Текст книги "Торговцы Венеры: Операция Венера.Война торговцев космосом"

Автор книги: Фредерик Пол

Соавторы: Сирил Майкл Корнблат
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 30 страниц)

– Прошу сюда, – жестом капельдинера, указывающего кресла в партере, я провел их внутрь, не собираясь предупреждать, как грязно и пыльно в старом здании. Я также не считал нужным извиняться за то, что пыль и спертый воздух в цеху тут же заставили их кашлять и чихать, что громкий стук прессов и гул станков мешал разговаривать, или же за то, что мистер Семмельвейс, мимо стеклянного кабинетика которого мы проследовали, по-свойски помахал им рукой. А впрочем, и еще за многое другое. Их дело решать. Я никого не собирался уговаривать.

На верхнем этаже было получше. Старое здание строилось прочно, и хотя шум станков доносился и сюда, но здесь он казался лишь далеким, не мешающим шумовым фоном. Свет был все такой же мигающий и неверный. Хотя вековая пыль заставила Митци расчихаться еще сильнее, они с Хэйзддайном уже не обращали на это внимания и с интересом осматривали помещение, лестницу черного хода, старый подъемник и множество дверей, каждая из которых была снабжена табличкой «Выход». Похоже эти двери не открывались десятилетиями.

– Много входов и выходов – это хорошо, – заметил Хэйзлдайн. Я рассеянно кивнул, ибо был всецело поглощен тем, что творилось со мной. Чувство непонятной тревоги вдруг охватило меня от всей этой странной обстановки. Митци, стоявшая рядом, казалось, никогда еще не была так далека от меня, как теперь. Наверное, нервы шалят, подумал я. Дают себя знать пилюли. Хотя я уже не так катастрофически терял в весе, как прежде, самочувствие мое не улучшилось, по-прежнему мучила бессонница. И все же…

– Тарб! – сердито окликнул меня Хэйзлдайн. – Ты что, плохо слышишь? Я спрашиваю тебя, как с транспортом в этом захолустье?

– С транспортом? – переспросил я и, загибая один за другим пальцы левой руки, стал перечислять. – Две линии метро, все автобусные линии, пересекающие центр города с севера на юг, и, разумеется, всегда можно нанять педикеб.

– А электроснабжение? – поинтересовалась Митци и громко чихнула.

– Как вы, должно быть, заметили, станки работают на электроприводах.

– Я не об этом, черт побери! Насколько надежна подача электричества? Бывают ли перебои?

Я пожал плечами, ибо как-то не задумывался над этим. Может и бывают, но я не помнил.

– Думаю, что нет, – сказал я, не подозревая, что Митци еще больше взвинчена этой обстановкой, чем я.

– Думаю?! – взъярилась она. – Даже такой одурманенный Моки-Коком тип, как… а-а-апчхи!

Она чихнула с такой силой, что даже закрыла лицо руками.

– О, черт! – вдруг простонала она и, стремительно опустившись на колени, стала шарить руками по грязному захламленному полу.

Когда она наконец подняла голову, на меня гневно глядели два разных глаза – один карий, другой небесно-голубой!

Если бы я не пристрастился к Моки, у меня давно должны были бы возникнуть подозрения. Откуда вдруг такая любовь к кресс-салату, контактные линзы (не для того ли, чтобы изменить цвет глаз?), равнодушие к отчаянным звонкам матери, не получающей известий от дочери? А это некое в ее лексиконе словечко «торгаш», когда она злится на меня? И еще много-много других таких же «мелочей».

Всему этому есть лишь одно объяснение.

Не будь я фанатом Моки и не одурмань себя пилюлями, моя реакция была бы мгновенной и единственно верной – вызвать полицию. Даже если бы это грозило и моей собственной жизни. Но я за это время через многое прошел. То, чем занималась Митци, было преступлением. А что не преступление?

Не знаю, сколько прошло времени, пока я, наконец, пришел в себя, полез в карман, вынул блокнот и быстро исписал целую страницу. Вырвав ее, я сложил ее вдвое.

– Митци, – сказал я и сделал шаг к ней, наплевав на потерянную линзу, на которую мог невзначай наступить. – Хотя ты совсем не Митци, не так ли?

