Текст книги "Торговцы Венеры: Операция Венера.Война торговцев космосом"

Автор книги: Фредерик Пол

Соавторы: Сирил Майкл Корнблат
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 30 страниц)

– Она связалась с аборигенами, лейтенант. Уехала, не взяв с собой походное снаряжение. А все начнется через два часа…

– Вы хотите сказать, что сегодня ночью начнется операция?

– Пожалуйста, потише, лейтенант, – испуганно поморщился он. – Да, начало в полночь, а сейчас уже десять часов.

– Сегодня? – уставился я на него. Почему я ничего не знаю, испуганно подумал я. Конечно, это военная тайна, но каждый солдат в лагере должен быть вовремя предупрежден.

Сержант понимал меня и, кажется, сочувствовал.

– Начало операции неожиданно перенесено на более ранние сроки. Идеальные погодные условия, как они считают…

Я как бы впервые увидел его, окинул взглядом его боевую экипировку, маскировочный плащ, свисавшие с шеи массивные наушники-заглушки.

– Дело в том… – хотел он пояснить дальше, но в конце коридора послышался шум, хлопнула дверь, зажегся свет. – Черт! – выругался он. – Мне надо спешить, я должен успеть вернуться. Вам надо найти ее, лейтенант. Вас ждет проводник из местных, у него комплект защитной одежды для вас и для нее. Он отвезет вас куда надо…

Шаги в коридоре приближались.

– Простите, лейтенант, – торопливо сказал сержант. – Я должен исчезнуть.

И он исчез.

Как только дежурная сестра закончила свой обход и удалилась, я быстро встал, оделся и выскользнул из палаты. Голова гудела, и я отлично понимал, что ко всем моим грехам теперь прибавится еще дезертирство из госпиталя, но не колебался ни минуты.

Я даже не задумался над тем, насколько все это было странным. Лишь потом я начал размышлять над тем, сколько раз в моей жизни, когда я попадал, казалось бы, в безвыходное положение, вдруг находился кто-то, кто готов был рисковать своей судьбой ради меня, как этот неизвестный сержант. Но следует сказать, что я тоже не забывал отвечать добром на добро, когда представлялась возможность. Я многим был обязан Герти, и теперь она вправе ожидать от меня помощи. Итак, вперед.

Я лишь на секунду задержался у автомата в вестибюле, чтобы выпить Моки. Но не будь его здесь, я уверен, что обошелся бы и без него.

Абориген действительно ждал меня не только с комплектом боевого обмундирования, но и с двухколесной таратайкой, запряженной ослом. Чего не хватало моему провожатому, так это знания английского языка. Но, слава Богу, он сам знал, куда меня везти и не нуждался в моих указаниях.

Ночь была темной и душной. Что-то пугающее было в огромном черном куполе неба, усеянном мириадами звезд. Это были не те звезды, о которых обычно принято говорить и которые всем доводилось видеть. Густота, с которой вызвездило небосклон, казалась неправдоподобной. Было так светло, что наш ослик без труда находил дорогу. Свернув с шоссе, мы поехали напрямик к видневшимся холмам.

Где-то в этих местах была долина. Я слышал о ней – она являлась здешней достопримечательностью, ибо земля ее была плодородна. Как известно, пустыня Гоби[17]17
  Гоби – безводное место (монгольск.).


[Закрыть] потому так и называется, что безводна и мертва. Сильные ветры, превращая верхний слой почвы в пыль, уносят его с собой, обнажая нижний каменистый ее слой. Лишь в отдельных местах, в долинах или у подножия гор, там, где есть хотя бы капля воды, почва удерживается, постепенно закрепляясь потом корнями растений. Знакомые офицеры говорили мне, что склоны гобийской долины напоминают виноградники Италии. Здесь тоже растет виноград и журчат ручьи. Но я не верил этому и никогда не стремился увидеть это чудо, особенно теперь, ночью, когда вот-вот должно все начаться. Я взглянул на циферблат своих часов, хорошо видный при свете звезд. До начала операции оставался всего час. Кажется, мне не доведется побывать в долине. И действительно, мой возница не стал спускаться в долину, а свернул на тропу, вьющуюся по ее краю, и вдруг остановил повозку. Он рукой указал мне в сторону ближайшего холма. У его подножия я разглядел очертания постройки, напоминающей большой навес или сарай.

