Текст книги "Эхо отражений (СИ)"
Автор книги: Геннадий Марченко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)
Эхо отражений
Глава 1
«Что, не приходило вам в голову, что в Петербурге угрюмые улицы? Мне кажется, это самый угрюмый город, какой только может быть на свете!»
Ф. М. Достоевский
Глава 1
Нотариус выглядел солидно. В нём чувствовался питерский лоск. Тщательно подобранная и явно из солидного бутика одежда, пахнувший дорого парфюм, «Vacheron Constantin» на запястье левой руки, интерьер кабинета, сочетающий в себе одновременно роскошь и эргономичность, включая выглядевший весьма круто квадратный сейф с сенсорной кодовой панелью… Всё свидетельствовало о том, что Лев Эдуардович Котт знает себе цену, и знает, что это знают и его клиенты. В данный момент клиентом нотариуса был я.
– Что ж, Иван Александрович, – сказал он мягким баритоном, поправив на носу очки в тонкой золочёной оправе. – Не скрою, я был немало удивлён, когда Мария Андреевна попросила меня оформить это завещание, но таково было её желание, и не в моих правилах задавать лишние вопросы. Тем более женщина она была, скажем так, несколько эксцентричной.
Не уточняя, в чём выражалась эта самая эксцентричность, Лев Эдуардович поднёс к губам маленькую чашечку, сделал небольшой глоток. Я последовал его примеру. Кофе, кстати, был весьма неплох, хотя я и не был большим ценителем этого напитка, так как привык употреблять буквально на ходу растворимый из пластиковых стаканчиков. Но нотариус начал нашу встречу с того, что предложил чай или кофе, и я выбрал второй вариант. Тем более что чай у нотариуса был в саше-пакетиках – коробочка стояла на подносе рядом с кофемашиной, я же предпочитал себе заваривать рассыпной в своём любимом стеклянном чайнике.
– Неделю назад Марии Андреевны не стало, и я сразу же, как вы помните, отправил вам письмо, в котором указал, что покойная завещала вам своё движимое и недвижимое имущество. То бишь комнату в коммунальной квартире и всё, что в ней находится. Впрочем, сами извольте ознакомиться с завещанием.
Котт раскрыл лежавшую перед собой тонкую папочку с витиевато оформленными уголками, извлёк из него лист бумаги и протянул мне. Всё ещё не слишком веря в происходящее, я углубился в чтение.
«Я, Росси Мария Андреевна…» Далее паспортные данные… Хм, а ей и правда было 99 лет. Надо же, всего месяц не дотянула до юбилея.
«Находясь в здравом уме и твёрдой памяти, действуя добровольно, настоящим завещанием делаю следующее распоряжение. Моё недвижимое имущество, находящееся по адресу…»
Дом находился на Гороховой улице. Не будучи большим знатоком питерской географии, я помнил, что Гороховая – это практически центр города. Значит, старый жилой фонд.
О том, что некая жительница Петербурга Мария Росси перед кончиной завещала мне свою комнату в коммунальной квартире, я узнал неделю назад, получив на свою электронную почту письмо как раз от нотариуса, который сейчас сидел напротив меня, допивая свой кофе. Честно говоря, подумал, что это какой-то розыгрыш. С чего бы этой Росси завещать незнакомому молодому человеку из какого-то Зарыбинска свою комнату со всем содержимым?
Впрочем, я обладал кое-какой известностью благодаря своему Телеграм-каналу о паранормальном. Или потустороннем, так как назывался он «По ту сторону». В своё время завести его сподвигла одна история, которая со мной реально случилась в детстве. Гостил в деревне у бабки, было мне 12 лет. И ночью вышел до ветра, а будка стояла за огородом у забора. Луна спряталась за тучками, обещавшими скорый дождик, идти было страшновато, тут-то я и увидел его. Или скорее её, так как существо было похоже на худющую, костлявую женщину в каких-то лохмотьях, с вытянутой головой и, что самое главное, одним-единственным глазом посередине лба, горящего каким-то адским огнём. Стояла эта тварь как раз на пути к сортирной будке, неподвижно, только пялилось на меня своим глазом с вертикальным жёлтым зрачком, отчего я чуть на месте едва не обмочился. А потом заорал благим матом и кинулся обратно в дом. Бабуля, само собой, от такого вопля проснулась, а тут ещё и я залетел в её комнату, с волосами, стоящими дыбом. Кое-как, запинаясь и заикаясь от страха, рассказал ей про тварь на нашем участке, а бабка, внимательно меня выслушав, задумчиво пробормотала:
– Надо же, думала, последнее лихо одноглазое в войну извели, а оно вона как, объявилось. Видать, не к добру.