Она застыла и молча смотрела на меня своими разноцветными глазами.

– Ты обманщица, подставное лицо. Так или не так? Ты агент венерян, двойник настоящей Митци Ку.

Хэйзлдайн за моей спиной сделал медленный громкий выдох. Я слышал, как он крадется ко мне, приготовившись к прыжку. Я быстро обернулся.

– Прочитай вот это, – сказал я, сунув ему в руку страницу из блокнота.

Он продолжал идти на меня, бросив взгляд на исписанную страницу, нахмурился, вздрогнул и стал читать вслух.

«Тем, кого это касается. Будучи жертвой пагубного пристрастия к Моки-Коку, я больше не могу жить. Единственный выход – покончить счеты с этой жизнью.

Теннисон Тарб».

– Что это значит, черт побери, Тарб?

– Воспользуйтесь этой запиской, если решите избавиться от меня. Или же поверьте мне и позвольте вам помочь, что бы вы ни задумали. Мне все равно. Я знаю, что вы венеряне, но это уже не имеет значения. – И чуть помолчав добавил. – Я прошу вас, пожалуйста.

Фальшивая Митци Ку

I

Когда-то жил на свете человек, которого звали Митчел Кортней. В честь него названы десятки улиц на Венере, его там считают героем. А на Земле в школе, где я учился, на уроках истории учительница не могла произнести его имя, не задохнувшись от злости. Так же, как и я, он был творцом рекламы, настоящей звездой своей профессии. Он тоже попал в жестокий жизненный переплет, пережил тяжкий нравственный кризис и, как я, не знал, как себе помочь. Он тоже стал предателем.

Это слово неприятно для слуха, особенно, когда это касается тебя. «Теннисон Тарб – предатель!» – кричал я себе в туннелях подземки и в трущобах Бенсонхерста, когда меня никто не мог услышать.

Но даже эхо не отвечало мне. А, может; отвечало, но я не слышал из-за стука колес. Я не уверен, что повторенные эхом эти слова могли бы ранить меня еще больнее, ибо понимал, что они справедливы и я заслужил их, как проклятье.

Видимо, от мук совести меня во многом спасали пилюли, как, впрочем, и от других терзаний, к моему счастью. Но у всякого счастья, как у монеты, есть оборотная сторона. Ею для меня стало полное равнодушие к любимой профессии. Так что, куда ни кинь, а все клин. Долго ли я так протяну, я не знал. В сущности, и так можно жить, не было бы лишь так тоскливо и серо вокруг.

Если бы не полное безразличие, я ежеминутно трясся бы от страха, ибо рядом, на чердаке, затевались, бог знает какие дела. Мозг Хэйзлдайна, как хорошая картотека, пополнялся планами, один смелее другого. Помешать этому можно было, лишь сунув его головой под пресс. Или дать снотворное и выбросить из окна с высокого этажа. Или подсыпать яд, обпоить Моки-Коком, чтобы стал таким же его фанатиком, как я. Но он в рот не брал Моки-Кока.

Митци в конце концов заставила его дать мне еще один, последний, шанс, и он подчинился. Но моей записки о самоубийстве он мне не вернул. Я представил себе, что меня ждет. Я видел два пути, оба уходящие в черные дыры туннеля: Хэйзлдайн воспользуется моей запиской, и прощай Теннисон Тарб; или – разоблачение, арест и казнь выжиганием мозгов. Но между этими двумя путями еле виднелась узкая тропка, по которой я могу, если удастся, пройти в то будущее, где мое имя будет предаваться анафеме в школах на каждом уроке истории.

Это счастье, что у меня были маленькие зеленые пилюли. Раз я выбираю узкую, как острие бритвы, тропку, тогда вперед! Ранним утром я помылся, побрился, выгладил брюки и вообще по-возможности навел лоск, осторожно двигаясь в тесноте комнаты, чтобы не разбудить хозяев и детишек, и вскоре уже мчался в поезде подземки. От долгого путешествия в душном, переполненном вагоне моя одежда снова приобрела измятый неопрятный вид, а сквозняк и копоть изрядно испортили прическу. И все же, мне кажется, у меня был достаточно презентабельный вид, когда я вошел в вестибюль агентства «Хэйзлдайн и Ку». Охранник снял отпечаток моей ладони, приколол к лацкану моего пиджака временный пропуск и доставил меня в кабинет Митци, вернее, в приемную, и передал меня ее новому секретарю № 2. Я его не знал, но ему я, очевидно, был известен, ибо, здороваясь, он произнес мое имя.

