Текст книги "Торговцы Венеры: Операция Венера.Война торговцев космосом"

Автор книги: Фредерик Пол

Соавторы: Сирил Майкл Корнблат
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)

Наконец Митци пришла в себя.

– Я не понимаю, о чем ты, Тенни?

– Все абсолютно ясно, – довольно хихикнул я. – Я видел программу на компьютере. Вы ведете игру по-крупному.

Они безмолвно глядели на меня.

– Я хочу сказать, – пояснил я, – что вы двое, а возможно, и Дембойс с вами, собираетесь взять контроль над Агентством, выкупив контрольный пакет акций. Так или не так?

Постепенно лицо Хэйзлдайна стало оттаивать, а за ним пришла в себя и Митци.

– Черт побери! – выругался Хэйзлдайн. – Он выследил нас, Митци.

Митци перевела дыхание и улыбнулась. Улыбка получилась вымученной, губы едва разомкнулись.

– Похоже, что так, – согласилась она. – Ну и что ты собираешься теперь делать, Тенн?

Я давно не чувствовал себя так хорошо. Даже Хэйзлдайн показался мне теперь обыкновенным добродушным толстяком, а не рычащим чудовищем.

– Ничего такого, что бы не понравилось тебе, Митци. Я твой друг. И хочу всего лишь немножко дружеского расположения с вашей стороны.

Хэйзлдайн посмотрел на Митци. Митци посмотрела на Хэйзлдайна. А потом они оба вперились в меня.

– Я думаю, – Хэйзлдайн тщательно подбирал слова, – нам следует уточнить, что ты имеешь в виду под словом «немножко», Тарб.

– С удовольствием, – сказал я. – Кстати, не найдется ли у вас глотка Моки-Кока?

IV

На следующее утро атмосфера в Агентстве заметно потеплела. К полудню, пожалуй, стало даже жарко, как в тропиках, ибо Митци Ку улыбнулась мне. Почему Митци Ку вдруг приобрела такое влияние в нашем Агентстве, никто не знал, но все только и шептались об этом по углам. Теперь уже никому не приходило в голову давать мне поручения сбегать куда-то.

Даже у Дембойса нашлись для меня добрые слова.

– Тенни, мой мальчик, – добродушно заметил он, проделав немалый путь от себя к моему закутку в Отделе Идей. – Как ты позволил заткнуть себя в эту клетку? Почему ты не пришел и не сказал мне об этом?

Я не стал ему ничего говорить. Ни того, что его секретарша № 3 на порог бы меня не пустила, ни того, что говорить было бессмысленно, потому что он сам все прекрасно знал. Ладно, решил я, кто старое помянет, тому глаз вон. Никакого отныне сведения счетов, никаких жалоб или обид. Таков девиз настоящего служителя рекламы Теннисона Тарба.

Я лишь широко улыбнулся Дембойсу и позволил ему обнять себя и ввести снова в заповедное царство администраторов. Придет еще время, когда я смогу сквитаться с ним, а сейчас – обиды прощены и забыты.

Без каких-либо просьб или пожеланий с моей стороны в моем кабинете был установлен автомат с Моки-Коком. Он появился там даже без официального распоряжения. Именно это послужило толчком к серьезным размышлениям. Привычка к Моки сама по себе не так уж вредна, и я это уже доказал. Но гоже ли чиновнику моего ранга быть во власти дурных привычек. А как же мой имидж? Не пострадает ли он в глазах потребителя? Я ведь тоже им являюсь. В таком случае, почему я потребляю продукт конкурирующей фирмы? Пополняю чужую кассу? Я раздумывал над этим всю дорогу до дома, сидя в служебном педикебе. Решимость созрела, когда я давал чаевые водителю, а тот, коснувшись козырька, благодарил меня. Я прочел в его глазах откровенное презрение.

Еще вчера, работая рассыльным, я тоже вертел педали педикеба, как он сейчас. Мне была понятна его неприязнь.

Если я снова окажусь над ней, он и другие спуску мне не дадут.

Полный решимости, вернувшись домой, я тут же разбудил спавшего Нельсона.

– Вставай! – крикнул ему я. – Проснись, мне надо спросить тебя кое о чем.