Как я ни пытал бабулю, та больше ничего не сказала, только велела отлить в ночной горшок, который с незапамятных времён под шкафом стоял, и идти в постель. Сама же пошла в сени и долго что-то там бормотала, чем-то шумела. Я же после такого, ясное дело, спать вовсе не собирался. Накрылся одеялом с головой и так пролежал практически до самого утра, только на рассвете наконец забывшись беспокойным сном.
Тем же днём бабка отвела меня на остановку, посадила на рейсовый автобус и с гостинцами отправила в город. Вместо трёх недель я провёл у неё две. Родителям велела передать, что приболела, но навещать её не нужно, просто грипп, и меня отправляет, чтобы не заразить. При этом выглядела она как-то резко постаревшей всего за одну ночь.
Ни сотового, ни стационарного телефона у бабули не было, я и сам ещё по молодости лет не был удостоен не то что «Нокии», о которой мечтал последние полгода, но даже самого дешевого из кнопочных телефонов. Так что мне пришлось всё передавать на словах.
А спустя три дня маму прямо на работе известили, что её мама и, соответственно, моя бабушка скоропостижно скончалась. Во сне остановилось сердце.
Меня же на протяжении долгих лет не покидало видение того жуткого существа, которое, как я подозревал, могло стать причиной безвременной кончины не чаявшей во мне души бабули. Частично поэтому я увлёкся соответствующими литературой и телепрограммами. А закончилось всё созданием собственного блога сначала в одной теперь уже запрещённой соцсети, затем блог переехал в «телегу». Которую, правда, тоже начали притормаживать, но пока она ещё более-менее дышала.
В общем, старался наполнить свой блог разными привлекающими внимание обывателя сюжетами. Например, как-то провёл ночь на кладбище, а в другой раз переночевал в доме с привидениями, снимая себя и окружающую обстановку на камеру мобильного телефона, пока хватало аккумулятора. Правда, привидения так и не появились.
Почти двадцать тысяч подписчиков – это по моим провинциальным меркам уже кое о чём говорило. Причём меня читали и смотрели даже зарубежные пользователи, правда, русскоязычные, когда-то покинувшие Россию или ещё раньше – Советский Союз. Но какое всё это имело отношение к питерской квартире? Вернее, комнате.
Я вернулся к завещанию. Далее шло подробное перечисление движимого имущества. Списочек, однако… Хорошо хоть панталоны с носовыми платками не упомянуты.
Наконец, закончив читать, я поднял взгляд на сидевшего напротив Котта:
– Всё-таки не пойму, почему именно я?
– Насколько я знаю, Мария Андреевна была подписчиком вашего блога, – пожал тот плечами. – Вы в курсе?
– Нет, – отрицательно качнул я головой, – это для меня новость. Выходит, это как-то связано между собой?
– Тут можно только догадываться, но лично я другой связи не вижу.
– Но вообще-то в 99 лет серфить в интернете…
– Да-да, в её-то годы, – согласился нотариус. – Однако она не была чужда, скажем так, техническому прогрессу. Вон её ноутбук на полочке, я забрал на всякий случай, мало ли, вещь ценная… Но в его содержимом я не копался, этика, знаете ли, не позволяет. Хотя, думаю, сделать это легко, наверняка там даже пароль не стоит.
– А как же вы узнали, что она была моей подписчицей?
– Так она сама мне об этом говорила. Мол, интересно ей следить за вашими приключениями. Я, признаться, тоже в вашем блоге погостил пару раз.
– Ну и как?