Мне предстояло выполнить необходимые формальности. Секретарь уже распорядился, чтобы Отдел личного состава подготовил контракт, и мне оставалось лишь поставить внизу отпечаток большого пальца. Как только я сделал это, я получил удостоверение и двухнедельный аванс. Лишь после этого мне наконец позволили переступить порог кабинета Митци.

Это было первоклассно оборудованное помещение и обставлено так же роскошно, как кабинет Старика. Огромный стол для заседаний, кресла вокруг стола, бар, видеосистема. В кабинете было три окна и два стула для посетителей. Чего здесь не хватало, так это самой хозяйки. За письменным столом, вместо Митци, я увидел Деса Хэйзлдайна. Никогда еще он не казался мне таким огромным. Взгляд его не предвещал ничего хорошего.

– Митци занята. Я вместо нее, – тут же предупредил он.

Я понимающе кивнул, хотя меньше всего мечтал делиться своими планами с Хэйзлдайном.

– Мы можем здесь говорить свободно? – спросил я.

Он, сдерживая себя, вздохнул и указал рукой на окна и двери, снабженные защитными экранами, а это означало, что электронные подслушивающие устройства нейтрализованы.

– Отлично, – сказал я. – Так вот, мне нужна работа.

Он неожиданно растерялся.

– У меня нет для тебя работы, – буркнул он недовольно.

Все ясно. В их планах мое участие не предусматривалось. Я свалился им на голову, как гром с ясного неба. Впрочем, сейчас я и сам ничего не мог предложить Десу, что могло бы заинтересовать его. Если он еще прислушивался к мнению Митци, то мое для него ничего не значило. И все же я решился помочь ему выйти из затруднительного положения.

– Митци говорила что-то о Политике. Я мог бы предложить кое-что интересное.

– Нет! – неожиданно громко рявкнул он.

Что могло его так разгневать, удивился я.

– У меня есть другие предложения, например, Религия или Новые товары…

– Не наш профиль, – угрюмо ответил он и поднял руку, словно предупреждал: продолжать бесполезно. – Вот разве что-нибудь неожиданное, громкое, способное потрясти… – вдруг нерешительно промолвил он.

Понятно, подумал я.

– Ага, ясно. Что-нибудь эдакое с риском для жизни, чтобы вы поверили наконец в мою лояльность! Совершить, например, настоящее преступление, за которое можно упрятать так далеко, откуда уже нет возврата. Так что ж, может, прикажете кого-нибудь убить?

Как просто и легко я предложил им это. Неужели пилюли окончательно притупили даже естественное чувство самосохранения? Как только я понял, куда он гнет, мне все стало ясно. Хэйзлдайн не глотает пилюлек, мозги его работают, как хорошая машина.

На огромном гранитном лице его застыла гримаса отвращения.

– За кого ты нас принимаешь, черт бы тебя побрал! – возмутился, он почти не скрывая своей ненависти ко мне.

Я пожал плечами.

– Мы такими делами не занимаемся, – продолжал возмущаться Дес, а я терпеливо ждал, когда он утихомирится и соберется с мыслями.

– Есть, правда, одна возможность, – наконец сказал он. – Ты, кажется, принимал участие в операции в пустыне Гоби?

– Я был всего лишь капелланом, – уточнил я. – Уволен за дисциплинарные нарушения.

– Это легко поправить, – раздраженно отмахнулся он. Еще бы, работая в таком агентстве, подумал я. – Что, если мы снова направим тебя в эти части? Но на этот раз поближе к техническим средствам, скажем, командиром спецбатальона? Ты знаком с техникой, я надеюсь.

– Нет, Дес, я ни черта в ней не смыслю, – почти с радостью сообщил я. – Это дело специалистов. Их для этого и нанимают.

– Ты мог бы командовать специалистами, – упрямствовал он.