– Мне туда? – спросил я.

Уйгур пожал плечами и еще раз указал рукой на холм.

– Сержант Мартельс там? – снова спросил я.

Возница пожал плечами.

– Черт! – выругался я и со вздохом пошел туда, куда указывал возница.

Подъем оказался нелегким. На тропе попадались камни и другие препятствия. Хорошо утоптанная, она была гладкой, как стекло, и поэтому, оступаясь и падая, я каждый раз сползал по ней назад на ярд или два, больно обдирая колени и ладони рук.

Поднявшись на ноги после очередного падения, я вдруг услышал за спиной глухой звук, похожий на разрыв хлопушки. Спустя минуту он повторился. Вскоре захлопало по всей линии горизонта. Небо перерезали темные вертикальные полосы, погасившие звезды, словно опустились черные занавесы. Я понял, что подготовка к операции началась.

Еще не дойдя до сарая у подножия холма, я уже знал, что он совсем близко. В нем, должно быть, сушили виноград – я вдыхал густой пьянящий аромат хорошего вина. Однако, заглушая его, в ноздри уже лез сильный и пугающий запах чего-то горелого, запах испорченной еды. Мой настрадавшийся желудок мгновенно напомнил о себе. Судорожно сглотнув слюну, внезапно наполнившую рот, я ощупью нашел дверь и толкнул ее.

Внутри неярко, но ровно горел костер. Видимо его разожгли, чтобы осветить сарай, решил я. Но я ошибся. Ошибся также, когда решил, что «грешок» Герти Мартельс – это либо ее роман с аборигеном, либо она пристрастилась к местному самогону. Каким же я был идиотом!

Пятеро рядовых, склонившись над жарящейся на костре тушей убитого животного, отрезали от нее куски и тут же ели эту мертвечину! Тут же была Герти Мартельс. Она испуганно глядела на меня, держа в руках полуобглоданную кость…

Этого зрелища мой желудок уже не выдержал. Я едва успел вовремя выскочить вон.

Когда я отдышался и пришел в себя, я снова вернулся в сарай, чтобы увидеть бледные лица и испуганные вопрошающие взоры.

– Вы хуже дикарей, хуже венерян, – возмущенно отчитал я их. – Сержант Мартельс, немедленно привести себя в порядок! Вот ваш защитный плащ. А вы все спрячьте головы, закройте глаза, заткните уши. Через десять минут начинаем операцию.

Я не собирался слушать их оправданий, меня не интересовало, выполнит ли Герти мой приказ. Я выскочил из сарая и бросился вниз по тропке. Лишь отбежав порядочное расстояние, я остановился, чтобы надеть звуконепроницаемые наушники. После этого я, разумеется, ничего уже не слышал вокруг и не мог знать, что Герти все это время следовала за мной, не отставая ни на шаг. Впрочем, мне было безразлично. Разговаривать с ней я не собирался, так же, как и слушать ее объяснения. Желания не было. Мы спустились к ждущей нас повозке. Я жестом велел вознице вести нас в лагерь. Он тронул вожжи…

И тут все началось.

Поначалу это был обыкновенный фейерверк, старое доброе чудо пиротехники. С шумом и треском лопались петарды, сыпался золотой дождь, падали вниз сверкающие алмазные струи водопадов. Закрывшись защитным плащом, мы с Герти были в относительной безопасности от обрушившегося на нас многоцветья огней, красок, шума и треска. Но наш возница, уйгур, застигнутый врасплох, выронил от испуга вожжи и, запрокинув голову, со страхом и изумлением смотрел на небо, усеянное яркими огнями, прислушивался к глухому гулу и рокоту эха.

Это было начало. Фейерверк должен был разбудить поселок и заставить всех его жителей выбежать из домов.

Затем в действие вступили агитвойска.