Котт снисходительно улыбнулся:
– Я, Иван Александрович, по природе своей материалист, и в подобные вещи, не в обиду вам будь сказано, не слишком-то верю. Ноутбук Мария Андреевна, кстати, вам тоже завещала, как и бытовую технику, мебель, книги, посуду, картины… Правда, там вроде бы всего одна картина. В завещании всё перечислено, вы только что с этим списком ознакомились. Так вот, возможно, то, что она была вашим подписчиком, как-то перекликается с её завещанием. Я просто не вижу другой связи. К тому же Мария Андреевна, насколько мне известно, была склонна к мистицизму, а кроме того, одно время состояла в женской масонской ложе «Северная Пальмира», появившейся в Петербурге в конце 90-х. Однако покинула её несколько лет назад, по какой причине – я не знаю. В общем, вся в бабку. Елена Росси была известным в дореволюционном Санкт-Петербурге медиумом, проводила спиритические сеансы.
– Интересно, – приподнял я бровь. – А фамилия, я так понимаю, с итальянскими корнями?
– Совершенно верно. Мария Андреевна – прямой потомок известного архитектора Карло ди Джованни Росси. В конце XVIII века мальчиком вместе с родителями он перебрался в Россию, и стал у нас Карлом Ивановичем. Ну да его биография известна, о нём много написано на разных интернет-порталах. Похоронен сначала был на Волковском лютеранском кладбище, но впоследствии его останки были перенесены на Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры. Так вот, у Карла Ивановича имелось восемь детей от двух браков. Мария Андреевна является потомком Зинаиды Росси – последнего ребёнка Карла Ивановича от первого брака. Зинаида Карловна трижды меняла фамилию, так как три раза выходила замуж, да всё за военных в больших чинах. Было у неё трое детей – два сына и дочь Александра. Последняя, выйдя замуж за коллежского советника Евгения Аполлоновича Киселёва, произвела на свет будущую бабушку Марии Андреевны – Елену Евгеньевну. Кстати, эта квартира на Гороховой принадлежала как раз Киселёву. А вот Елена Евгеньевна, выйдя замуж за морского офицера Константина Каневского, лишь однажды стала матерью. В 1911-м году она овдовела и неожиданно для всех вернула фамилию прадеда, стала Росси.
Нотариус сделал глоток подостывшего кофе и продолжил:
– Как я уже упоминал, в дореволюционном Санкт-Петербурге Елена Евгеньевна слыла достаточно известным медиумом, занималась оккультизмом. Её сын Андрей то ли от большой любви к матери, то ли по каким иным причинам также принял фамилию Росси, и вот Мария Андреевна как раз и является его дочерью. К сожалению, Андрей Константинович попал под каток репрессий и был расстрелян в 37-м году, а его супруга как жена врага народа была арестована годом позже и в начале 41-го года умерла от туберкулёза в одном из лагерей Северного Казахстана. Сама же Мария Андреевна замуж так и не вышла, и детей не имела. Жила с бабушкой, той самой Еленой Евгеньевной, после её смерти в 53-м осталась одна. Кстати, Елена Евгеньевна прожила тоже весьма долгую жизнь, скончавшись в возрасте 91 года.
– Это у них наследственное, что ли, по женской линии?
– Очень может быть, – кивнул Котт. – Только вот на Марии Андреевне и женская, и мужская линия этой ветви Росси прервались… Да, к слову, до революции семья Росси занимала пять комнат левого крыла третьего этажа этого дома на Гороховой. Эта квартира принадлежала Киселёву, выйдя за него замуж, Елена Евгеньевна стала полноправной наследницей жилой площади. Однако в начале 20-х бывших хозяев уплотнили, была сделана перепланировка, и квартира стала коммунальной, как и все квартиры в этом доме, состоявшие из нескольких комнат. Впрочем, бывшим хозяевам разрешили жить в самой большой комнате, которую вы, получается, и унаследовали вместе с обстановкой. Комната была приватизирована в 93-м. Ну а вам осталось лишь дать согласие на вступление в наследство, и вы официально станете петербуржцем.
– Это греет мне душу, – не сдержал я саркастической ухмылки.