Он неплохой парень, этот Нельсон Рокуэлл. Он мог бы спать еще целых шесть часов, пока наступит моя очередь, и поэтому имел полное право оторвать мне голову за то, что я стащил его с постели. Но когда Нельсон узнал, зачем он мне понадобился, он был сама доброта и понимание. Возможно, он был также несколько удивлен.

– Ты хочешь завязать, Тенни? – переспросил он, еще не придя в себя. – Что ж, это правильно, нельзя терять свой шанс на карьеру. Но я тут при чем?

– Как так? Не ты ли мне сам рассказывал, как вылечился? О собраниях общества «Помоги себе сам»?

– Да, было дело. Бог знает, сколько лет назад. Я завязал, как только начал коллекционировать… – и глаза его оживились. – Я понял! Ты хочешь, чтобы я тебе рассказал, что они там делают. Ты что, собираешься попробовать?

– Да, собираюсь, и хочу, чтобы ты отвел меня туда.

Он с сожалением посмотрел на не остывшую еще постель.

– Черт побери, Тенни. Там всегда открыто, входи, кто хочешь. Туда не надо отводить.

Я покачал головой.

– Я буду чувствовать себя лучше, если кто-то будет рядом, – признался я. – Пожалуйста, Нельсон. И как можно скорее. Завтра вечером, даже если там не будет собрания.

Он рассмеялся, а затем похлопал меня по плечу.

– Тебе многому еще надо учиться, Тенн. Там нет дней, чтобы не было собрания. Двери там открыты и днем и ночью. Подай-ка мне мои носки.

Он славный парень, этот Нельсон. Пока он одевался, я думал, как отблагодарить его. Я, разумеется, съеду с этой квартиры. Что если я оплачу свою долю квартирной платы за два или три месяца вперед, чтобы, когда я съеду, мое место никто не занимал и он мог бы выспаться как следует? Я знал, что на фабрике, где он работал, над ним посмеиваются, что ему всегда приходится работать в ночную смену. Теперь он мог бы и смену выбрать поудобней, и, может, больше заработать.

Но я тут же сказал себе – стоп! Имеешь ли ты право давать потребителю повод считать себя несчастным? Он привык к такой жизни, он не ропщет, а твое вмешательство может лишь навредить.

Я решил пока ничего ему не говорить, а в душе лишь еще раз поблагодарил его.

Моя затея оказалась неудачной. Я сразу это понял, когда Рокуэлл привел меня… в церковь!

Что ж, может, это не так уж плохо, утешал я себя. В некотором роде даже любопытно. Я никогда не бывал в церкви, не знал, какая она внутри. В сущности, это знакомство может оказаться полезным для нашего Отдела Идей. А, значит, Агентству можно предъявить счет на оплату наших с Рокуэллом транспортных издержек, скажем, на педикеб (хотя по настоянию Рокуэлла мы ехали автобусом).

Ну и публика здесь. Я согласен – они тоже потребители, но какие! Самые низы. Сухие как мощи старики с нервно подергивающимися лицами, толстые унылые девицы с серым цветом лица, о чем-то нервно перешептывающаяся молодая супружеская пара и их надрывающийся от плача младенец, о котором они забыли, какой-то тип с неприятным лицом, шныряющими глазками и острым носом, торчащий у двери, словно не решил, входить ему или лучше держаться подальше. Здесь сборище неудачников! Совсем другое дело – хорошо воспитанный потребитель. Его сразу видно. Он выращен и подготовлен делать то, что требует от него общество: покупать то, что ему продают. Но что за лица! Равнодушные, застывшие. Правда, добропорядочный потребитель в массе своей скучен. К чтению книг его не приучили, дом и семья скорее ему в тягость, чем в радость. Чем же ему жить? Остается одно – покупать. Но именно такой потребитель своей одержимостью превратил в фарс это благородное занятие.

Так размышляя, я вдруг ощутил острое желание выбраться отсюда, вдохнуть свежего воздуха, выпить глоток Моки-Кока, в такое отчаяние меня привело все, что я видел перед собой. Но я сдержал себя. Раз я пришел сюда, отсижу до конца. Я остался на молитвенное собрание.

