Текст книги "Эхо отражений (СИ)"
Автор книги: Геннадий Марченко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)
Из коридора лестница шла как наверх, так и вниз. Наверх мне было не нужно, и я начал осторожный спуск, молясь, чтобы ступени скрипели под ногами как можно тише. Вроде никого не переполошил. Далее была ещё одна комната, в которой никто не спал, и спуск на первый этаж. Крадучись миновал зал, из которого помимо коридора, судя по всему, к входной двери, куда-то ещё вели две двери. Что за ними находится – выяснять у меня не было ни малейшего желания. Может, слуги спят, причём чутко, и среагируют на меня, как сторожевые псы. Которых здесь, к счастью, не водилось.
Входная дверь оказалась заперта изнутри на пару крепких засовов. Я с нежностью, достойной общения с женщиной, их отодвинул один за другим, и так же нежно начал открыл дверь. Получилось лишь с лёгким скрипом.
Моему взору открылась уходящая влево и вправо мощёная булыжником улица шириной метров десять, и длинный ряд домов напротив. Я вышел на мостовую, оглядел дом, из которого вышел. Был он о трёх этажах с черепичной крышей, прекрасно видимый в свете луны на тёмном, усыпанном звёздами небосклоне, располагался на не слишком широкой, мощёной булыжником улице. С боков без всякого промежутка к нему лепились похожие строения, только разные по фасаду и высоте. Ни номера, ни названия улицы…
Я постарался запомнить это место. Надеюсь, мне доведётся сюда вернуться. Причём со щитом, а не на щите. То бишь с этим треклятым молотком.
Итак, в каком вообще районе Венеции я нахожусь? Именно Венеции, которая являлась столицей Венецианской республики – та прекратит своё существование уже скоро, в 1797 году. Встречных не наблюдалось, и спросить пока было не у кого. Да может, оно и к лучшему – порядочные люди в такое время суток по улицам не шляются. На своё умение владеть шпагой я не рассчитывал, разве что отмахивать ею, как дубинкой. Когда-то с тростью такой номер прошёл, но та в качестве ударного инструмента была сподручнее.
Обоняние ощущало запах гниющих водорослей, а ещё вроде как рыбой. Ну это и понятно, если город практически со всех сторон окружён водой. Он же построен на островах. Пока пойду вдоль по освещённой редкими масляными фонарями улице, может, наткнусь на какое-нибудь заведение с вывеской, где не только кормят, но и дают ночлег. Как ни крути, а мне нужно было провести где-то остаток ночи, чтобы утром быть бодрячком и начать поиски транспорта, следующего в сторону австрийского Граца.
Маршрут моего передвижения мы с Ланской согласовали до мельчайших деталей. Если брать большие города, то мне предстояло посетить после Венеции Грац, далее Вену, потом Краков, Варшаву, Вильну, Ригу, Псков, Великий Новгород и, наконец, Санкт-Петербург. По идее до столицы Российской империи я должен был добраться за пару месяцев. В это время конные экипажи преодолевали в день по 50–75 километров, и это в лучшем случае, а от Венеции до Петербурга расстояние чуть больше 2 тысяч км. То есть запас был приличный, и у меня должно ещё оставаться достаточно времени, чтобы осмотреться на месте назначения и подготовиться к приезду заморских гостей.
Ну вот, накаркал… Из темноты навстречу вышли две фигуры, о чём-то оживлённо беседующие. И вроде как подвыпившие. Один был повыше второго, а тот, что пониже, отличался более упитанным телосложением. Увидев меня, остановились, затем коренастый сказал что-то на итальянском с вопросительной интонацией, явно обращаясь ко мне.
Итальянский я тоже пытался подучить за этот месяц, однако незнакомец, при ближайшем рассмотрении оказавшийся обладателем пышных усов, говорил слишком быстро.
– Простите, я плохо знаю итальянский, – сказал я на французском, понимая, что убивать меня пока не собираются.
– О, синьор говорит по-французски? – подал голос высокий, чьё произношение было явно лучше моего. – Вы француз?