Котт понимающе улыбнулся:
– Рад, что чувство юмора при вас… Итак, если вы даёте своё согласие на вступление в наследство, то я открываю наследственное дело. Однако распоряжаться жилой площадью по своему усмотрению вы сможете не ранее, чем через полгода. То есть только через полгода по нашему законодательству вы можете официально вступить в наследование.
– То есть продать или сдать в аренду не получится?
– Да, придётся потерпеть, – кивнул Котт. – Но всё это время вы сможете полноправно жить в этой комнате даже без прописки, только придётся самому оплачивать коммунальные услуги. Если же решите вернуться, то оплачивать услуги ЖКХ можно и через мобильнее приложение. Я вам отдам платёжку с номером счёта.
– Понятно, – пробормотал я.
В родном Зарыбинске я жил в съёмной однушке, всё-таки мальчик взрослый, но прописан был по-прежнему в квартире, где когда-то появился на свет. Просто хотелось свободы, да и девиц было куда приводить. Не скажу, что был Дон Жуаном, но время от времени девушки скрашивали мой холостяцкий быт, а в отчий дом их особо не приведёшь. А здесь смогу водить в собственную комнатуху питерских девчонок. Ну а что, на мордашку создатель не обидел, фигура благодаря походам в тренажёрку более-менее подтянутая, в постели… Ну не конь, лишнего наговаривать на себя не буду, но и не хомячок.
– Нескромный вопрос можно?
– Задавайте.
– Сколько стоят ваши услуги?
– Вам они ничего стоить не будут, так как Мария Андреевна заранее всё сама оплатила. Женщиной она была предусмотрительной. Жаль будет, если вы откажетесь от наследования, все её траты окажутся впустую.
– Хм, ясно… Тогда у меня ещё один нескромный вопрос… Может, покойная помимо жилплощади мне ещё и денежные средства завещала?
Котт чуть заметно улыбнулся:
– Все имевшиеся на банковском счету деньги – а это порядка пяти миллионов рублей – она пожертвовала фонду защиты бездомных животных. Я этим радетелям за братьев наших меньших после кончины Росси соответствующее письмо отправил. Сама Мария Андреевна, кстати, держала кошку, которая после её смерти куда-то исчезла. Может, ещё и вернётся. Если будет к кому.
Он со значением посмотрел на меня, а я допил кофе, поставив пустую чашку на такое же белое блюдце с узором по краям, и задал вопрос, который меня волновал с самого начала:
– Если не секрет, как умерла Мария Андреевна?
– Насчёт того, умерла ли она дома – можете не переживать. Мария Андреевна Росси скончалась в многопрофильной клинике имени Пирогова в результате обострения сердечной недостаточности, которой страдала в последние годы. Это со всех точек зрения положительный момент, так как, скончайся России дома, то труп могли бы посчитать криминальным, и заключения о смерти можно было бы ждать чуть ли не месяц, пока не состряпают отказ об заведении уголовного дела. А без заключения о смерти и не похоронишь, и наследственное дело не откроешь. Кстати, согласно завещанию, её тело было кремировано, а урна с прахом покоится в стене колумбария Пороховского кладбища. Я проследил за этим, включая установку вчера гранитной плиты на нишу, так как и своё погребение тоже Росси оплатила заранее.
– Она была верующей?
– Судя по тому, насколько я её знал, нет. Возможно, для рождённой в СССР в этом нет ничего удивительного, а на старости лет после развала Союза не стала менять своих убеждений.
– Да и кремировать тело – не христианский обычай, – добавил я. – И что же, у неё вообще никакой родни нет, кто мог бы претендовать на эту жилплощадь?
– Почему же, дальняя есть, и она навещала меня только позавчера, – Котт скорчил мину. – Неприятная парочка, скажу я вам. Родственницей является некто Валяева Инна Владимировна, какая-то троюродная внучатая племянница. Приходила она с мужем. Подняли крик, что Мария Андреевна, переписывая завещание, была не в своём уме, и что я её охмурил, что они подадут в суд… Я даже не знал, что этим хамам возразить. Думал уже полицию вызывать. Откуда они только узнали о кончине дальней родственницы⁈ Ведь Росси, насколько я знал, не поддерживала с ними отношений.