– Разумеется. Любой дурак мог бы. Но зачем?

Если я раньше думал, что он просто на ходу импровизирует, лишь бы морочить мне голову, то он тут же опроверг это своим ответом.

– Чтобы помочь Венере! – яростно выкрикнул он. – Чтобы заставить ваших чертовых торгашей, этих мелких лавочников оставить нас в покое!

– Ты серьезно? – я обалдело глядел на него. – Ну так вот, выбрось это из головы.

– Почему?! – в голосе его уже рокотали раскаты грома.

– То, что ты агент венерян, у меня нет сомнений, не специалист по рекламе ты хреновый. Откуда ты взял, что аудио-визуальные средства воздействия – это главное в рекламе? Это всего лишь вспомогательные формы воздействия, так сказать, стимуляторы, толкачи…

– Ну и что из этого?

– А то, что у рекламного дела свои законы. Рекламой можно приучить людей что-то покупать, она может привить вкусы, породить привычки и пристрастия. Но ты слышал, чтобы реклама сделала человека добрым или хорошим?

Я понял, что попал в точку. Этот деятель рекламы ничего в ней не смыслил. Как специалист он был нуль.

Как ему удалось так долго скрывать свое невежество, было для меня загадкой. Поэтому все, что я говорил ему потом о рекламе, было сущей правдой, для его же пользы. Зачем, сказал я ему, учиться на ходу тому, на что имеются уже обученные специалисты. Их можно просто нанимать, были бы деньги.

Он лишь недовольно огрызался.

– Тебе, пожалуй, подошла бы Модель-Б – это когда времени в обрез. Но она годится лишь для локальных, единичных операций. Вообще, я считаю, реклама в полном смысле слова тебе не нужна.

– Не нужна?

– Тебе нужно широкое и прочное завоевание общественного мнения, гласность, – поучал я его. – Слово, передаваемое из уст в уста. Молва. Так создается имидж. Рассказы о прекрасных венерянах, парочка примеров, когда привычные злодеи на самом деле оказываются милыми чудаками. Несколько видеофильмов о Венере – как там славно живут, что едят, как обожают острый соус «карри»…

– Венеряне терпеть не могут соус «карри», черт побери! – не выдержал Хэйзлдайн.

– Примеров можно набрать сколько угодно, но главное осторожность, тщательность, не перестараться. Ты имеешь дело с глубоко укоренившимися предрассудками. И еще – надо уметь обходить рогатки законов. Все можно сделать, как надо, если есть деньги и время в запасе. Ну, скажем, лет пять-шесть.

– У нас нет такого времени!

– Я знаю, Дес, – нахально осклабился я. Может, нехорошо, но я искренне наслаждался его растерянностью. Я делал все, чтобы еще больше взвинтить его, хотя он в любую минуту мог бы поставить меня на место. В конце концов, моя записка о самоубийстве лежала в его кармане. Но я уже ничего не боялся. Мне было все равно, что будет со мной. Я уже не управлял событиями. На всем свете у меня был лишь один друг – Митци. Лишь она, если захочет, может спасти меня. А если нет?..

Я покинул кабинет разъяренного Хэйзлдайна, испытывая удивительное чувство свободы, какого не испытывал уже бог знает с каких пор. В этот вечер я изрядно потратился на новый костюм и кое-что другое из одежды. Я подбирал все так тщательно и придирчиво, словно был полностью уверен, что все это мне обязательно пригодится.

Утром следующего дня, когда я пришел в агентство, меня приняла уже сама Митци. У нее были красные от бессонницы глаза, глубокая морщина перерезала переносицу. Она молча указала мне на стул и опустила звуконепроницаемые шторы на окнах. Поставив локти на стол, подперев подбородок ладонями, она долго испытующе смотрела на меня, а затем сказала:

– Как это меня угораздило связаться с тобой, Тенни?

Я весело подмигнул ей.

– Зато мне повезло.

– Сейчас не до шуток, – рассердилась она. – Я не искала тебя, я не собиралась… – Тут она сделала глубокий вдох, словно решалась на что-то отчаянное, – …влюбляться в тебя, черт побери! Ты хотя бы осознаешь, как все это опасно?