Они подошли вплотную, и я уловил исходящее от них амбре винных паров. Не ошибся, парни подшофе. Хотя какие парни, по виду обоим лет под сорок точно. Или это их старят так усы и бородки?
– Нет-нет, я из России, – признался я, ничуть не соврав.
Незнакомцы переглянулись, после чего низенький поинтересовался на куда менее сносном французском, нежели его товарищ:
– Россия? Это…
– Это далёкая северная страна, – видя, что собеседник задумался, уточнил я. – Находится на востоке.
– Джованни, я слышал про эту страну, – вклинился в наш диалог толстячок. – Там по улицам ходят медведи, зима девять месяцев в году.
– Ну, медведи у нас водятся, только они живут в лесу, в город не заходят. Разве что если оголодают за зиму, то могут в какую-нибудь деревню зайти. И то больше в Сибири. Сибирь – это ещё дальше на восток, там зима и правда бывает долгой, хотя, конечно, не девять месяцев. А морозы иногда такие стоят, что на улице если помочиться выйдешь – то струя на лету превращается в лёд.
– Дева Мария! – перекрестился Джованни слева направо, как и полагалось доброму католику. – Как вы там живёте⁈
Я развёл руки в стороны:
– Да вот так и живём… А куда деваться? Хотя у вас в Италии мне нравится больше, чем в своём родовом имении. Позвольте представиться… Дворянин Иван Сатин, а имение моих родителей находится в селе Ивановка Тамбовской губернии. Это… В общем, это не Сибирь.
– Я сразу догадался, что вы дворянин, так как носите шпагу, – важно кивнул Джованни.
Сами-то они никаких шпаг не имели, а значит, не были дворянами. Так, что ли?
Тут вдруг толстячок оживился и что-то начал горячо втирать своему товарищу, то и дело тыча в меня пальцем. Тот понимающе покивал и обратился с улыбкой ко мне:
– Мой друг верно подметил, мы ведь с вами тёзки. Иван и Джованни – практически одно и то же имя.
Ну а дальше представлялись мои новые знакомые. Высокий, который Джованни, носил фамилию… не поверите – Скорсезе! Может, реально предок знаменитого режиссёра? Второго звали Антонио Д’Анджело. И оба служили чиновниками в сенате. А сегодня отмечали в кабаке появление на свет внука у Д’Анджело, вот и засиделись допоздна.
– А вы-то как оказались здесь посреди ночи? – спросил Скорсезе. – Да ещё и с вещами?
– Да ещё и без слуги? – добавил счастливый дедуля.
– Так вот вышло, что слуга мой заболел в дороге и умер, – придумал я на ходу подходящую, как мне показалось, версию. – А я путешествую по Европе, в Венецию въехал буквально только что – меня подвёз за талер на телеге какой-то прощелыга, высадил за тем поворотом, – я махнул рукой себе за спину, – сказав, что гостиница недалеко, а ему в другую сторону. Нужно только всё время идти вперёд. Вот я и иду, в надежде, что он меня не обманул.
– Обманул, мерзавец, – с чувством заявил Скорсезе. – До ближайшей гостиницы '' три квартала. Там есть и недорогие номера… Не подумайте, что я сомневаюсь в вашей платёжеспособности, синьор Сатьин, но некоторые путешественники предпочитают минимальные удобства, хотя и в состоянии оплатить более дорогой номер.
И тут вмешался Д’Анджело.
– Послушай, Джованни, давай-ка наш гость из далёкой северной страны остановится у тебя.
– У меня? – слегка опешил Скорсезе.
– Почему нет? Дом у тебя в два этажа, после смерти жены ты живёшь один – обе дочки вышли замуж и живут с мужьями.
– И то верно, – согласился Джованни. – Вы как, синьор, не против переночевать в моём доме?
– Совсем нет, – обрадовался я. – Я в Венецию буквально на день-два, после чего продолжу своё путешествие. Надеюсь, я вас не сильно стесню?
– Нет-нет, что вы! – замахал руками Скорсезе. – Хоть неделю живите, хоть месяц… Я с вас ни талера за постой не возьму. Мне одному скучно, поговорить даже не с кем. Если не считать старую служанку, но она женщина недалёкая, её высокие материи не интересуют.