Это было второй большой ошибкой. То, что последовало, подтвердило это. Собрание началось с молитвы, затем все хором запели псалмы. Рокуэлл толкнул меня в бок, предлагая присоединиться. Сам он пел, улыбаясь, и его хриплый голос звучал так громко, что мне стыдно было глянуть в его сторону. А далее началось самое ужасное. Один за другим эти несчастные поднимались со своих мест и каялись в своих грехах. Это было отвратительно. Одна прихожанка поведала всем, как погубила свою жизнь жвачкой «Нико». Сорок жвачек в день! Она потеряла все зубы и хорошую работу. А работала она телефонисткой. Другой тип помешался на дезодорантах и зубных эликсирах и настолько переусердствовал в их употреблении, что уничтожил все естественные запахи своей кожи и иссушил ее до хрупкости древнего пергамента. Супруги-неврастеники были, как и я, фанатами Моки-Кока. Я смотрел на них с удивлением. Как можно так опуститься! Да, мое пристрастие к Моки-Коку было моей проблемой. Но то, что я пришел сюда, говорит уже о том, что я хочу решить ее. Я не позволяю себе опуститься так, как они.

– Давай, Тенни, – толкнул меня Рокуэлл. – Разве ты не собираешься покаяться?

Я не помню, что ответил ему, помню только, что в конце фразы я сказал: «Пока», и стал протискиваться мимо него к двери. Выйдя, я стоял на крыльце, откашливаясь и дыша полной грудью, как вдруг увидел рядом с собой остроносого типа, видимо, вышедшего вслед за мной.

– Ну как? – спросил он с хитрой ухмылкой. – Я слышал, что сказал ваш приятель. Мне бы ваши заботы. Мои куда хуже. Хотите поменяться?

Кому хочется слышать, что твои беды сущие пустяки по сравнению с бедами другого. Я не был вежлив с ним.

– Свои беды я решу сам. Спасибо, – резко сказал я.

Не знаю почему, но я нервничал. Тысячи тревог, опасений и желаний овладели мною в этот момент. Хотелось выпить Моки-Кок, брало зло на людей-манекенов, которых я видел в церкви, раздражал нахальный тип с противной рожей, ужасно хотелось видеть Митци, что случалось со мной теперь довольно часто, и… еще что-то, чему я пока не мог найти определения. Воспоминания о чем-то? Вдохновение? Решимость что-то предпринять? Я никак не мог понять, что это. Связано ли это с тем, что я видел сегодня в церкви? Нет, это было еще до этого, что-то, что сказал мне Рокуэлл…

Вдруг я понял, что остроносый что-то шепчет мне на ухо.

– …Что? – не выдержал я.

– Я сказал, – повторил он, прикрыв рот ладонью и оглядываясь по сторонам, – что знаю человека, у которого есть то, что вам нужно. Пилюли «Моки». Три в день по одной во время еды! И вы забудете о Моки-Коке.

– Черт побери! – возмутился я. – Как вы смеете мне, сотруднику Агентства, предлагать наркотики. Да будь здесь полицейский, я вмиг упрятал бы вас за решетку… – Я оглянулся, не замаячит ли где знакомая фигура в униформе Агентства Бринка или Векерхата. Но как всегда, когда они нужны, их не бывает поблизости.

Пока я оглядывался, остроносый уже исчез. Исчезло и то, что смутно брезжило в подсознании и тревожило меня.

Разве могут почки человека справиться с сорока банками Моки в сутки? Порой я думал, что пилюли, которые предлагал мне остроносый, не такой уж плохой выход. Мои осторожные расспросы в клинике Агентства (о, как внимательны они были ко мне в этот раз!) усилили мои опасения. А выписанные врачом пилюли явились для меня просто ударом. И хотя пилюли помогли, месяцев через шесть или того меньше, расшалились нервы, а потом произошел срыв. Я не хотел этого. Правда, я видел, что теряю в весе. Глядя по утрам в зеркало, я каждый раз обнаруживал новую складку усталости на лице. Но я не снижал напряженного ритма своей жизни.

Черт возьми, почему я должен скромничать! Я фантастически преуспел в осуществлении задуманного. Спрос на благовония вырос на 0,03 процента, на свечи – на 0,02. Опрос молящихся в трехстах пятидесяти выбранных наугад молельнях секты Заратустры показал, что количество впервые посетивших их выросло на один процент.