Я поднялся со стула и поцеловал ее в макушку. Лишь после этого я стал серьезным.

– Я все знаю, Митци. Не надо так беспокоиться.

– Сядь на место, и не смей больше вставать со стула, – рассердилась она. Когда я сел, она успокоилась и подобрела. – Я знаю, что ты ни в чем не виноват. Это все я со своими эмоциями. Я не хочу тебе зла, Тенни. Но если мне придется выбирать между тобой и делом…

Я поднял руку, прося ее не продолжать.

– Я знаю, Митци. Но тебе не придется выбирать. Я должен быть рядом с тобой, поверь мне. Это необходимо. Твои придурки не понимают, что ты делаешь.

Я увидел в ее глазах недоверие, но она тут же согласилась со мной.

– Это верно. Нам всем это настолько противно, что мы то и дело совершаем ошибки. Если бы ты мог помочь нам…

– Я могу… И ты это прекрасно знаешь.

– Да, пожалуй, – неохотно согласилась она. – Я уже сказала Хэйзлдайну, что его проект не годится, но он решительно против твоих предложений. Хорошо, я возьму всю ответственность на себя. То, чем мы сейчас занимаемся, Тенни, это Политика. Ты будешь работать с нами. Ты возглавишь кампанию под моим руководством и, разумеется, под руководством Деса…

– Отлично, – искренне обрадовался я. – Где же, здесь или?..

Она опустила глаза.

– Поначалу здесь. Есть еще вопросы?

Вопросы, разумеется, были, и прежде всего, почему здесь, а не вместе с ними на чердаке фабрики Семмельвейса. Но я понимал, что этот вопрос ей не понравится, поэтому как можно спокойнее сказал:

– Может, ты ознакомишь меня с состоянием дел?..

– Конечно, – ответила Митци так, будто я спросил у нее, как пройти в туалет. – Наша главная задача – подорвать экономику Земли. Для этого мы должны проникнуть во все правительственные органы.

Я ждал, что она будет продолжать и внесет большую ясность, но когда понял, что пояснений не будет, я уточнил:

– Ты сказала, правительственные органы?

– Да, – ответила она. – Ты удивлен? По-моему, яснее ясного. Однако никому из ваших умников от рекламы в голову такое никогда не приходило. Так же, как и Консервационистам?

– Но, Митци, зачем тебе правительство? На этих манекенов теперь никто не обращает внимания. Реальная власть в руках рекламных агентств.

Она кивнула, соглашаясь.

– Да, де-факто. Но де-юре правительства по-прежнему наделены важными полномочиями. Законы пока еще никто не отменял. Другое дело, что законодатели действуют по указке рекламных агентств. Но никто до сих пор этого их права не оспаривал. Так вот, теперь место агентств займем мы. Правительство манекенов будет выполнять нашу волю. А чем это кончится? Депрессией, какой они еще не знали. Пусть тогда попробуют сунуться к нам на Венеру!

Я смотрел на нее, не веря своим ушам. Более бредовой идеи я еще не слышал. Даже если я сам ею займусь, у меня все равно ничего не выйдет. Экономическая депрессия, массовая безработица, крушение всего, чему меня учили поклоняться…

И все же совесть требовала задать себе вопрос: кто ты, чтобы критиковать? Алкоголик, наркоман, неудачник. Видит бог, у меня тоже были принципы и мне не раз приходилось поступаться ими, особенно в последнее время. Я запутался. Но Митци знала, что делать.

– Митци, послушай, – начал я, осторожно собираясь с мыслями. – Не все у нас на Земле тебе достаточно понятно…

– Понятно? – рассердилась Митци. – Здесь все дрянь, все гадко, подло!..

Я развел руками, как бы соглашаясь. Тем более, что я уже перешел в ее команду.

– Ты уверена в успехе?

– Неужели мы, по-твоему, такие уж варвары? – воскликнула она в негодовании. – Мы все продумали, предусмотрели, проверили. Нам помогали психологи, антропологи, политологи, военные стратеги… – Она остановилась. – Черт! – промолвила она мрачно. – Мы действительно не знаем, сработает ли все, как надо. Но это наш оптимальный вариант, лучший из всех, что мы разработали!..