Хлопки петард, треск шутих теперь несколько поутихли. Их заменил неприятный ввинчивающийся звон. Он возникал где-то в нижней части затылка, и от него не спасали даже наушники. Если бы время от времени он не прекращался, его губительное воздействие на слух неизбежно отразилось бы на дальнейшей боевой пригодности наших агитбатальонов. Что касается аборигенов, то о них мало кто думал. Позднее я узнал, что эта ультразвуковая обработка местного населения вызвала сползание ледников и сход снежных лавин с ближайших холмов. Одна из лавин погребла под собой целое селение.

За звуком последовали световые эффекты. Яркие лучи света слепили глаза. Не помогал ни низко надвинутый на лицо защитный капюшон спецплаща, ни крепко зажмуренные веки. Ослепленный яркими вспышками света человек, казалось, терял всякую способность двигаться, мыслить, чувствовать и соображать. И тогда перед его взором на воздушных экранах вдруг стали возникать изображения дымящихся чашек с ароматным Кофиестом, соблазнительные шоколадные батончики с начинкой, все сорта жевательной резинки в ярких упаковках. Рекламировалось все – от костюмов и спортодежды «Старзелиус» до различных полуфабрикатов и готовых блюд. До нас даже доносился дразнящий запах аппетитных яств. Это означало, что в действие вступил Девятый химбатальон. Я весь затрепетал, уловив родной аромат Моки-Кока. Когда же до меня донесся дразнящий запах хорошо поджаренного сочного шницеля, я не выдержал и предупредил Герти:

– Только не смотри!

Но это было выше ее сил. Даже защищенные спецобмундированием, прошедшие тренировку и имеющие иммунитет, мы буквально дурели от запаха и вида роскошных яств и напитков. Из рупоров, поднятых в небо на воздушных шарах, на головы аборигенов обрушивался шквал пропаганды на уйгурском, которого мы, к счастью, не знали.

Наш возница застыл на козлах и, отпустив вожжи, с упоением слушал, запрокинув голову. Когда я увидел его лицо, сердце мое растаяло от умиления. Найдя в кармане недоеденный соевый батончик, я протянул его вознице. Он рассыпался в таких благодарностях, что я, даже не зная уйгурского, понял, что отныне обрел в нем друга.

А что касается его соотечественников… Что ж, бедняги даже не успели сообразить, что с ними произошло. Но тут я сразу же одернул себя: что бы там ни было, но они наконец стали членами великого и процветающего торгового собратства людей. Там, где ничего не удалось изменить монголам, маньчжурам и гуннам, там легко одержала победу современная цивилизация. Так говорил себе я, и сердце мое торжествовало. Забыты были все злоключения последних дней.

Мы сидели в неподвижно стоящей повозке. Небо над нашими головами начало гаснуть, лишь кое-где его еще озаряли одиночные вспышки огней фейерверка. Утихли победные призывы. Над пустыней снова воцарилась тишина. Я обнял Герти за плечи.

К моему удивлению, она плакала.

…На следующий день уже к одиннадцати утра все лавки на территории нашего лагеря будут опустошены. Толпы уйгуров будут осаждать лавки, требуя «Пепси» и крекеры «Крипе». Успех операции превзойдет все ожидания, а это означает, что всех нас ждет почетное возвращение домой и демобилизация.

А меня, возможно, новый шанс начать все сначала.

II

Но не всему суждено сбываться.

А пока я поспешил доставить заплаканную Герти в штаб, а сам вернулся в госпиталь. Воспользовавшись тем, что врачи, медсестры и пациенты все еще ликовали по поводу успеха кампании и не торопились вернуться каждый к своим делам, я относительно незаметно, присоединяясь то к одной, то к другой группке оживленно обменивающихся впечатлениями людей, добрался до своей палаты, переоделся и быстро юркнул под одеяло. Не прошло и минуты, как я уже спал. Это был тяжелый день.

Утро следующего дня опять оказалось удивительно похожим на мой первый день в лагере. В палате появился майор, за ним поспешно следовал медперсонал. Майор объявил мне, что я выписан из госпиталя и должен немедленно явиться к месту службы.