– Так первоначально завещание было составлено в их пользу?
– А вот и нет. Изначально Мария Андреевна завещала свою комнату масонской ложе «Северная Пальмира». Причём это завещание был составлено ещё в те времена, когда она состояла в ложе. А затем вдруг, незадолго до кончины, вписала вас как единственного наследника.
– А масоны эти претензии не предъявляли?
– Так они, вполне вероятно, и не знали, что являются наследниками. Если только сама Росси им – ну или кому-то лично из руководства ложи – об этом не сказала.
– А у этой… как её… Валяевой – у неё есть шанс выиграть дело?
– Практически без шансов, – снисходительно улыбнулся Лев Эдуардович. – Итак, Иван Александрович, прежде чем дать согласие на вступление во владение комнатой, наверняка вы захотите её посмотреть?
– Да уж, хотелось бы…
– Тогда можем отправиться туда прямо сейчас. Ключ и дубликат от квартиры и комнаты у меня, я их вам потом передам. А свой рюкзак можете оставить пока здесь, мы всё равно сюда вернёмся.
– Хорошо, только паспорт и деньги возьму на всякий случай.
Пару минут спустя мы покинули спрятанный во дворах Измайловского проспекта сталинской постройки дом, в котором располагалась нотариальная контора. Котт нажал кнопку на брелоке ключей, и чёрный «BMW ×7» приветливо мигнул фарами. Блестящая поверхность машины была усеяна мелкими капельками недавно прошедшего дождя. Почему-то мелькнуло сравнение с бисеринками пота на коже темнокожего атлета.
Хоть и утверждала Фрейндлих, что «у природы нет плохой погоды», но для меня осень – самое мерзкое время года. Не сентябрь, когда ещё тепло и относительно сухо, а вот именно промозглые октябрь и большая часть ноября, когда всё хмуро и серо, и ты с нетерпением ждёшь, когда наконец всю эту мерзость прикроет снегом. А там и Новый год не за горами – самый любимый в России праздник.
– Садитесь на переднее пассажирское, – пригласил Котт, обходя машину спереди. – Или вы предпочитаете ездить сзади?
– Нет, нет, как раз спереди, – заверил я, забираясь в салон.
Здесь пахло кожей и ещё чем-то едва уловимым, каким-то дорогим, судя по аромату, освежителем, хотя в районе лобового стекла никаких пузырьков на шнурочке не болталось. Да уж, это не мой подержанный «Логан».
Негромко заурчал двигатель, демонстрируя скрытую мощь, «бумер» плавно тронулся в сторону Невского проспекта. Лев Эдуардович вёл машину аккуратно, а когда какой-то лихач на «KIA» его подрезал, просто печально вздохнул, добавив:
– М-да…
До бывшего доходного дома на Гороховой добрались минут за пятнадцать. Здание стояло буквой «П» с ведущей во внутренний двор аркой, в которую мы и нырнули. Во дворе были припаркованы белая «Мазда» и старенький «Фольксваген». Как раз, когда мы парковались, из правого под… тьфу, парадной выплыла конкретная такая милфа лет под тридцать, с накачанными губами и выделявшимся под модной курточкой бюстом, наверное, тоже накачанным. Когда мы покидали машину, она села в «Мазду», и первым делом откинула зеркальце, чтобы проверить качество наложенного макияжа.
– Идёмте, – поторопил меня Котт.
Мы двинулись к той же парадной, из которой вышла милфа, уже выезжавшая на своей «Мазде» со двора. Вспомнилось, что и бордюр в Питере называют поребриком. А то обмолвишься так по-простецки, как с детства привык говорить – и поймаешь на себе косой и, возможно, даже немного презрительный взгляд какого-нибудь коренного петербуржца.
