разросся на месте выставки в Южном Кенсингтоне, а уже пятнадцать лет спустя захватывал пустыри и карабкался на железнодорожные насыпи. Он настолько плодовит, что со временем нас, вероятно, ожидает настоящая эпидемия этого растения.

С каждым годом увеличивается как количество, так и разнообразие видов растений, которые появляются на развалинах. Считается, что большинство из них дикорастущие, других приносят птицы, а некоторых и люди. Говорят, что томаты и фиговые деревца обязаны своим появлением конторским служащим, перекусывавшим на развалинах и не трудившимся убирать за собой. Но кто занес сюда эти ужасные паслены?

Забравшись на стену в районе Олдермэнбери, я сорвал несколько цветков, названия которых были мне неизвестны. Мне захотелось засушить их прямо в блокноте. Спускаясь, я вдруг увидел над собой человеческое лицо и типичную усмешку кокни. Это оказался почтальон, который с пустой сумкой на плече направлялся в сторону церкви Сент-Мартин-ле-Гранд.

– Замечательно, не правда ли? – произнес он, вынимая трубку изо рта и указывая ею на руины.

– К вам приходят письма с этими адресами? – уточнил я, махнув рукой в сторону заросших травой подвалов.

– Каждый божий день, – ответил он. – Со всего света.

Уж не знаю, откуда взялась легенда о сдержанности англичан, но в наши дни она не соответствует действительности. Стоит молодому лондонцу завести разговор, как его уже не остановить. Этот почтальон насмотрелся на бомбардировки и рвался поведать мне все, что ему было известно. МППО (мероприятия по пассивной противовоздушной обороне) и АССС (аэронавигационная служба стационарных средств связи), нехватка воды, долгие вечера в бомбоубежище… Затем мы перешли к ботанике.

Оказалось, что почтальон, как и многие его друзья, был садовником-любителем. Во время войны они возделывали небольшие садики.

– Вам наверняка ведомо, откуда здесь взялись все эти растения и цветы? – спросил я.

Он легонько ткнул меня локтем в грудь, скорчил гримасу и подмигнул.

– Только между нами, ладно? За все говорить не буду, а вот про некоторые скажу. Мы с ребятами частенько покупали в «Вулвортс» пакетики семян. Бросали, значит, эти семена за ограду и ждали, когда они прорастут. Забавно было потом читать в газетах, что это, мол, птицы постарались! Птицы, вот умора! Уж мы с ребятами повеселились от души… Ну, бывайте…

И, повесив на плечо сумку, он удалился в направлении Главпочтамта.

Через заросли сорняков я двинулся к Мургейту, размышляя о том, что всякий, кто любит Лондон, несомненно оплакивает потери, понесенные столицей во время войны. Конечно же, эти потери могли быть гораздо более тяжкими. Кто смел надеяться в самый разгар битвы за Англию, что главные достопримечательности Лондона не понесут никакого ущерба или же получат лишь незначительные повреждения? Вестминстерское аббатство, здание парламента, Букингемский дворец, Пиккадилли, Трафальгарская площадь, Национальная галерея, Британский музей, собор Святого Павла, Английский банк, дом лорда-мэра, Королевская биржа, Тауэр, Саутуоркский собор, музеи Южного Кенсингтона, галерея Тейт и все мосты – ничто из перечисленного не понесло существенного урона, хотя и находилось на волосок от гибели.

И сегодня, наблюдая эти достопримечательности в их привычном виде, многие приезжие несколько раздраженно спрашивают: «А где же можно увидеть следы бомбардировок?»

11

Воскресенье в Лондоне…

Вест-Энд по-пуритански скромен и молчалив. Бонд-стрит пустынна, словно сельская улочка. Несчастные иностранцы, крадучись, ходят по улицам или прячутся в отелях. Все они крайне сожалеют, что находятся не в Париже. Но стоит сесть в омнибус, который следует в Олдгейт, – и вы попадете в другой, более колоритный Лондон. В этом городе праведную жизнь ведут по субботам, а по воскресеньям веселятся.