Повезло мне лишь в том, что моя начальница была в отъезде. Она улетела в Шанхай на доклад к высшему командованию.

– Но это не освобождает вас от наказания, лейтенант Тарб, – предупредил меня майор, который, оказывается, замещал ее. – Ваше поведение – это позор даже для обыкновенного потребителя. А вы как-никак звезда рекламы. Учтите, теперь я не спущу с вас глаз.

– Слушаюсь, сэр, – рявкнул я, стараясь не показать, насколько я перетрухал.

– Если вы надеетесь на отправку домой, забудьте об этом.

Он угадал. Я действительно надеялся на это. Демобилизация уже началась.

– Не ждите демобилизации. – Он как будто читал мои мысли. – Капелланы – это кадровый состав, а он будет отозван в последнюю очередь, когда не останется ни одного солдата. А вам, Тарб, и уезжать-то некуда, разве что прямиком в тюрьму, если вы будете продолжать в том же духе.

Итак, я вернулся к себе, где меня ждала моя помощница, старший сержант Герти Мартельс.

– Тенни, – виновато промолвила она, едва я вошел.

– Лейтенант Тарб! – резко поправил я ее.

Лицо ее залилось краской. Она вытянулась передо мной.

– Слушаюсь, сэр. Я лишь хотела извиниться перед вами, лейтенант, за…

– За ваше возмутительное поведение, сержант? Вы это хотели сказать? – назидательным тоном сказал я. – Ваше поведение – это позор даже для… рядового…

Я вдруг осекся, ибо мне показалось, что громкое эхо повторяет мои слова. Или это в моей памяти остался отзвук чьих-то чужих, только что услышанных мною слов.

Я молча посмотрел на Герти и бессильно опустился на стул.

– О черт, Герти. Забудь об этом. Мы один другого стоим.

Лицо ее побледнело. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу.

– Я хотела бы объяснить, Тенни, – тихо промолвила она. – Все, что произошло на холме…

– Не надо. Дай мне лучше стакан Моки.

Подполковник Хэдли, обещавший не сводить с меня глаз, не смог, к счастью, выполнить своей угрозы по той простой причине, что должен был неусыпно следить за тем, как идет демобилизация. А она шла полным ходом.

Тяжелые транспортные самолеты, доставив оборудование и личный состав по назначению, тут же возвращались назад, груженные все новыми партиями товаров и отрядами обслуживания. Товары буквально шли нарасхват. Каждое утро у лавок выстраивались длинные очереди в ожидании их открытия, а затем аборигены быстро раскупали конфеты, все из еды, а в придачу женам и детям в подарок – жестяные брелоки «под серебро» с изображениями Томаса Джефферсона. Успех был огромный, ничего не скажешь. Лучших потребителей, чем эти, теперь уже не сыскать. Я мог бы испытывать законную гордость, если бы у меня сохранилась хоть капля ее. Впрочем, мне уже ничто не могло помочь.

Будь у меня какое-нибудь дело, было бы легче. Но комната капеллана была самым тихим и мертвым местом на территории нашего лагеря. У тех, кто уезжал, не было теперь ни жалоб, ни желания исповедоваться – они спешили домой. Части снабжения, доставлявшие сюда товары, были слишком заняты разгрузкой и продажей.

Мы с Герти Мартельс поделили часы присутствия. Утром я сидел в пустой комнате, попивая Моки и проклиная все, в том числе и себя самого. А пополудни, когда Герти сменяла меня, я тут же отправлялся в Урумчи, посидеть перед телевизором или тщетно пытался дозвониться до Митци, Хэйзлдайна или даже до Старика… Бог его знает, зачем я пару раз звонил даже подполковнику, но получил хорошенький нагоняй. Домой надо вернуться героем, думал я, пока все еще помнят об операции в пустыне Гоби, пока о ней идут передачи по ТВ. Но увы, мне не суждено сейчас вернуться. Поэтому я перестал считать, сколько Моки и прочего я выпивал в такие часы. Но сколько бы я ни пил, пустыня брала свое. Я перестал проверять свой вес, ибо встав на весы, я каждый раз пугался.