Сам Старик позвонил мне:

– Комитет планирования весьма удовлетворен результатами, – довольно гудел он. – Снимаю шляпу перед тобой, Тарб. Чем могу помочь? Может, нужен еще один помощник?

– Великолепная мысль, сэр! – подхватил я. – Что делает сейчас Диксмейстер?

Итак, мой бывший стажер снова вернулся ко мне, трепещущий перед взором начальства, во всем покладистый и готовый услужить. Именно таким мне хотелось его видеть.

Он тоже сгорал от любопытства, ибо, как все в Агентстве, понимал, что замышляется нечто грандиозное, а вот что именно, никто не знал. Но самое пикантное – они не догадывались, что я тоже не знал. Ответственные сотрудники финансового отдела и редакторы, поднимаясь с девятого на одиннадцатый этаж и возвращаясь обратно, сокращали свой путь, проходя через мой офис раз десять в день. И всякий раз, вспомнив о вежливости, кто-нибудь останавливался, хлопал меня по плечу, выражал свое восхищение и желал удачи… а затем как бы невзначай приглашал выпить рюмочку или позавтракать вместе, а то и провести вечерок в загородном клубе. Я улыбался, не говорил ни да, ни нет, но и не отказывался. Я избегал всяческих расспросов, боясь, что они сразу поймут, что я знаю не больше их. Я поэтому отделывался ничего не значащими: «Разумеется, старина», «Как-нибудь соберусь» и тому подобное. А если кто-либо был слишком настойчив, я снимал трубку телефона и что-то начинал говорить, пока они, улыбаясь, но затаив обиду, не оставляли меня в покое.

Диксмейстер из своего закутка за пределами моего офиса не сводил глаз с моей двери, встревоженный и злой, а, поймав мой взгляд, тут же подленько и заискивающе улыбался.

А я торжествовал.

Однако здравый смысл предостерегал меня от крайностей. Я понимал, что был всего лишь крохотным винтиком в том деле, которое затеяли Хэйзлдайн и Митци. Меня скорее терпели, чем нуждались во мне. Да, я им не нужен. Просто им безопаснее включить меня в свою компанию, чем предоставить самому себе.

Что ж, я тоже в этом заинтересован, а там… Они осуществят свой план и Агентство перейдет в их руки, и если повезет, Тенни Тарб будет в их команде. В качестве ответственного администратора по финансам. Нет, подумал я, попивая Моки, лучше помощником председателя правления Агентства. Это был предел моих мечтаний. Вы знаете что такое король? Ну тогда поверьте мне, что в сравнении с председателем правления нашего Агентства король – это пустое место.

Открыв новую банку Моки-Кока, я задумался о своем будущем. А что если мне с Митци возобновить прежние отношения? Или даже пожениться. Стать совладельцем Агентства. Мечты, мечты! В их солнечном сиянии моя проблема с Моки-Коком показалась сущим пустяком. С такими деньгами я могу получить лучшие консультации врачей и самое лучшее лечение. Я мог бы даже… Но что это? Я, кажется, вспомнил, что меня так мучило после посещения церкви!

Я выпрямился на стуле так внезапно, что чуть не выронил банку с Моки.

Диксмейстер испуганно смотрел на меня, просунув голову в дверь.

– Мистер Тарб, что с вами?

– Все в порядке, Диксмейстер, – успокоил его я. – Послушай, не Старик ли минуту назад прошел по коридору? Догони его и попроси зайти ко мне на минутку.

Усевшись поудобней, я ждал его, а идея окончательно созревала в моем мозгу.

Старик никогда не ходил без свиты из трех-четырех подхалимов, то плетущихся в хвосте, то торчащих у дверей, пока он вел деловые беседы или переговоры. Чины у этих парней были высокие, а годовое жалованье в четыре раза больше, чем у меня.

– Благодарю вас, сэр, что вы оказали мне честь, – широкой улыбкой приветствовал я Старика, – Прошу, садитесь. Вот в это кресло, пожалуйста.