Дверь была с домофоном, но у Котта на небольшой связке ключей болтался магнитный брелок, который и обеспечил нам проникновение в парадную. Ну да, чувствовался дореволюционный лоск, хоть и весьма обшарпанный. Одна лепнина на потолке чего стоила. Побелить бы его ещё… Мне отец рассказывал, как они в своей юности самым натуральным вандализмом занимались. Жопкой спички трёшь, чтобы кончик набрал мокрой побелки, очень быстро зажигаешь и бросаешь спичку в потолок. Она прилипает и горит, коптя потолок и оставляя торчащие «сопли».
– Когда-то тут даже лифт имелся, но советская власть посчитала это излишеством, – прокомментировал нотариус, пока мы поднимались по обшарпанным ступеням. – Мол, пять этажей для нашего гражданина – сущий пустяк. О пожилых только не подумали, а их тут сейчас полдома. Из тех, кто ещё остался. Молодёжь предпочитает ипотеку в новостройках или вторичку в домах советской постройки, где коммуникации не так сильно изношены.
– А тут совсем плохо?
– Не совсем уж критично, но ремонтники сюда частенько наведываются. То водопровод, то канализацию прорвёт, то утечка газа. Здесь, кстати, газовые колонки, горячего водоснабжения нет… Фух, вот мы и пришли.
На площадке третьего этажа было всего две двери – слева и справа, к стенам возле которых были прилеплены почтовые ящики. В дырочках некоторых белела какая-то корреспонденция. Дверь слева выглядела солидно, представляя собой металлический щит с глазком. Видно, жильцы этой коммунальной квартиры заботились о собственной безопасности. Но мы повернули к правой – с улицы это было левое крыло. Дверь была обшита вертикальными рейками, и в ней тоже имелся глазок.
– Кажется, этот.
Котт сунул один из ключей в замочную скважину, однако попытка открыть дверь закончилась неудачей.
– Судя по всему, изнутри закрылись, бывает и такое, – вздохнул нотариус. – Будем звонить. После кончины Марии Андреевны здесь всего двое жильцов из шести остались – спившийся художник Тренькин и подслеповатая старушка Фёдорова. Её родителей как раз сюда подселяли как молодую рабочую семью. Родители оба на Кировском заводе работали, а в блокаду отец её входил в ополчение. Так вот, Фёдорова в силу возраста нас может не услышать, а Тренькин, если пьяный…
Рядом с кнопкой звонка на стене крепилась забранная в целлулоидную плёнку табличка с фамилиями жильцов. Макаровы, Тренькин, Суповые, Росси, Фёдоровы. Напротив каждой фамилии стояло число звонков – от одного до пяти.
– Если пьяный дрыхнет, то тоже вряд ли услышит, – скептически заметил я. – И что тогда?
– Будем надеяться, что в данный момент наш живописец ещё не успел наклюкаться. Или, как вариант, успел проспаться. И третий вариант: он сейчас халтурит на Невском у Казанского собора – там его точка.
– Рисует?
– Ну да, этим и зарабатывает на жизнь. Хотя, я так подозреваю, денег хватает лишь на выпить, закусить, и бумагу с карандашами, наверняка имеет задолженность по коммунальным платежам. Ладно, попытаем счастья.
Он надавил подушечкой указательного пальца на коричневый карболитовый сосок, с той стороны двери раздалась какая-то придушенная трель, словно звонок недоедал последние годы и готовился вот-вот расстаться с жизнью. И ещё одно нажатие, ещё одна умирающая трель. Дальше – ожидание примерно с полминуты.
– Попробую Фёдоровой позвонить, – вздохнул Котт.
Он поднял руку, но в этот момент с той стороны двери раздалось какое-то шебуршание, что-то щёлкнуло, и в дверном проёме сначала показался мясистый нос, потом залысина, а следом и обрамляющие её пушистые, венчиком волосы. На нас уставились два мутноватых глаза.
– А-а, адвокат, – дохнув перегаром, просипел Тренькин, так как вроде бы это больше некому было быть. – А мы чужих и не ждали, закрылись вот… А кто это с тобой?
Котт чуть поморщился от такого панибратства (а может и от перегара), но в ответ спокойно произнёс:
– Во-первых, Эдмунд Андриянович, не адвокат, а нотариус. Могли бы уже и запомнить. А во-вторых – это новый хозяин комнаты Марии Андреевны.