Хуже всего было в пятницу, когда можно было не ходить на дежурство.

В эту пятницу я отправился в Урумчи вместе с толпами аборигенов, спешащих на повозках или велосипедах на городскую ярмарку или распродажу. Я снял комнату в офицерской гостинице, чтобы опять бесцельно коротать время перед экраном телевизора или же в очереди перед телефонной будкой.

Но на этот раз в офицерской гостиной неожиданно меня ждала Герти Мартельс.

– Тенни, – заговорщицки сказала она, оглядываясь, – Ты ужасно выглядишь. Тебе надо отдохнуть недельку в Шанхае. Да и мне тоже.

– Я лишен права выписывать увольнительные, – мрачно сказал я. – Обращайся сама к подполковнику Хэдли, если хочешь. Тебе он, может, и разрешит, но не мне…

Я тут же умолк, ибо она сунула мне под нос две увольнительных. Обе подписаны полковником Хэдли.

– Какой толк от дружбы со старшим сержантом, если он не в состоянии подсунуть начальству парочку лишних увольнительных на подпись, как ты считаешь? Самолет отлетает через сорок пять минут, Тенни. Ты готов?

Шанхай справедливо называют жемчужиной Востока. В десять вечера мы уже сидели в плавучем ресторане. Я пил свой десятый, а может и двадцатый стакан Моки, разглядывая темноволосых миниатюрных с одинаковой короткой стрижкой официанток, и гадал, стоит ли подкатиться к одной из них, пока я еще держусь на ногах. Герти пила неразбавленный джин, и с каждым глотком держалась все прямее на стуле и с особым тщанием выговаривала каждое слово. Глаза ее помутнели. Странная девушка эта Герти Мартельс. Недурна собой, правда, длинный шрам на левой щеке несколько портил ее. Однако за все время я ни разу не подумал о ней как о женщине. Думаю, ей тоже в голову не приходило видеть во мне мужчину. Наверное, во всем виноваты военная дисциплина, да устав, сурово карающий за любые неуставные отношения между кадровым составом и резервистами. Многие, правда, рисковали и им сходило с рук. Вспомнилась вдруг Митци. Как давно это было.

– Почему так? – вдруг воскликнул я и жестом подозвал официантку.

Герти деликатно икнула и прикрыла ладошкой рот. Она с трудом перевела на меня взгляд, пытаясь сосредоточиться, что, видимо, было для нее нелегко.

– Что ты хочешь сказать, Теннисон? – медленно спросила она.

Я собрался было ответить, но подошла официантка. Я заказал себе еще Моки с джином, а Герти – снова джин. Теперь я пытался вспомнить, что же я действительно хотел сказать.

– Я вспомнил! – воскликнул я. – Я хотел спросить тебя, как это так получилось, что мы с тобой… ну, сама понимаешь, не того…

Она с достоинством улыбнулась.

– Если ты этого хочешь, Теннисон…

Я покачал головой.

– Дело не в том, хочу я или нет. Как получилось, что ни тебе, ни мне такое просто в голову не пришло, а?

Она не ответила. Подошла официантка с напитками. Я расплатился, а когда придвинул Герти ее джин, увидел, что она плачет.

– Герти, послушай, я не хотел тебя обидеть. Ты мне веришь?

И я оглянулся вокруг, словно искал подтверждения и поддержки, и, странное дело, как-то незаметно для меня за нашим столом кроме меня и Герти оказалась еще компания из четырех или пяти местных парней, в основном моряков. Они улыбались и кивали головами, то ли подтверждали мои слова, то ли хотели сказать, что не понимают по-английски. Все же один из них, кажется, понимал. Он был в штатском. Неожиданно, наклонившись ко мне, он громко спросил:

– Заказать еще? Для всех, о’кей?

– О’кей, – согласился я и посмотрел на Герти. – Ты что-то хотела рассказать?

Пока она собиралась с мыслями, китаец в штатском снова заговорил со мной.

– Вы, лебята, из Улумчи?

Я не сразу понял, что он спросил, ибо «р» он почему-то произносил как «л», но когда понял, утвердительно кивнул.

– Моя слазу узнала, – обрадовался он. – Вы, лебята что надо. Я угощаю.

Его спутники, как оказалось, матросы речной патрульной службы, расплылись в доброжелательных улыбках и захлопали в ладоши в знак согласия. Такой английский они, видимо, понимали.

– Мне кажется, – вдруг начала Герти, обращаясь ко мне, – я хотела рассказать тебе о своей жизни.

Взяв стакан, она вежливым кивком поблагодарила китайца в штатском и, пригубив, начала:

– Когда я была маленькой, я помню, у нас была очень счастливая семья. Мама так вкусно готовила. На Рождество у нас всегда было мясо индейки, а на сладкое – клюквенное желе.

– Лождество! – воскликнул китаец в штатском. – Моя знает ваше Лождество. Это здолово!

Герти вежливо, но холодно улыбнулась и подняла стакан.

– Когда мне было пятнадцать, умер отец. Говорили, у него был бронхит. Он так ужасно кашлял. – Она помедлила, прежде чем проглотить отпитый глоток джина, и это дало возможность китайцу вклиниться в разговор.

– Моя училась ваша миссионелская школа! – воскликнул он. – Мы тоже плаздновал там Лождество. Моя многа обязан ваша школа.

Мне становилось трудно уследить сразу за двумя историями жизни. К тому же в ресторане стало тесно и шумно, и хотя старый экскурсионный пароход был крепко пришвартован к причалу, мне казалось, что он плывет по волнам.

– Что дальше? – спросил я, обращаясь не то к Герти, не то к надоедливому толстому китайцу, не то к обоим.

Но Герти тут же воспользовалась своим законным правом.

– Знаешь, Тенни, раньше фабричные трубы были снабжены фильтрами, чтобы задерживать вредные газы и копоть. Воздух тогда был чище, и люди жили дольше. На целых восемь лет. А теперь…

– Когда моя была мальчишка… – тут же вмешался китаец, – в наша школа…

Но Герти не собиралась уступать.

– Знаешь, почему теперь нет фильтров в трубах? Чтобы больше было смертей. Им это выгодно. Ведь смерть приносит доход. Например, страховым компаниям. Гораздо выгоднее один раз выплатить страховку после смерти, чем выплачивать пожизненную ренту. Наибольшую прибыль дает больничное страхование. Тут каждый не скупится. Человек, живущий в отравленной атмосфере городов, знает, что ему грозят болезни и как дорого обходится лечение. Вот все и страхуются на случай болезни. А большинство-то умирает до срока. Все их денежки достаются страховой компании. А возьми похороны!.. Вот где наживаются похоронные конторы, а главное… – тут она умолкла и с чуть заметной улыбкой обвела взглядом присутствующих. – Впрочем, не важно… Когда потребитель достигает пенсионного возраста и перестает зарабатывать, кому он тогда нужен, а? Ведь с него теперь ничего не возьмешь…

Я уже начал нервничать.

– Герти, дорогая, может, нам выйти подышать свежим воздухом?

Китаец в штатском улыбался и понимающе кивал. Он сам порядком выпил и пьяная разговорчивость других ему не мешала. Однако один из патрульных уже пугающе хмурился. Кажется, он тоже немного знал английский. Но это не смутило Герти.

– Если бы мы дышали свежим воздухом, а не всякой дрянью, отец, возможно, не умер бы так рано, как вы думаете? – почти с детской улыбкой обратилась она к нам и протянула свой уже пустой стакан. – Можно мне еще, чуть-чуть?

Надо отдать должное толстому китайцу в штатском. Он тут же кликнул официантку, и та опять наполнила наши стаканы. Даже хмурое лицо недовольного патрульного прояснилось.

Разумеется, я тоже был пьян, но не настолько, чтобы не видеть, как перебрала Герти. Поэтому постарался переменить тему разговора.

– Значит, вам нравилось учиться в американской миссионерской школе? – спросил я нашего благодетеля в штатском.

– Очень. Челтовски многа получила от эта школа.

– Еще бы. Она привила Китаю христианство, не так ли?

– Хлистианство? Вы хотите сказать, Лождество? Могу ответить. Моя имеет дело – оптовая толговля готовым платьем. Лождество всегда много плодавать. Пятьдесят восемь плоцента от весь мой годовой доход. Вот что для меня ваше Лождество. Будда, Мао никогда мне так много не давал.

К сожалению, упоминание о Рождестве снова завело Герти.

– Рождество, – задумчиво произнесла она. – Когда папа умер, оно уже не было таким радостным праздником, как прежде. К счастью, после отца осталось старое охотничье ружье. Мы в то время жили в Балтиморе, у самой гавани. Я уходила далеко по берегу и стреляла в чаек. Конечно, они не могли сравниться по вкусу с индюшатиной. Но мама…

Я чуть не уронил свой стакан.

– Герти, – воскликнул я. – Нам пора домой.

Но было уже поздно.

– …мама умела их готовить так, что пальчики оближешь, настоящая курятина. Как мы наедались тогда…

Ей не удалось закончить фразу, ибо хмурый моряк вскочил со стула. На лице его был праведный гнев и еще отвращение. Не зная китайского, я без труда догадался, что он выкрикивал в адрес Герти.

Тут все и началось. Не помню, кто затеял драку. Но когда я, во второй раз сбитый с ног, вылез наконец из-под стола, в баре уже было полно солдат морской пехоты. Страх и злость несколько отрезвили меня, и я понял, что снова попал в передрягу, как самый последний олух и дурак.

Но сперва я решил, что все, что я вижу, это плод пьяного воображения, галлюцинация и начало белой горячки. Ибо я видел перед собой мою начальницу.

– Это вы, полковник Хекшер, – жалко пролепетал я. – Не ожидал встретить вас здесь.

Что было дальше, уже не помню.

Что ж и это тоже способ поскорее добраться домой, или почти домой, хотя вместо Нью-Йорка я попал в штат Аризону. Сюда перебазировались части полковника Хекшер, а следовательно и мы с Герти. Моей начальнице ничего не стоило прихватить нас с собой, тем более, что именно здесь она намеревалась передать нас в руки правосудия. Нас с Герти ждал военно-полевой трибунал.

Из одной жаркой пустыни я попал в другую. Кажется, сюда еще до меня прибыли почти все штурмовые отряды из Урумчи. Из окна своей одинокой комнаты, куда меня тут же поместили (Герти сразу отправили в тюрьму, а меня, как старшего офицера, в ожидании суда держали под домашним арестом), я видел аккуратные уходящие к горизонту ряды солдатских палаток, а за ними космодром.

Однако обозревать из окна окрестности мне было недосуг, ибо все время отнимали у меня беседы с защитником, назначенным мне начальством. Защитник? Ха-ха. Ей от силы было лет двадцать. В ее пользу говорило лишь то, что она, еще до учебы в юридическом колледже, некоторое время работала в отделе рекламы в мало кому известном агентстве Хьюстон.

Но у меня неожиданно объявился влиятельный заступник и покровитель, тот самый толстый китаец в штатском, с которым мы выпивали в шанхайском ресторане. Он не забыл своих случайных знакомых, с которыми встретился в ресторане в Шанхае. Сам отказавшись давать показания против нас, он подкупил чуть ли не целый батальон морских пехотинцев Шанхая, подтвердивших по видеотелеграфу, что, не зная английского языка, не могут сказать, о чем мы с Герти говорили в ресторане. Да и вообще никто из них не помнил, чтобы в тот вечер там были иностранцы.

Поэтому самое большее, что мне грозило – это обвинение в недостойном поведении в общественном месте. А это означало досрочное увольнение по дисциплинарным причинам с лишением прав и привилегий.

Только так и не меньше. Уж об этом позаботилась полковник Хекшер. Но я считал, что мне еще повезло. Герти Мартельс ждало то же, но поскольку она была кадровым унтер-офицером, взыскание заносилось в ее послужной список, а в назидание ее еще ждали два месяца исправительных работ.