Я сидел и смотрел на свою бронзовую леди. Вот ради чего я должен рисковать жизнью! Ради глобального и смертельно опасного заговора, подготовленного «яйцеголовыми» и осуществляемого фанатиками. Это могло бы показаться фарсом, если бы не было таким опасным. Это – измена, нарушение контрактов, нечестная коммерческая игра. Если все закончится провалом, лучшее, на что я могу надеяться, – это еще один визит в исправительную колонию на Венере, но на сей раз я буду сидеть по ту сторону решетки.

Я смотрел на Митци и думал: наверное, так выглядела Жанна д’Арк перед походом. Она сияла, глаза ее были возведены к небу, смуглое лицо просветлело и светилось мягким золотистым светом. Но резкая морщинка на переносице не исчезла…

Я протянул руку через стол и коснулся ее.

– Пластическая операция, не так ли?

Она мгновенно пришла в себя, сердито воззрилась на меня, жестко сжав губки. К искусственной морщине прибавились уже свои, натуральные.

– Ладно, так и быть, Теннисон, – сказала она. – Конечно, пришлось прибегнуть к пластической операции. Я лишь немного была похожа на Митци Ку.

– Да, понимаю, – кивнул головой я. – Я так и думал. Значит, замысел был таков: убить нас двоих, толкнув под поезд, не так ли? А затем объявить, что спаслась только Митци. И ты стала бы ею.

– Примерно так, – сердито согласилась она.

– Кстати, хотелось бы знать твое настоящее имя.

– Проклятье, Тенни! Что от этого изменится? – обидевшись, она умолкла, а потом сказала. – Софи Ямагучи, если это имеет для тебя значение.

– Софи Ямагучи, – повторил я, словно пробуя ее имя на вкус. Оно мне не понравилось. – Нет, я буду по-прежнему звать тебя Митци, если ты не возражаешь.

– Я? Зачем же? Я и есть Митци Ку. Уже семь месяцев я учусь быть ею, прослушиваю записи ее голоса, копирую ее походку, выучила до мельчайших подробностей всю ее жизнь. Ведь мне удалось обмануть даже тебя, не правда ли? Я уже забыла Софи Ямагучи. Словно умерла она, а не…

Она неожиданно умолкла.

– Значит, Митци умерла? – спросил я.

Фальшивая Митци Ку неохотно ответила на мой прямой вопрос.

– Да, она умерла. Но не тогда, когда вас сбил поезд. Поверь мне, Тенни, я была рада, что этого тогда не случилось. Мы не убийцы, пойми это, Тенни. Мы не стремимся причинять кому-либо вред, если этого можно избежать. Но таковы были реальные обстоятельства в тот момент. Мы сразу же направили ее в лагерь перевоспитания.

– Понятно, – сказал я. – В Антиоазис, не так ли?

– Да, ее направили туда. И все бы обошлось. Она или одумалась бы и перешла на нашу сторону, или, в крайнем случае, осталась бы там, и до нее никому бы дела не было. Но она убежала. Ей не хватило кислорода, и, возможно, воды, когда она оказалась в пустыне… В этом никто не виноват, Тенни… – сказала Митци вполне искренне.

– Я никого не собираюсь винить, – ответил я, – А теперь, как ты хочешь, чтобы я тебе помог?

Разве в том, что случается, есть всегда чья-то вина, думал я. Во всяком случае никто так не считает. Просто каждый делает то, что должен.

Возвращаясь в тот вечер к себе в Бенсонхерст, я смотрел на бледные усталые лица пассажиров, крепко уцепившихся за петли поручней в мчащемся поезде подземки, на мелькающие за окном грязные стены туннеля и тусклые огни и думал: неужели я хочу сделать жизнь этих людей еще тяжелее?

Разрушение экономики – это не абстрактная идея. Это конкретные действия и конкретные результаты. Например, безработица для клерка или полицейского из сыскного агентства Бринка, для работника рекламы, как я, что означало бы полную профессиональную деградацию. Еще большее обнищание семей, в одной из которых я жил в Бенсонхерсте. Я теперь все больше начинал понимать, что Земля по сути творила зло на Венере, устраивая саботажи и пытаясь полностью лишить ее население права жить так, как ему хочется. Я правильно сделал, что согласился помочь Митци покончить с этим злом – даже если это совсем не та Митци, которую я знал. Но где тот предел, после которого любые наши попытки покончить со злом считались бы оправданными?

Мне не хотелось, чтобы ко всем моим сомнениям, терзаниям и дилеммам прибавился еще комплекс вины, до сих пор не доставлявший мне особых беспокойств.

И тем не менее…

Тем не менее, я сделал все, о чем просила меня Митци. Черт побери, я выполнил свою работу отлично.

– Прежде всего, Тенни, ты должен заняться выборами, – наказывала мне Митци. – Не надо никаких концепций и идей. Делай свое дело как простой торгаш, но так, чтобы мы непременно вытрали.

Ладно Митци. Я сделаю все, что ты просишь. И я сделал, стараясь не чувствовать себя предателем.

Покинув агентство «Таунтон, Гэтчуайлер и Шокен», Митци прихватила с собой моего старого приятеля Диксмейстера. Ему удалось занять мое место после того, как меня вышвырнули оттуда, и теперь он не очень-то охотно согласился на понижение. Но он сразу повеселел, когда я пообещал ему большую самостоятельность.

Я предоставил ему полную свободу отбора и проверки кандидатов. Правда, я внимательно следил за отбором по скрытой сети ТВ, но вскоре понял, что могу этого и не делать. Парень не даром прошел мою школу.

У меня же были более важные дела. Мне нужны были идеи, лозунги, слова, которые, независимо от их смысла, били бы в цель, производили впечатление, запоминались. Я заставил Исследовательский отдел произвести анализ всех политических кампаний и их лозунгов. А тем временем мой монитор выдавал мне их непрерывным потоком: «Честная игра», «Моральный перевес», «Забытый потребитель», «С шеи народа долой!», «Реклама – это ваша правда» и прочие. Последний лозунг был бы хорош, если бы был верен. Это все равно, что всех убеждать: «Я – не мошенник». А вот лозунг «Объявим войну нищете» был бы хорош, если бы был выполним. Такую войну нам не выиграть – кругом толпы нищих. Впрочем, все эти лозунги и девизы не имели ничего общего с действительностью. Однако я всегда учил своих подчиненных, что главное не в словах, а в том, что они затрагивают в человеческом подсознании.

Это была тяжелая, напряженная работа, затрудняемая к тому же тем, что за это время я утратил что-то из былой профессиональной сноровки. И прежде всего, как мне казалось, я утратил былое неуёмное желание побеждать. Для Митци же – это было главным. Для нее, но не для меня.

И все же я кое-что сделал. Я показал Диксмейстеру парочку видеоклипов, отлично выполненных, с моей точки зрения, просто шедевров, в музыкальном сопровождении.

Глаза Денни, глядевшие на экран, почти вылезли из орбит от удивления.

– «Руки прочь от Гипериона?» Отлично, мистер Тарб! – воскликнул он по привычке и вдруг осекся. – Но это как бы наоборот?.. Разве нам не нужен такой рынок как планета Гиперион, мистер Тарб?

– Да не наши руки прочь, Диксмейстер, – снисходительно пояснил я. – Мы не хотим, чтобы туда лезли венеряне. Понял?

Лицо его просияло.

– Великолепно, мистер Тарб. Как всегда отличная работа, – подобострастно воскликнул он. – А вот этот: «Свобода информации». Значит, никакой цензуры, да? Или этот: «С шеи народа долой». Гениально!

Я отослал его проверить мои лозунги на кандидатах, посмотреть, как они реагируют, понимают ли их, а, главное, могут ли без запинки, единым духом произнести. Сам же занялся разработкой агентурных связей – надо же все узнать о кандидатах конкурирующих агентств. Работы было невпроворот. Мой рабочий день был двенадцать – четырнадцать часов. Я похудел еще больше и стоя засыпал, уцепившись за поручни в вагоне подземки, преодолевая длинные расстояния от центра города до Бенсонхерста. Я ни о чем не думал. Дав Митци обещание, я был намерен выполнить его, что бы это мне ни стоило. Пилюли свое дело сделали – я начисто забыл о Моки-Коке.

Впрочем, я забыл о многом другом, просто потерял интерес. Кроме, кажется, одного. Скорее, это не было каким-то определенным физическим желанием, с которым можно было бы справиться с помощью тех же зеленых пилюль. Скорее, все это шло откуда-то от разума, из глубин памяти, которая рождала мимолетные сладкие мгновения близости, легкого, как ветерок, дыхания на моей щеке, ощущения теплоты бархатной кожи. Короче, это была тоска по Митци.

Я почти не общался с ней, хотя появлялся в ее кабинете ежедневно для короткого доклада. Иногда ее не было, и тогда за ее столом сидел Хэйзлдайн. Приходилось докладывать ему. Он слушал, раздраженно перемещая в кресле свое тяжелое тело, недовольно хмурясь, просматривая видеоклипы, которые ему всегда казались либо слишком короткими, либо слишком длинными. А моя Митци где-то заседала, иногда даже за пределами Нью-Йорка.

Я знал, что работа у них кипит, только без моего участия. Что оно им не нужно, было ясно из того, как безжалостно, не вникая, они перекраивали мои ленты.

Мое состояние можно было сравнить с анестезией. Но, к сожалению, пилюли не избавляли от ночных кошмаров. Мне снилось, как полиция охраны коммерческих тайн врывается в мой кабинет днем или в трущобы Бенсонхерста ночью и стаскивает меня с моего матраса.

Даже когда я видел Митци, встречи с ней были столь же официальны, как и с Хэйзлдайном. Правда, иногда, обращаясь ко мне, она вдруг могла сказать: «Дорогой, Тенни».

Шли дни…

Однажды вечером, когда я обучал одного из кандидатов навыкам ведения дебатов – как вопросительно вздергивать бровь в знак легкого скептицизма, упрямо выпячивать нижнюю челюсть в знак решимости, грозно хмурить брови и с достоинством держать дистанцию, если оппонент нарушает приличия, – в этот момент в мой кабинет вошла Митци.

– Я на секунду, не буду вам мешать, – скороговоркой произнесла она и, наклонившись, шепнула мне на ухо. – Когда освободишься, я думаю, тебе не следует тащиться в такую даль. У меня достаточно просторная квартира.

Если бы я умел молиться, я бы поверил, что Господь услышал мои молитвы. Но не все обошлось так хорошо, как бы хотелось. Возможно, виной были пилюли, приглушившие все краски до одного серого цвета. Не было былой остроты желаний и ощущений. Но я и этому был рад. Кстати, я заметил, что и Митци была не в форме.

Что ж, такое бывает со всеми. К тому же усталость и раздражение не лучшие помощники. Но зато мы с Митци, сблизив наши головы на подушке, всласть наговорились. Должно быть потому, что и она, и я давно забыли, что такое нормальный сон, а еще потому, что всякую неудачу спешишь чем-то компенсировать. Вот мы и болтали, не закрывая рта. Все же лучше, чем делать вид, что спишь, и прислушиваться, как другой делает то же самое.

Разумеется, многих тем мы не касались. Митци ни слова не проронила о своих секретных совещаниях, оставив эту часть айсберга глубоко под водой. Я тоже не спешил делиться своими сомнениями. Что у венерянских заговорщиков не все клеится с их никудышными прожектами, мне уже давно было ясно. Недаром Хэйэлдайн столь настойчиво заводил разговор об операции в пустыне Гоби. Я же упорно избегал говорить об этом. Я постоянно помнил, чем это все может кончиться для меня. Когда Митци во сне кричала и беспокойно ворочалась, я знал, что ее мучают те же страхи.

Мои откровенные разговоры с ней были явным нарушением коммерческих тайн. Но я торопился посвятить ее во все, что им могло быть полезным. Я раскрыл ей секреты родного агентства, рассказал о характере деятельности нашего посольства на Венере и, разумеется, все, что касалось операции в Гоби.

Она то и дело негодующе или презрительно комментировала: «О, эти торгаши!» «Тирания торгашей» и прочее. Я же, как Шехерезада, каждый вечер готовил новый рассказ, сознавая, что от этого, по сути, теперь зависит, проснусь ли я завтра утром. Я понимал нынешнюю полную зависимость.