Сразу перейти к делу мне не удалось. Старик прежде должен поболтать о том о сем, затем вспомнить свое прошлое. Пришлось снова выслушать его одиссею на Венере, сколько миллионов он там огреб и как с их помощью поставил на ноги обанкротившееся наше агентство и сделал его процветающей империей рекламы. Самодовольно рассказывая об этом, он стыдливо отводил глаза от моего автомата Моки-Кока, словно это была моя вставная челюсть, по оплошности оставленная перед зеркалом.

– Я добился успеха, Тарб, потому что сделал ставку на Товар. Секрет агентства «Т., Г. и Ш.» в том, что оно тоже всегда делало ставку на Товар. Разумеется, я ничего не имею против Идей, но людям нужны товары для их собственного благоденствия и для блага всего человечества.

– Вы совершенно правы, сэр, – соглашался я, ибо ничего другого не скажешь, если так говорит начальство. – Но у меня все же есть одна идея и мне хотелось бы получить ваше одобрение. Вам что-нибудь известно о движении «Помоги себе сам»?

Он негодующе уставился на меня. Вертикальные морщины на переносице были столь же грозными, как у Митци, только у Старика их было намного больше.

– Когда я вижу людей такого сорта, они напоминают мне этих придурков венерян.

– Очень точно подмечено, сэр, и тем не менее они составляют наш потенциальный рынок. Мы даже не коснулись его. Дело в том, сэр, что все члены этого движения, как потребители, вышли из-под контроля. Потребляя наш товар, они не знают меры. Если пьют Кофиест, то по пятьдесят чашек в день, если покупают сувениры, то в количествах, которые не по карману даже чиновнику высшего ранга. Их гипертрофированная тяга покупать пугает. Свое спасение многие из них видят в этом движении. И что же? Дня на два хватает решимости ограничить потребление того, к чему уже есть привычка. А потом? Через неделю они возвращаются к старым привычкам, которые еще больше окрепли от принудительного воздержания. Они становятся маньяками и, наконец, пациентами лечебниц. Как потребители они теперь для нас потеряны. В больницах им так промывают мозги, что они начинают на всем экономить и даже прячут деньги в чулок!

– Я всегда говорил, – мрачно изрек Старик, – что члены секты «Помоги себе сам» так же опасны, как Консервационисты.

– Совершенно верно, сэр. Но мы не должны терять этих потребителей. Их надо переориентировать. Здесь нужно не воздержание, а замена одной привычки другой.

Старик глубокомысленно поджал губы. То же проделала его свита. Хотя ни один из них ничего не понял из того, что я говорил. Но разве они признаются!

Я дал Старику передышку.

– Мы создадим группы самопомощи, для каждой категории потребителей, – продолжил я. – Мы научим их, как менять привычки, вышибать клин клином. Например, отвыкать от Кофиеста с помощью жвачки «Нико», а от «Нико» хорошо поможет, например, жвачка «Мятная» фирмы Сан-Джасинто.

У двери послышалось многозначительное покашливание.

– Сан-Джасинто – наш конкурент… – произнес кто-то из свиты.

– Тогда что-нибудь другое и, конечно, нашей фирмы, – исправил я свою оплошность. – Мы – универсальная фирма, мы должны проникать в каждую щель… – сказал я холодно. – Допустим, потребитель в течение пяти лет пьет Кофиест, он стал его фанатом. Что плохого в том, если он заменит его напитком фирмы Старзелиус?

Старик грозно посмотрел на двоих подхалимов, и тот, кто осмелился мне возразить, тут же прикусил язык.

– Продолжаю, – сказал я. – Где лежат наши деньги, спросите вы меня? Хорошо, мы создали группы самопомощи, нечто вроде клубов. Почему бы не взымать плату в виде, скажем, членских взносов, продавать эмблемы и значки клуба, сувениры и прочее? Можно изготовлять изделия с эмблемой клуба – часы, кольца, майки, даже церемониальные одежды для обряда посвящения. Создать тайные ложи, установить степени магистров и прочее. Разные знаки отличия у членов клуба, разное облачение… Надо все так продумать, чтобы все эти вещи приобретались только в магазинах и никому в голову не пришло бы покупать их в лавке старьевщика…

– Ага, все новые и новые виды товаров! – оживился Старик, и глаза его заблестели.

Магическое слово «Товар»! Старика всегда можно поймать на эту удочку. Его свита знала это не хуже меня. У дверей появилось оживление, послышались подобострастные возгласы, поздравления, предложения. Создать новую секцию при Отделе Идей. В течение двух недель опробовать идею, чтобы определить, какие могут возникнуть трудности на пути ее осуществления, определить наиболее перспективные формы и так далее. Результаты передать в Отдел планирования, а там…

– А там, Тенни, – Старик широко улыбался. – Там это уже будет полностью твоя забота.

И он совершил ритуал, который знают все служители рекламы, и которой означает высшую степень похвалы, какой удостаивается наш брат от начальства: Старик снял свою шляпу и положил ее на мой письменный стол.

Это был счастливейший момент в моей жизни. Сердце радостно билось. Я с трудом дождался, когда все ушли. Мне в голову пришла великая идея, но что она сулит мне? Вполне возможно – продвижение по служебной лестнице? Допустим. Но я по-прежнему остаюсь жертвой синдрома Кемпбелла… Господи, как тянет выпить Моки-Кока!..

Со своей бронзовой леди я виделся лишь от случая к случаю. В ответ на мою записку она все же заглянула ко мне. Я сообщил ей о своей новой задумке, но она с рассеянным видом смотрела по сторонам. Я извинился, что сообщил Старику об этом сразу же, вместо того, чтобы подождать.

– Пустяки, Тенни, – весело отмахнулась она все с тем же рассеянным видом, – Это не отразится на наших планах. Когда увидимся? Конечно, скоро я позвоню. Пока!

Скоро? Как бы не так. Она по-прежнему не приходила ко мне, и не приглашала меня к себе в гости. Я пытался звонить ей, но ее или не было, или она куда-то спешила и не могла разговаривать. Что же, это было понятно. Теперь, когда я знал, чем она занята, я понимал, что на все остальное у нее действительно нет времени.

Но я хотел ее видеть. Поэтому, когда она неожиданно позвонила мне в конце дня, я стремглав помчался. Я терпеливо ждал, когда секретарша № 3 соизволит пропустить меня в приемную, не задерживаясь, прошел мимо секретарши № 2 прямо к телефону на столе у секретарши № 1, чтобы позвонить Митци и сообщить, что только что звонила ее мать из Гонолулу.

– Митци, звонила твоя мать. Просила кое-что передать тебе.

Молчание на другом конце провода, а затем ответ.

– Через час я освобожусь, Тенни. Давай выпьем чего-нибудь в гостиной Администрации.

Что ж, я ждал. Но не час, как она сказала, а почти два. Но я не сетовал. Хотя теперь я и преуспевал, но мой статус все еще не позволял мне полностью наслаждаться привилегиями нашей высокой элиты. Я был рад, что благодаря протекции Митци могу сидеть здесь, потягивать Драмбуи и глядеть в окно на окутанный туманом город Успеха и Надежд. Присутствующие ничем не высказывали своего удивления, что я здесь и, казалось, не видели в этом ничего необычного.

Когда наконец появилась Митци и, хмурясь, окинула взглядом гостиную ища меня, мне пришлось прервать уже завязавшуюся оживленную беседу и поспешить поскорее найти для нас удобный столик.

Митци хмурилась – теперь это часто с ней случалось, – и была чем-то расстроена. Она подождала, пока я закажу напитки – ее любимый коктейль «Мимозу» с настоящим шампанским и апельсиновым соком, и лишь тогда спросила:

– Что ты хотел мне передать от мамы?

– Она сама позвонила мне, Митци. Сказала, что никак не может связаться с тобой с тех пор, как ты вернулась с Венеры.

– Я разговаривала с ней.

– Один раз, – согласился я, – в день приезда. Она сказала, что всего три минуты…

– Я была занята.

– …а потом ты не ответила ни на один ее звонок.

Количество морщинок на лице Митци угрожающе увеличилось, как бы предупреждая меня, голос ее стал ледяным.

– Тарб, – резко оборвала она меня. – Я уже взрослая. Наши с мамой отношения не должны тебя касаться. Она, как все люди ее возраста, склонна вмешиваться в мои дела. Отчасти она вынудила меня покинуть Венеру. И вообще, если мне не хочется звонить, почему я должна это делать? Понятно?

Принесли коктейль и она жадно схватила свой и почти наполовину осушила бокал.

– Неплохо, – сказала она ворчливо.

– У меня этот коктейль получается лучше, – сказал я и подумал, что мне, пожалуй, надо поскорей сменить квартиру. Не может же она все время приглашать меня к себе. Я не заметил, как произнес это вслух. Митци откинулась на спинку стула и задумчиво смотрела на меня. Морщинки разгладились, кроме двух на переносице, которые, кажется, теперь никогда не исчезали. Ее взгляд стал чересчур изучающим и мне это уже не нравилось.

– Тенни, – сказала она. – В тебе есть что-то такое, что умиляет меня…

– Спасибо, Митци.

– Твоя глупость, мне кажется, – она говорила, не обращая внимания на то, что я ей отвечал. – Да. Именно. Глуп и беспомощен. Ты похож на любимую морскую свинку.

– Всего лишь? Не на котенка, которого хочется взять на колени и приласкать?

– Котенок неизбежно становится котом. А коты – хищные твари. Мне нравится, что у тебя нет клыков. Ты их уже где-то потерял.

Она уже смотрела не на меня, а куда-то мимо, в окно, на затянутый пеленой смога вечерний город. Я отдал бы многое, чтобы узнать, что это за фраза, которая сейчас рождается в ее голове, но так и не будет произнесена.

Она вздохнула.

– Закажи мне еще коктейль, – произнесла она, снова возвращаясь ко мне.

Я подозвал официанта. И пока я шептался с ним, делая заказ, Митци успела обменяться улыбками по крайней мере с десятком высоких администраторов.

– Извини, что вмешался в твои отношения с матерью, – сказал я.

Она равнодушно пожала плечами.

– Я позвоню ей. Забудем об этом.

Она повеселела.

– Как идут дела? Мне говорили, у тебя неплохие планы.

Я скромно потупился.

– Пройдет еще какое-то время, прежде чем можно будет что-то сказать наверняка…

– Все будет отлично, Тенни. Значит, ты и дальше будешь заниматься религией?

– Разумеется. Это довольно интересно. Я решил прослушать еще несколько лекций, нужных мне для соискания ученой степени.

Она кивнула, словно согласилась со мной. Но вдруг спросила:

– А ты не подумывал о политике?

– Политике? – испуганно воскликнул я.

– Ничего конкретного сейчас я предложить не могу, но думаю, что это было бы неплохо, – сказала она задумчиво.

Легкая приятная струйка пробежала по моему позвоночнику. Значит, она все же думает о будущем?

– Почему бы нет, Митци! Я могу хоть сегодня передать религию моему второму помощнику. А сейчас у нас с тобой целый вечер впереди…

Но Митци покачала головой.

– У тебя, Тенни. А у меня масса дел.

Она видела мое лицо, и его выражение, должно быть, огорчило ее. Подождав, когда официант подаст коктейли, она сказала:

– Ты же знаешь, Тенни, сколько у меня теперь забот…

– Я понимаю, Митци.

– Понимаешь ли? – Ее рассеянный взгляд был снова устремлен мимо меня. – Ты знаешь, что я занята делами. Но ты не знаешь, что я также думаю о тебе.

– Надеюсь, твои мысли обо мне хорошие.

– И хорошие и плохие, Тенни, – печально произнесла она. – Да, да. Будь я разумной…

Но она не сказала, что было бы, будь она разумной, а я и без того догадывался и не настаивал. Фраза так и повисла в воздухе.

– За тебя, Тенни, – сказала Митци, подняв свой бокал и пристально рассматривая на свет содержимое, словно лекарство, которое необходимо выпить.

– За нас, – ответил я, подняв свой. То, что было в нем, – это не был коктейль «Мимоза» и даже не кофе по-ирландски, хотя сильно смахивало на него. Под белой шапкой пены скрывалась моя обычная порция Моки-Кока, за которой я тайком послал официанта в свой кабинет.

V

Утром следующего дня щелчком пальцев я вызвал к себе Диксмейстера. Он тут же появился в дверях, готовый выполнить любое приказание, ждущий, будет ли ему позволено войти и, может быть, даже сесть. Я не доставил ему такого удовольствия.

– Диксмейстер, – сказал я. – Дела с религией налажены, все идет, как по маслу. Я могу хоть сейчас передать все этому, как его там зовут…

Диксмейстер нервно переминался с ноги на ногу.

– Врочеку, мистер Тарб?

– Вот именно. У меня есть пара свободных деньков, чтобы заняться политикой.

Диксмейстер снова помялся.

– Дело в том, мистер Тарб, с тех пор, как ушел мистер Сарме, все перешло ко мне…

– Именно поэтому мы и начнем с тебя, Диксмейстер. Прошу все текущие задания и планы ввести в машину для анализа и к полудню представить мне. Нет, лучше через час… Хотя, пожалуй, займемся-ка прямо сейчас.

– Но… но… – заикаясь, попытался возразить бедняга.

Я знал, что работы ему по крайней мере на полдня. Но меня это мало беспокоило.

– Начинай, Диксмейстер, – милостиво разрешил я и, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза. Я испытывал блаженное чувство удовлетворения.

И совсем забыл о Моки-Коке.

Утверждают, что Моки держит человека в постоянном возбуждении, что пагубно влияет на принятие решений. Не то чтобы человек не мог их принимать. Наоборот, взвинченность и эйфория приводят к тому, что, приняв одно решение, фанат Моки-Кока на этом может не остановиться. Поток принимаемых им решений может сбить с толку любого нормального исполнителя и вызвать неизбежную вспышку гнева у отдающего приказания. Очевидно Диксмейстер этого и опасался, ибо знал, каким резким я бываю с ним. Но я об этом не думал. Я допускал, что такое может случиться, но за себя я не боялся. Когда-нибудь, возможно лет через десять или пять, на худой конец, но все это в будущем. Зачем тревожиться сейчас, я ведь собираюсь завязать. При первой же возможности. А пока я развил бурную деятельность. Даже Диксмейстер должен был признать это. Мне понадобилось всего два дня, чтобы просмотреть все приготовленные им материалы. В тихом отделе теперь дым стоял коромыслом.

Я начал с Комитета политических действий. Каждый знает, что это такое. Это группа людей со своими особыми интересами, которая охотно направляет свои деньги на подкуп – нет, выразимся иначе, – на оказание влияния на официальных лиц, имеющих отношение к законотворчеству и тем нормативным актам, которые имеют прямое отношение к нашей деятельности.

В прежние времена Комитет принадлежал бизнесу или профсоюзам, как их тогда называли. Я помню вошедшие в историю полюбовные сделки с Американской медицинской ассоциацией или с торговцами подержанными автомобилями. Молодые шустрые медики добились разрешения на безналоговое проведение своих конференций на Таити, а торговцы старыми автомобилями получили таки «неотъемлемое» право сыпать опилки в коробки передач. Что ж, когда ты молод, все это кажется веселой игрой, а когда становишься старше, циничней, перестаешь верить в то, что человек так уж хорош… Конечно, все это было давно, но Комитеты все еще существуют. Они непременны в обществе, как религия. Их создают, и принимают от них деньги. На что же они потом идут? В конце концов, на ту же рекламу. На рекламу самих комитетов или рекламу избирательных кампаний в поддержку угодных комитетам кандидатов.

В итоге, я создал около десятка новых Комитетов политического действия. Комитет в защиту предметов искусства (идею подал мне Нельсон Рокуэлл), Комитет борьбы за право носить при себе армейский нож («Им удобно чистить ногти. Мы не виноваты, что преступники используют его для других целей»), Комитет такой и комитет этакий. Я штамповал их, не задумываясь.

Но все это пустяки. В течение дня я расходовал лишь половину своей неуемной энергии, и не знал, что делать с ней вечером. Я мог бы отдавать больше сил учебе, но зачем? Что мне даст диплом и степень? Поменять место работы? Мысль о поисках ее, а затем необходимость привыкать к новому угнетала меня… Были и другие причины. Здесь я чувствовал себя в безопасности. Для этого были все основания, если судить по тому, как идут дела. Но и раньше я себя чувствовал прочно и уверенно, а потом, как гром с ясного неба Судьба, направляемая чьей-то рукой, лишила меня всего…