– Пардоньте, – художник с интересом уставился уже на меня. – И как звать моего нового соседа?
– Звать его Иван Александрович Абрамов.
– Еврей, что ли?
– Почему сразу еврей? – вступил я в беседу. – То, что фамилия происходит от еврейского Абрам, вовсе не значит, что её носитель является евреем.
– Эдмунд Андриянович, позвольте мы уже, наконец, пройдём?
Тренькин молча отодвинулся, освобождая проход. Получилось наконец разглядеть его полностью. Художник был одет в лоснившиеся от древности брюки, видимо, имевшие когда-то коричневый цвет, которые не спадали благодаря таким же старинным подтяжкам. Торс Тренькина прикрывала майка-алкоголичка в засохших пятнах краски. Хотя слово торс к обладателю небольшого животика и при этом довольно тщедушного тельца было применимо с большой натяжкой.
Образ художника дополняли матерчатые шлёпанцы без задников. Причём правый протёрся настолько, что из него выглядывал кончик большого пальца с пожелтевшим ногтем, словно бы художник курил, держа сигарету пальцами ноги. Интересно, этот Тренькин вообще курит? А то так уснёт с непотушенной сигаретой…
Далее моё внимание переключилось на окружающую обстановку. Довольно просторный коридор-гребёнка, тускло освещаемый единственной лампочкой накаливания ватт на 60, и не настолько захламлённый, как того можно было ожидать. Ну да, жильцов-то сейчас всего раз-два – и обчёлся. Двери только с одной, левой стороны. У входа в стене – старые, с диском, счётчики электроэнергии, под каждым белым намалёваны маленькие циферки, обозначавшие номер комнаты.
– Это вот счётчик Марии Андреевны, – ткнул пальцем в один из них под номером 39 Котт. – Не крутится, оно и понятно – холодильник я выключил. Ещё жильцы платят ежемесячно за общий свет по единому тарифу. И за воду тоже у них общий счёт.
– Дык одна Яковлевна ими считай и пользуется, – буркнул стоявший рядом Тренькин. – Постоянно то стиральную машинку запустит, то в ванной на кухне ошивается и водой журчит. И в ванной кран то и дело воду льёт.
– Так вы и за свою комнату платить не в состоянии, насколько я знаю, чего ж в сторону соседки кивать? И вообще, мы вас больше не задерживаем, Эдмунд Андриянович. Дальше сами разберёмся.
– Не, я чё, я ничё… Слушай, адвокат, стольничек не одолжишь?
– Не одолжу.
– Жаль… А с виду приличный человек.
Тренькин с горестным вздохом вернулся в свою комнату, а мы наконец добрались до квартиры Росси под тем же 39-м номером. Дверь выглядела прилично, а замок вполне надёжно. Можно было ожидать, что запойный художник не шарил здесь в отсутствие умершей хозяйки.
Мы вытерли ноги о довольно милый коврик с изображением котёнка, Котт распахнул дверь и сразу щёлкнул выключателем. Под украшенным всё той же лепниной потолком загорелась пусть и не раритетная, но довольно старая люстра на пять ламп. Причём энергосберегающих, а не как в коридоре. Освещение было не лишним, так как окно оказалось завешено тяжёлыми портьерами. Нотариус отдёрнул портьеры в стороны, давая тусклому уличному свету возможность проникнуть в помещение. Окно было высоким, со встроенным в оконный проём современным стеклопакетом.
– Не мешало бы проветрить, а то какая-то затхлая атмосфера, не находите?
Не дожидаясь моего ответа, он прошёл к окну и поставил его на проветривание. Сразу стало легче дышать. Я тоже подошёл, глянул в окно. Оно выходило на проезжую часть, а справа, если прижаться лицом практически к стеклу, можно было разглядеть шпиль Адмиралтейства.
– Жилая площадь комнаты составляет 36 квадратных метров, – принялся комментировать Котт. – Высота потолков 3,2 метра. Кстати, когда-то в подвале дома располагалась своя котельная, вот как напоминание.