Неподалеку от Хаундсдитч на углу улицы собрались мужчины, около тридцати человек, в основном евреи. Они стоят маленькими группками, перешептываются друг с другом и в целом ведут себя чрезвычайно тихо. Они вовсе не станут возражать, если и вы присоединитесь к их группе, – напротив, будут только рады. Чуть позже становится ясно, что эти люди кучкуются вокруг неприметных типов, чьи пальцы буквально усыпаны перстнями с драгоценными каменьями.

Идет спор. Резкий кивок головы, отвергающий жест, блеск пятисотфунтового бриллианта – во всяком случае, именно на такую сумму камень выглядит. С противоположной стороны улицы ослепительно сверкает другой, на взгляд – никак не дешевле тысячи фунтов.

Это знаменитый истэндский Хэттон-гарден. Каждое воскресенье по утрам здесь встречаются евреи, желающие купить кольцо или перстень с бриллиантом. Они с удовольствием торгуются часами напролет. Продавцы доверяют покупателям – скажем, они разрешают потенциальным клиентам брать кольца в руки и даже переходить с товаром на другую сторону улицы.

– Сколько? – услышал я чей-то вопрос.

– Я отдал десять фунтов, что я с этого буду иметь?

Напряжение нарастает – но кто разберет, напускное или взаправдашнее? Кто взывает к Иегове, кто пренебрежительно пожимает плечами, кто внезапно уходит и столь же внезапно возвращается… Старая как мир игра, ровесница Иерусалима и Вавилона, ее правила, похоже, не меняются с течением веков. Получишь ровно столько, сколько сможешь получить, а времени на это затратишь столько, сколько потребуется.

В нескольких ярдах по соседству – рынок старой одежды. В будние дни здесь торгуют оптом, а по воскресеньям в розницу. Одна половина рынка отведена под женскую одежду, вторая – под мужскую. Старые костюмы приводят в порядок каким-то таинственным способом, чистят и гладят, чтобы они могли выдержать несколько мгновений самого придирчивого осмотра. На самом деле эта одежда вызывает жалость. Где только она не побывала за годы своего существования! Ее век кончился, она давно исчерпала свои возможности. И вот теперь, на исходе жизни, когда она уже готова обернуться ветошью для чистки автомобилей, ей придают «светский лоск», иллюзорную изысканность. Энергичные молодые евреи наперебой зазывают покупателей.

– Подходите, подходите! Синий костюм, достойный лорда! Пятнадцать шиллингов… Восемнадцать… Фунт… Фунт пять шиллингов… Отдаю за фунт и пять шиллингов. От сердца отрываю! Меньше?.. Да я и так вам бесплатно отдаю! От сердца отрываю! Видите, у самого слезы текут…

Женскую одежду рекламируют в том же духе. Пальто, юбки, шляпы, костюмы – все идет с молотка по ценам, за которые люди готовы покупать поношенное.

– Зачем ходить голыми? – кричит продавец. – Подходите, дамы! Кому пальто и юбку за десять шиллингов?

Женщины подходят к прилавку, щупают одежду.

– Даром отдаю, даром! – вопит продавец.

Прямо на улице молодой человек изображает из себя манекен. Накинув пиджак и жилет, он медленно поворачивается из стороны в сторону.

– Кому костюмчик на парня поменьше меня ростом… Всего за полфунта.

Странное дело – какой бы старой и изношенной ни была эта одежда, всегда находятся неразумные, которые ее покупают.

Эти улицы полны жизненной энергии и добродушия. Веселье, доброжелательность, азарт… Над рынком витает дух восточного жизнелюбия, вызывающего восхищение и зависть. Вдоль тротуаров ряды прилавков, и за каждым – энергичный (независимо от возраста) еврей.

Вот тачки, набитые нейлоновыми чулками, средоточие интересов фабричных работниц, которые не мыслят себе нарядов без этих чулок. Одни твердят, что чулки привезли контрабандой из Америки, другие уверяют, что это бракованный товар. Не искушенные в коммерции и конкуренции девушки не знают, чему верить.

– Хотите настоящие? – шепчет какой-то спекулянт. – Взгляните вот на эти. Не стесняйтесь, вытаскивайте. Проверьте оба. Ни единого изъяна. Если что, приходите в следующий раз, я верну вам деньги.