– Нет, на неделю я не задержусь, как и говорил – день-два… Но, прежде чем мы уйдём, подскажите, как эта улица называется?
– Улица? Так это Calle Avvocati. А к чему вам?
– Да так, красивая, – сболтнул я, постаравшись запомнить название.
– О, вы ещё не видели всей красоты Венеции! – воскликнул Антонио. – Завтра праздник – торжество Пресвятейшего Тела и Крови Христа, я вас проведу по городу, покажу его красоты.
– Жаль, что вы не приехали зимой – посмотрели бы, что такое венецианский карнавал, который длится от Рождества до Пасхи, – добавил Антонио Д’Анджело.
– Как-нибудь в следующий раз, – утешил я его.
И мы двинулись в сторону, противоположную той, куда я двигался изначально. Вскоре пришлось миновать дом с зеркалом. Окна его были темны, все спали.
Новые знакомцы оказались разговорчивыми, я за десять минут пешком узнал немало о них самих и их семьях, насколько позволял нам наш французский. У толстячка семья оказалась многочисленнее, тогда как Джованни успел и жену похоронить, и обеих дочерей, как уже упоминал Д’Анджело, выдать замуж. Одна дочь с мужем и двумя детьми жила в Венеции, а вот младшенькая укатила в новую семью аж в Жирону, и вскоре готовилась в первый раз стать матерью.
Правда, донести багаж никто не предложил, но я бы и не согласился вручить этим ребятам свой баул, учитывая их состояние. По пути пришлось миновать пару каналов по таких узким мостикам, что я опасался, как бы мои провожатые не свалились в пахучую воду.
Они оказались соседями, во всяком случае, жили на одной улице, называвшейся Calle Caotorta. Антонио отвалился раньше, на прощание мужчины минуты три обнимались, что-то говоря друг другу на итальянском, но, похоже, пользуясь всё-таки каким-то местным диалектом. Вероятно, венетским – о нём я читал на каком-то сайте, когда готовился к этому вояжу в прошлое.
В сущности, Скорсезе владел не домом, а двухэтажной квартирой с отдельным входом. Но всё равно места в нём было предостаточно, и мне была выделена спальня одной из дочерей на втором этаже – по соседству со спальней самого Джованни.
Увидел я и служанку – немолодую женщину, ни слова не знавшую на французском. Скорсезе обмолвился, что Карла – вот же имечко для барышни – живёт при нём уже 18 лет. Содержит квартиру в чистоте, стирает, готовит, решает вопросы с золотарём… В общем, весь дом на ней.
Под кроватью, на которую я, если честно, с трудом втиснулся, стояла ночная ваза. Хозяин квартиры пояснил, что это на случай, если вдруг мне приспичит по-маленькому. А если по-большому – так на первом этаже имелось отдельное помещение с дыркой в полу – предусмотрительный Скорсезе мне его показал, ещё как только мы вошли в квартиру. Как я успел выяснить, сюда же сливалось и содержимое горшков, а раз в неделю приезжал вышеупомянутый золотарь и вычерпывал содержимое выгребной ямы в свою огромную бочку, запряжённую старым, но ещё мощным битюгом. Причём все дома и квартиры были оборудованы отхожими местами – таково было решение властей, принятое ещё пару веков назад.
А ещё в городе была создана система общественных туалетов, пользоваться которыми можно за символическую плату. А жильцы обязаны следить за чистотой улиц перед своими домами, и невыполнение этих правил могло привести к наказанию. Штрафы за нарушение санитарных правил включали в себя не только финансовые санкции, но и общественное осуждение.
Из вычитанного в Сети я помнил, что в Средние века в Венеции не было общественных туалетов. Люди справляли нужду прямо в каналы, которые протекали по улицам города. Как следствие, в каналах кишели крысы и другие грызуны, которые переносили болезни.
Кроме того, фекалии загрязняли воду, что приводило к эпидемиям. В 1348 году в Венеции разразилась эпидемия чумы, которая унесла жизни более половины населения города.
В 1602 году был издан новый закон, запрещавший справлять нужду в каналы в любое время суток. За нарушение этого закона грозил штраф или тюремное заключение. В XVII веке в Венеции началось строительство общественных туалетов, которых к XVIII веку насчитывалось около 200. В XIX веке в Венеции были построены первые канализация и водопровод, что окончательно решило проблему с нечистотами в городе.
Мне было предложено на сон грядущий перекусить холодной телятиной и ещё чем-то под стаканчик вина, но я отказался, хотя в животе и подсасывало. Лучше уж утром поем, а то наешься на ночь – будут всякие кошмары сниться.
[1] Краудфандинг (от англ. crowd – толпа и funding – финансирование) – это способ коллективного сбора средств на проект или идею через специальные онлайн-платформы.
Глава 11
Проснулся согласно произведённым в Германии и выданным мне Ланской карманным часам образца 1768 года я в четверть девятого. Причём ещё бы поспал, но разбудил какой-то шум за окном. Я в своей ночной рубахе до пят прошлёпал к окну, в двустворчатую раму были вставлены стёкла, только не очень прозрачные, распахнул одну из створок и увидел, что внизу, со стороны канала, куда выходило окно, орут друг на друга благим матом две просто одетые тётки.
В чём суть вопроса – было решительно непонятно, но женщины явно не собирались уступать друг другу. Того и гляди до рукоприкладства дойдёт. Ан нет, не дошло. Не успел я об этом подумать, как откуда ни возьмись появился усатый и важный синьор в ботфортах со шпагой на боку и шляпе с огромным пером, а с ним пара дюжих молодцев с ружьями. Видать, городская стража, догадался я.
Тётки тут же начали жаловаться начальнику стражи – каковым тот, скорее всего, и являлся, тыча друг в друга пальцами. Тот смотрел на них с нескрываемым презрением. В конце концов ему надоело слушать бабий вой, он кивнул своим подручным, и те потащили упиравшихся товарок куда-то прочь. В какой-нибудь участок или как он здесь сейчас называется…
Сон с меня уже слетел, и я решил умыться, благо тазик и кувшин с водой Карла принесла ещё ночью, до того, как я улёгся спать. То есть я ещё и перед сном умылся, хотя на самом деле никакой дорожной пыли на мне и в помине не было. А потом Карла ещё кувшин принесла и свежее полотенце – то, которым я вытер лицо и руки, она унесла с собой.
Она хотела ещё и мою одежду забрать на чистку, как мне объяснил выступивший в качестве переводчика Скорсезе, но я с вежливо отклонил это предложение. Чего её чистить, если она и испачкаться толком не успела⁈ Хотя, возможно, дабы соответствовать легенде, надо было обсыпать её пылью… До этого мы с Ириной Витальевной как-то не додумались.
Ну ничего страшного, всё ж таки не с контрразведкой имею дело, надеюсь, эта небольшая несостыковка не вызвала у синьора Скорсезе подозрений. Да и у его горничной или кем она тут числится.
Перекусить бы сейчас не помешало, думал я, спускаясь на первый этаж. Шёл, можно сказать, на запах, и обоняние меня не подвело. Хозяин квартиры уже завтракал, а рядом суетилась Карла, убирая пустую тарелку.
– О, синьор Сатьин! – воскликнул Скорсезе, растянув рот в улыбке. – Вы как раз вовремя. Садитесь, сейчас Карла накроет и для вас.
А неплохо так поживает сенатский чиновник. Вскоре я уже намазывал паштет из гусиной печени на поджаренный кусочек белого хлеба, а служанка наливала мне в стакан из тонкого венецианского (а какого же ещё!) стекла красное вино. Лёгкое, как пояснил Джованни, а более крепкое можно выпить днём или вечером, чтобы лучше спалось. Кстати, после вчерашнего он выглядел вполне даже бодрячком, видно, что похмельем человек не страдал.
За завтраком наш ночной разговор продолжился. Хозяину квартиры не терпелось побольше узнать о России, и я, отправляя в рот тонкий ломтик нежнейшей ветчины, прежде чем ответить на очередной вопрос о Екатерине II, пытался вспомнить, что же наша императрица собой представляла. Так-то я, конечно, по истории России много чего почитал в преддверии этого путешествия, но до знаний того же Радзинского, с которым невольно сравнивал свою наставницу по этой эпохе, мне было как до Луны пешком. Да и до самой Мезенцевой тоже.
Поэтому, не зная точного ответа, я предпочитал отвечать расплывчато, в крайнем случае отговариваясь, что, живя в глуши, нам приходилось питаться всё больше слухами. Но что по окончании путешествия планирую наведаться в Петербург и, если повезёт, даже воочию увидеть императрицу.
– Я бы тоже хотел посмотреть на эту женщину, о которой у нас ходит немало, скажем так, слухов, – поддакнул Скорсезе, делая глоток из своего бокала. – Увы, служба не позволяет мне отлучаться надолго из Венеции… Ну так что, сеньор Сатьин, показать вам сегодня город?
– С радостью приму ваше предложение, синьор Скорсезе!
Гуляли мы по Венеции до самого заката, а обедали и ужинали в трактирах, где мой новый знакомый бывал неоднократно и знал, где что могут предложить. Побывали на площади Святого Марка, названной в честь покровителя Венеции. где находился Дворец Дожей – он же Палаццо Дукале. Здесь заседали дожи, в обязанности которых входило руководство Венецианской республикой.
Зашли в собор Святого Марка – роскошный, богато украшенный тысячами деталей и выложенный великолепными мозаиками внутри.
В честь Святого Марка была названа и башня-колокольня – кампанила Сан Марко. Как поведал мне всезнайка Скорсезе, башня использовалась как колокольня и в качестве наблюдательной площадки, а в её шахте какое-то время располагалась пыточная клетка. Что интересно, каждый из колоколов кампанилы имел своё предназначение: Мараньона возвещал о восходе солнца, Меза-Терца о начале рабочего дня, Нона о начале перерыва, Диетро Нона о его окончании, а 12-минутный звон Тротьеры напоминал о грядущем заседании сената. Впрочем, это лишь малая часть назначения колоколов, так как в разной комбинации они оповещали о проведении казни, торжественных мероприятий, коронации папы римского и т.д.
Я даже не удивился, что и часовая башня носила имя Святого Марка. Не менее часто нам встречались и изображения крылатого льва – звериное воплощение Святого Марка. На той самой часовой башне изображение льва соседствовало с образом Девы Марии, державшей на руках младенца Иисуса.
Казалось, ничто уже не может меня поразить, но собору Санта-Мария-делла-Салюте это всё-таки удалось. Собор был возведён в память о чуме прошлого века, унёсшей жизни около 100 тысяч венецианцев, и стоял на 100 тысячах свай.
Солнце вовсю припекало, и из-под проклятого парика то и дело стекала то одна, то другая струйка пота. Боже, как они это терпят⁈ Вон, товарищ мой по экскурсии, тоже в парике, но ничуть от этого не страдает, а мне то и дело приходилось промакивать лоб одним из захваченных с собой платков. Постоянно преследовало желание стащить эту хрень с головы, но усилием воли я всё же сдерживал себя.
Прошли через мост Вздохов над узким каналом. От моего провожатого я узнал, что вздыхали здесь не от высоких чувств, а из-за грусти и безнадежности, поскольку по этому мосту проходили заключенные и в последний раз бросали взгляд на прекрасную Венецию. При этом преступник необязательно был осужден на пожизненное или смертную казнь: условия в венецианских тюрьмах были далеки от приемлемых, поэтому многие там и погибали, не дожидаясь освобождения. Именно из-за этой специфики мост сделали крытым, дабы не дать заключенному шанса на побег.
Прогулялись немного вдоль Гранд Канала, который делил Венецию пополам.
– Мы называем этот канал Canalazzo, – пояснил мой гид, – что можно перевести как «Канал-дворец», поскольку вдоль него действительно сосредоточено более сотни красивейших дворцов.
Здесь же располагались и красивейшие мосты города: Риальто, Понте дель Академия, Понте дели Скальци и Понте дела Конституционе. Под некоторыми из них мы проплыли на нанятой Джованни гондоле. Всю дорогу гондольер – парень примерно моего возраста – напевал какую-то неторопливую и мелодичную песню. Когда наше путешествие закончилось, Скорсезе в ответ на мой вопрос пояснил, что это баркарола – народная песня венецианских гондольеров. Она такая же спокойная, как вода канала.
– Ну что, угодил я вам? – с улыбкой спросил меня Джованни, когда мы вернулись домой.
– Ещё как! – воскликнул я совершенно искренне.
И жалея при этом, что мне не разрешили взять с собой мой смартфон – за этим лично проследила Ланская. А так, не исключено, в моменты, когда внимание Скорсезе было сосредоточено не на моей персоне, можно было бы сделать несколько снимков или даже записать видео. Но, может, как-нибудь в другой раз. Если он, конечно, будет.
На следующее утро прощаюсь с приветливым хозяином и после плотного завтрака покидаю Венецию на 8-местном дилижансе, запряжённой четвёркой лошадей. Мы направляемся в Удине – город на северо-востоке Италии. Это своего рода конечная станция, дальше придётся пересаживаться на другой дилижанс.
Багаж мой и моих соседей приторочен на крыше транспортного средства. В салоне – если можно так выразиться – две полки. Четверо пассажиров едут лицом вперёд, четверо – лицом назад. Я среди последних. Хорошо хоть место у окошка досталось. Справа меня подпирает упитанный тип лет сорока, от которого несёт чесноком и табаком.
А прямо напротив расположилось духовное лицо, судя по сутане и кресту на груди, которое тут же уткнулось в А вот рядом с ним сидела премилая барышня лет двадцати, путешествующая, как я понял, со своей то ли мамой, то ли ещё какой родственницей, которая периодически девушке что-то выговаривала. Время от времени девица бросала на меня заинтересованные взгляды, я отвечал ей тем же, понимая, что дальше переглядываний дело между нами не зайдёт.
Сначала дорога выложена булыжником, но километров через десять сменяется на гравий. Или щебень – я в этом не сильно разбираюсь. Пассажиры довольно быстро нашли общий язык, но поскольку все общались на итальянском с примесью венетского, слушать их разговор, ничего не понимая, было скучно, так что спустя какое-то время я попытался поспать. Сделать это, учитывая, что дилижанс не был снабжён рессорами и нас то и дело потряхивало, было не так легко, но я с задачей болеем-менее справился. К тому же подушки под задницами оказались очень мягкими, что относительно компенсировало постоянную тряску.
По пути, естественно, делали остановки, чтобы поменять лошадей и дать пассажирам оправиться и подкрепиться. У меня был с собой узелок, собранный по указанию Скорсезе благочестивой Карлой, так что я не голодал. Сыр, лепёшка, ветчина – скромно, но сытно. Правда, запивать пришлось простой водой, набранной в мою походную, выданную ещё Ириной Витальевной флягу. К слову, так же выторгованную ею у какого-то коллекционера. На донышке даже клеймо стояло, правда, уже стёртое, и понять, что оно из себя представляло, не было никакой возможности. может, сам коллекционер, продавший Ланской флягу, и знал, но меня никто не просветил, тем более что клеймо я увидел только утром, когда набирал в ёмкость воду.
Через девять часов пути мы оказываемся в Удине. Небольшой, но симпатичный городишко, где я заночевал в небольшой гостинице, в которой и поужинал. А утром уже на похожей карете, только рассчитанной на шесть седоков, отправляюсь в Клагенфурт – главный город южного австрийского региона Каринтия.
К вечеру оказываемся в Клагенфурте, размерами и числом жителей похожий на Удине и стоявшего на берегу огромного озера Вёртерзее – его я увидел ещё на подъезде к городу. В закатных лучах солнца зрелище было потрясающим. Здесь снова ужинаю и ночую в гостинице, вот только утром встаю, весь покусанный клопами. М-да, таковы они, реалии 18-го столетия… На всякий случай потряс снятый на ночь парик, который на французский манер здесь называют аллонж, но вроде из него никакой живности не выпало. Я его ещё попудрил специально заготовленной пудрой с запахом лаванды – тут подобное так же практиковалось. И всё это безобразие выйдет из моды только после Французской революции. И то не окончательно.
Утром первым же дилижансом отправляюсь в Грац, куда мы прибываем опять же на закате. Город не в пример больше, о нём я читал ещё в интернете. История города начинается с небольшого укрепления, построенного на холме Шлоссберг. Само название «Грац» происходит от славянского слова «градец», что означает «маленькая крепость».
Здесь я задержался на пару дней. По графику я шёл пока нормально, да и передышка от этих поездок не помешала бы. Всё-таки для меня, человека 21-го века, путешествие на конной тяге по таким дорогам – вполне себе серьёзное испытание.
Первый день я просто отлёживался в приличной гостинице, а на второй устроил моцион по городу. Дворец Кюнберг, замки Шлосберг и Эггенберг, руины крепости Гёстинг, каретный сарай семейства Габсбургов, где давали, как ни странно, оперу… В общем, нагулялся, и аппетит нагулял, так что перед сном, хоть это и не очень рекомендуют диетологи, наелся от пуза. Наверное, поэтому ночью снилась всякая хрень.
В Вене я оказался только на пятый день пути из Граца. Дилижанс был тот же, но несколько раз меняли лошадей на станциях, и в пути пришлось ещё всем пассажирам – ну и кучеру, понятно – заночевать даже не в гостинице, а на каком-то постоялом дворе.
Так как на отрезке между Грацем и Веной недалеко от городка Винер-Нойштадт приключилась одна неприятная история – нас решили ограбить. Кто это был? А бог их знает… Или, вернее, чёрт, учитывая способ, какой эти деятели выбрали для личного обогащения. Какие-то вахлаки, должно быть, из местных.
Причём дорога казалась вполне спокойной, не какие-то дебри, где путь можно было преградить поваленным стволом и спокойно грабить беззащитных путников. Но, видно, у разбойников тут было какое-то прикормленное место. Как позже выяснилось, кучера и некоторых из пассажиров предупреждали, что тут балуют, но те не слишком, видимо, вняли этим словам. Понадеялись, что пронесёт.
Сначала, когда из близлежащего леска вдруг с посвистом выскочили вооружённые ружьями люди, показалось, что не пронесёт. Все сразу поняли, что нас грабят. И кучер растерялся, остановил дилижанс. Все пребывали в какой-то прострации, начиналась паника. Я тоже замер в нерешительности, лихорадочно вцепившись в рукоять шпаги. Хотя больше склонялся к тому, чтобы просто отдать все свои сбережения, променяв деньги на жизнь. Но тут ехавший с нами военный – судя по форме, это был именно военный – высунулся из окна и заорал почему-то на французском:
– Гони, каналья!
Нам повезло, что кучер быстро пришёл в себя.
– Пошли! Пошли, родимые!
Это он уже не на французском кричал, а на австрийском или немецком – я так и не понял, языки-то похожи. Но смысл я уловил. В общем, хорошо, что кони были свежие, и понесли так, что в какой-то момент мне показалось, будто у нашего дилижанса сейчас отвалятся колёса. Поначалу вражины хорошо так за нами припустили, и даже казалось, вот-вот нагонят, постреливая при этом в воздух. Почему не по нам? Без понятия. Может, боялись повредить ценное имущество. А тут ещё военный выстрелил из пистолета, и даже при такой дикой тряске умудрился каким-то фантастическим образом – или благодаря чисто везению – ранить одного из негодяев. Всадник выронил ружьё и схватился за плечо. Теперь ему было не до преследования.
Оставшиеся пятеро ещё пару минут держались за нами, но сократить дистанцию им не удавалось. Может, на подковах сэкономили, и это им аукнулось. Опять же, можно лишь гадать. Как бы там ни было, когда впереди наконец появились очертания этого самого Винер-Нойштадта, они остановили своих лошадей, угрожающе что-то крича нам вслед.
Потом была Вена, где я задержался ещё на два дня, по причине того, что пришлось дожидаться нужный мне дилижанс до Брно. Достопримечательностей в австрийской столице хватало с избытком. Один только дворец Шёнбрунн – основная летняя резиденция австрийских императоров династии Габсбургов – чего стоил. Внутрь меня, конечно же, не пустили, но и снаружи всё выглядело впечатляюще. Дворец Бельведер тоже выглядел впечатляюще. Уютная улица Кернтнерштрассе с собором Святого Стефана и несколькими трактирами – прообразами будущих кафе. Эх… В очередной раз пожалел, что не удалось протащить с собой мой смартфон.
Зато наконец удалось нормально помыться, а не в тазике, как было в предыдущих гостиницах. Я попросту обнаружил водоём с маленьким песчаным пляжем и таким же песчаным дном, где вода была удивительно чистой, и народу поблизости в этот солнечный день никого не наблюдалось. Этим же песочком я надраивал себя минут десять так, что чуть кожа не сползла. Зато после такой помывки я почувствовал себя буквально заново родившимся. И баню искать не надо, если они вообще в Вене имеются.
Ведь, что ни говори, а в это время в Европе было принято – особенно среди высшего сословия – не мыться не то что неделями, а месяцами. А для некоторых было нормальным мыться всего дважды в жизни – ль при крещении и при погребении или венчании. Ещё не так давно медики на полном серьёзе утверждали, что мыть лицо нельзя ни в коем случае, потому что может случиться катар или ухудшиться зрение. А водные ванны расширяют поры, ослабляя тем самым организм, потому что через них проникают болезни, которые могут вызвать даже смерть.
Всё это привело к тому, что в XVI веке богатые мылись всего пару раз в год, а в XVII-XVIII веке перестали принимать ванны вовсе. Врачи разрешали мыться лишь в исключительных случаях. В большинстве случаев все сводилось к ополаскиванию рук и рта. Дамам разрешалось мыться 2–3 раза в год, но далеко не все делали это. Чтобы меньше вонять – просто меняли одежду и выливали на себя литры духов. В этом плане «просвещённые» европейцы по сравнению с чистоплотными русскими смотрелись настоящими дикарями.
Дальше был Брно, в это время – столица чешской Моравии. Тут я задержался всего на ночь, и рано утром наш дилижанс уже выехал в сторону Остравы. Затем были Катовице, Лодзь, Варшава, Белосток, Гродно, Вильна, Псков… Пересечение границы Великого княжества Литовского и Российской империи прошло без проблем, как и пересечение границ других государств прежде. Здесь я уже мог наконец-то спокойно говорить на родном языке, впрочем, и французским приходилось время от времени пользоваться. Всё-таки популярен он был в государстве Российском и, что печально, преклонение перед Западом не денется никуда и столетия спустя. Причём ладно бы по делу, так ведь пытались перенять всё подряд, и хорошее – и плохое, и нужное – и ненужное.
– Сударь, извольте предъявить ваш пашпорт!
Да-а, в это время в Петербург так просто не въедешь. Жить в городе без документов и регистрации было рискованно. Ещё в петровское царствование власти обозначили основные категории нежелательных жителей:
«Чтоб никто ничьих беглых людей и крестьян не принимали и в городах и в селах и в деревнях не пропускали»… Однако я ни к одной из вышеуказанных категорий не относился – мой паспорт и солидный – пусть и немного потрёпанный – внешний вид обеспечили мне разрешение на въезд в столицу.
В Санкт-Петербург я въехал 21 августа, с запасом. Поселился, не мудрствуя лукаво, на постоялом дворе на Адмиралтейской стороне. Неизвестно, здесь же поселится делегация британских масонов или выберет какой-то другой постоялый двор – на этот счёт однозначных сведений у Ланской не имелось. Поэтому мне предстояло мониторить, как она и предлагала, ситуацию, ждать появления заморских гостей.