Он прикоснулся ладонью к покрытому изразцами выступу в стене, тянущемуся от пола к потолку. Я посмотрел в сторону окна. Под ним располагалась секций на десять батарея центрального отопления, причём старого образца. А правее в углу, рядом с подвядшим фикусом стояло чайное блюдце. Наверное, в него хозяйка наливала молоко своей кошке. Или коту?
– У неё кошка была или кот? – спросил я.
– Что? А, кажется, кошка… Да, точно, она же её Матильдой звала. Говорила, назвала в честь балерины Кшесинской. Несколько лет назад про неё – эту балерину и её связь с Николаем II – фильм в прокате крутили, вызвавший большую полемику. Некоторые особенно яростные защитники Николая II требовали даже не допустить фильм к прокату, поскольку в нём якобы очерняется память императора.
Ну это я помнил, смотрел я эту картину… Было бы из-за чего шум поднимать.
Стены комнаты были окрашены в приглушённые терракотовые тона. Пол паркетный, ёлочкой, причём паркет изрядно потёртый. Мебель по большей части раритетная, в каком-то смысле даже антиквариат. Под это определение, на мой взгляд, подпадали комод, буфет с тарелками и чашками, секретер, кресло, пара стульев с выгнутыми дугой спинками, не лишённый изящности стол, и старый, но ещё вполне крепкий диван. Диван не раздвигался, однако внизу имелся выдвижной ящик, в котором лежали два комплекта постельного белья и сложенный клетчатый плед. Чистое бельё, ещё и пахло какой-то отдушкой.
С полки буфета сквозь стекло на меня смотрела бутылка «Столичной». Я взял на себя смелость, выдвинул один за другим ящики. Здесь покоились столовые приборы: ножи, ложки разных размеров, вилки и ещё что-то, не совсем понятное. Вряд ли серебро, больше похоже на мельхиор, но выглядело солидно, явно советское наследие. Тарелки тоже были с той поры. Как она их только сохранила в целости… Чуть отколотый край на одной из тарелок в расчёт можно было не брать.
Тут же обнаружились макароны, крупы, стеклянная банка тушёнки из конины, початая пачка печенья «Юбилейного», две пачки рассыпного цейлонского чая, из которых одна была открыта, половина баночки растворимого кофе, запакованная баночка цикория, початая упаковка шоколада со стевией, упаковка сахарозаменителя… Похоже, покойная страдала диабетом. Хотя может просто следила за калориями. Сейчас же даже многие пенсионеры сидят на ПП. Вернее, пенсионерки – мужикам в подавляющем большинстве всё это правильное питание до лампочки.
Интересно, тараканы здесь водятся? Для коммуналки обычное дело. Не хотелось бы жить с ними бок о бок.
Для пианино «Schroeder»[1] тоже нашлось местечко у противоположной книжному шкафу стены. На верхней крышке стоял забранный в изящную деревянную рамочку чёрно-белый портрет женщины лет 45–50. В этой женщине чувствовалась порода. Но больше всего приковывал к себе взгляд. Казалось, он пронизывает тебя насквозь. У меня даже холодок по спине пробежал.
– Это сама Мария Андреевна? – дёрнул я подбородком в сторону фотографии.
– Она, – кивнул Котт. – Ну этому фото лет сорок, мне кажется, она позже уже и не фотографировалась. Либо просто куда-то эти фотографии прятала. Может, они вам как-нибудь и попадутся, если, конечно, вы решите здесь обосноваться.
Старый, с поблекшей обложкой фотоальбом обнаружился в платяном шкафу. Открывать его я не стал… Пока, во всяком случае. Тут же висели на плечиках старые платья, парочка пальто, слегка поеденная молью шуба, на верхней полочке выстроились рядком шляпки разных фасонов, модные во времена молодости моих родителей, а то и их предков.
На стене над диваном располагалась картина, изображавшая сельскую пастораль в виде луга и пасущихся на нём коровок. Можно было различить и фигурку пастушонка. А вот над кроватью с круглыми металлическими набалдашниками по углам висел ковёр. Выцветший, старый, возможно, даже персидский. Хотя вряд ли… Рядом с кроватью на изящной тумбе стояла лампа под зелёным абажуром.