Он проворно вынимает чулки из целлофановой упаковки и вручает покупательницам.

– Когда б вы только знали, дамочки! Да у меня все кинозвезды отовариваются!

Конкурент, занимающий место на противоположной стороне улицы, чувствует, что пора принимать меры, иначе толпа собравшихся вокруг него женщин вот-вот растает.

– Лучший в мире нейлон! – кричит он во весь голос. – Уверяю вас, – добавляет он, понизив голос до шепота, – мой нейлон вправду лучший, хоть всю улицу обойдите – другого такого не сыщете.

Глядя на эту улицу, задаешься вопросом: зачем люди ходят в зоопарк? Ведь наблюдать за поведением человека гораздо интереснее, чем за поведением животных. К тому же поведение людей гораздо труднее понять.

Возможно, самым занятным зрелищем из тех, какие можно наблюдать на этой улице, является торг еврея с матросом-индусом. Эти необычайно смуглые люди – ласкары – приходят со стороны доков всякий раз, когда там встает на якорь какой-нибудь торговый корабль. Лондонский Вест-Энд им не по карману. Они одеты в синие робы, а на головах носят чалмы. Время от времени появляется какой-нибудь франт в женском пальто. Толпа хохочет, а индус смотрит совершенно бесстрастно. В его взгляде есть что-то от тысячелетнего спокойствия и невозмутимости сфинкса. Шесть матросов-индусов окружили прилавок, за которым еврей продает старую обувь. Они толпятся у прилавка, как коровы у яслей. Они торгуются. Примеряют десятки пар. Еврей делает попытки от них избавиться, но они отказываются уходить.

– Семь шиллингов, – с безнадежностью в голосе говорит еврей.

– Один, – отвечает матрос.

– Семь шиллингов! – кричит еврей.

– Один, – ровно повторяет матрос.

Спор, кажется, может продолжаться целую вечность. После нескольких часов яростного торга коричневая от загара и худая, как у обезьяны, рука исчезает в кармане синей робы. Извлекает несколько шиллингов, завернутых в промасленную тряпицу. Явно испытывая душевные страдания, матрос отсчитывает четыре монеты и, словно желая попрощаться с ними, разглядывает обе стороны каждой. Затем передает монеты еврею. Толпа хохочет. Матрос обводит присутствующих взором, исполненным природного достоинства, свойственного, скорее, взгляду какого-нибудь животного, а не человека. Нагнувшись, он надевает новые туфли и уходит, не утруждая себя завязыванием шнурков. Еврей снимает шляпу и вытирает вспотевший лоб.

– Я вас умоляю…

Торговцы выходят на работу только раз в неделю – воскресным утром. Их заработок зависит от количества проданного товара.

– Посмотрите на меня! – кричит один из них. – Я спортсмен.

На нем спортивная майка и фланелевые брюки. Он с ужасающей силой бьет себя в грудь. Таким способом он сам себя заводит. Затем показывает бицепсы. Предлагает с кем-нибудь побороться. Зеваки с сомнением покачивают головами.

– Во мне есть сила! – вопит он. – Во мне тонны силы! – Он в очередной раз бьет себя в грудь. – Во мне есть жизненная энергия! Бодрость духа! Я настоящий мужчина! Посмотрите на мои мускулы! У меня сердце льва! Мои мышцы крепки как сталь! Мои почки как литые! У меня замечательная печень…

Он наносит ужасающие удары по тем частям своего тела, которые упоминает. Затем на глазах у изумленной публики, которая гадает, боксер это или акробат, торговец быстро извлекает на свет очень маленькую бутылочку и эффектным жестом поднимает ее над головой.

– Вот в чем секрет превосходного здоровья! – кричит он. – Это Жизнь! Кто вместе со мной выпьет стаканчик Жизни?

Вверх взметнулась дюжина рук. Маленький стаканчик пошел по рядам. Вот и продана очередная бутылка патентованного средства. Наглядный урок практической психологии!

Толпы людей часами бродят по улицам этого колоритного лондонского района. Здесь нет места скуке. Эти улицы переполнены жизненной энергией. Их покидаешь, изумляясь поразительной способности евреев преуспевать там, где другие умерли бы с голоду.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю