Текст книги "Архив Долки"

Автор книги: Флэнн О'Брайен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Мик, похоже, почувствовал облегчение, хоть и не был в том уверен.

– Спасибо, Хэкетт, – отозвался он. – Я тебе признателен за содействие. Вообще-то вовсе никакого значения не имело бы, встретимся мы или нет.

– Твой-то замысел сработал как надо?

– Кажется, да.

– И где ты разместил собственность первой стороны всего этого дела?

– Ой, да выбрось из головы. Неважно. В очень безопасном месте. Больше можно об этом не тревожиться.

Хэкетт продолжил льнуть к своей выпивке, слегка хмурясь. Был он угрюм, настроение его невнятно. Он позвал Мика присесть с ним на задах Гадюшника, и Мик подчинился.

– Жалко, что ты не застал Де Селби, – сказал Хэкетт, – поскольку он желал с тобой повидаться по своим нуждам. Он мне лишь намекнул, о чем речь. Сказал, что у тебя есть определенные подозрения относительно его намерений, касательно вещества, которое он применял в истории с Блаженным Августином. Он тебя не винит, но хотел бы донести до тебя, что он совершенно передумал. Он признает, что подпал под дурное влияние, будь здоров как поддался на внешнюю силу. Но чудом или же чередой их – ум его прояснился. Он хотел, чтобы ты знал об этом и перестал беспокоиться. «Через несколько дней, – сказал он, – я произведу совершенно недвусмысленное исправление своей ошибки. Я положу конец всем своим экспериментам и вернусь мирным гражданином в Буэнос-Айрес, где ждет меня моя славная терпеливая жена. У меня обильно денег, честно заработанных…»

Мик вытаращился на него.

– Это ошеломительный разговор, – сказал он, – и скорее загадочный, нежели проясняющий. Может ли вообще кто-то верить хоть слову, которое произносит Де Селби, – или хотя бы понимать его?

Хэкетт жестом попросил миссис Лаветри повторить дозу снадобья.

– Впрямую во всей этой истории я касался этого дела, когда был с тобой и Де Селби на встрече с Блаженным Августином. Но в том, что это не галлюцинация, я не был уверен вовсе, как уже тебе говорил. Де Селби последним стал бы отрицать, что он – маститый знахарь. Скорее всего, нас накачали дурманом. У веществ, способных наводить морок, нет пределов возможностей.

– Хэкетт, мы это уже обсуждали. Никакое вещество не могло навести на двух отдельных индивидов одинаковый морок. Все ветви науки – химическая, медицинская, психологическая, невропатическая – в этом сходятся.

Хэкетт насуплено заплатил за бокал, принесенный миссис Лаветри.

– Короче, слушай-ка, – сказал он, – я, ей-богу, желал бы вообще не знать этого паяца Де Селби, что я ему и сказал. Дал ему понять совершенно ясно, что он мне не нравится и рождественский пудинг с ним я жрать не желаю. Но это лишь после того, как он мне рассказал, что у него в доме есть каморка, запечатанная так же, как море изолирует подводный грот в плавательном клубе «Вико». Судя по всему, он практически каждый день в дыхательной маске шастает в эту свою домашнюю вечность и общается с покойниками. Похоже, пока все еще исключительно с небесными покойниками, что странно, если учесть его заявления, будто силы свои он черпает у Дьявола. Что скажешь?

– Не знаю, что и сказать. Я его совсем недавних рассуждений пока не слышал.

Хэкетт кивнул.

– Могу только обобщить, что он сказал. Одно забыл тебе доложить. Он, когда сюда явился, был нализавшись будь здоров, а ты сказал, что мне полагается ублажать его выпивкой. На самом-то деле мне полагалось не дать ему назюзюкаться до беспамятства. Миссис Л. очень расстроилась, а когда он четверть часа назад удалился, то уж была забота Тейга Макгеттигэна. Пришлось вызвать извозчика. Упился человек.

Мик покачал головой. И впрямь неудачный, непредвиденный поворот. Оказалось, трудно оценить его важность: вероятно, никакой, ибо пьяная болтовня человека уровня Де Селби могла быть жуткой и пугающей, но не значащей при этом ничего, что заслуживает серьезного внимания. И все же…

– Несомненно, он нарушил правило, как все мы то и дело, – отметил он, – и поторопился напробоваться этим своим виски. С кем он там, по его словам, общался у себя в небесной лаборатории?

Хэкетт принялся рыться в кармане.

– Я пытался записывать кое-какие имена, – ответил он, – но практически ежедневно он виделся с Августином, словно тот – эдакий капеллан всего хозяйства.

– А еще с кем?

Хэкетт хмурился над смятым клочком бумаги.

– В этих именах не уверен – пытался записывать в основном фонетически. Афинагор, Игнатий Антиохийский, Киприан, Иоанн Дамаскин^{115}…

– Батюшки! И греческих Отцов не исключает?

– Иоанн Златоуст, Феодор Мопсуэстийский, Григорий Назианзин^{116}…

– Хэкетт, признаюсь: мое владение патериком ограничено, однако что, во имя всего святого, Де Селби получил бы от диалога с Отцами, столь различными по происхождению и даже вероучению? Но на сей раз он, похоже, ограничился самыми что ни есть Отцами. Я знаю, что последним из прославленных отцов был Григорий Великий^{117}, умерший около 600 года.

Хэкетт рассмеялся. Алкоголь оставил отпечаток и на его уме и голосе.

– Мы часто читаем, – сказал он, – что такая-то и такая-то Королевская комиссия наделена властью взывать к персонам и пергаменту. Ну вот Де Селби наделен властью взывать к пасторам и папистам. Его призывы не всегда обращены к отдельным личностям, чтобы те поучаствовали в частной беседе. Знаешь, кого он вызвал однажды утром?

– Кого?

– Целое подразделение – если можно это так назвать – из Тридентского собора^{118}, включая, по его словам, неких кардиналов, пытавшихся сорвать несчастный этот сход посредством замысла Папы вынудить собор заклеймить протестантов как еретиков.

Мик от подобного бесчинства оторопел.

– Не будем забывать, что человек, произнося эти несусветные речи, был пьян, Хэкетт, – сказал он.

Хэкетт кивнул.

– Можно сказать, что и я-то не шибко трезв был, пока его слушал. Он временами путался и в словах был не отчетлив. Я чуть ли не поклясться могу, что он говорил, будто предложил Блаженному Августину выпить – поутру, когда холодно было.

Все это угрожало повергнуть тщательно выстроенные планы Мика в хаос – или даже полностью их разрушить. Де Селби перестал быть хладнокровным ученым, с каким можно сойтись на условленном уровне, клинок к клинку. Судя по всему, этим вечером он вел себя как болтливый, опасный пьянчуга.

– Он обо мне спрашивал?

Хэкетт сначала показал на свой пустой стакан, а затем влажно уставился на своего друга.

– Спрашивал ли он о тебе? – повторил он. – Он разве не с тобой повидаться пришел – по твоему же приглашению?

– Я понимаю, но когда я не явился, не предложил ли он других условий? К примеру, не сказал ли, что я могу к нему зайти?

– Нет. Он был очень расплывчат. В том числе и потому он был так расстроен, что сегодняшняя встреча не состоялась: судя по всему, другой возможности увидеться нет.

– Блажил человек.

– Нет, не в этом дело. Он намекнул на грядущие великие перемены, на собственное отбытие, на оставление всего, чем он занимался там у себя в доме. Ну… не знаю, но мне показалось, что он запланировал нечто довольно мощное.

Мик вздохнул. Если принять доклад Хэкетта всерьез, положение сделалось прискорбно текучим и размытым. И все же Мик не забыл, что по-прежнему был на шаг впереди. Если доверять алхимии ячменного зерна, Тейг Макгэттиген в сей миг помогает Де Селби выпутаться из одежды, готовит его, стиснутого в безвоздушной утробе спиртного, рухнуть на кровать. Вероятно, только к полудню назавтра вернется Де Селби в чувства, да и то лишь затем, чтобы обратиться в недвижимую руину. Немалые двое суток пройдут, прежде чем Де Селби станет пригоден для каких-либо поступков и решений. Но сам Мик уже рано поутру будет при деле.

– Что ж, Хэкетт, – сказал он, – я собираюсь заказать последний напиток и отбыть. Завтра утром мне нужно довершить начатое сегодня. После чего я, возможно, свяжусь на выходных с Де Селби.

Он и впрямь заказал стакан виски, стакан «Виши» и смог даже хохотнуть.

– Выше нос, Хэкетт, – просиял он, – не давай столкновениям со странными исключительными людьми вроде Де Селби огорчать тебя или же гасить твою природную кипучесть. Не лучшая ты компания, когда на уме у тебя бремя. Нет нужды ни в каком бремени. Выбрось из головы.

Хэкетт слегка улыбнулся.

– Ты уж прости меня, – отозвался он, – но я всегда несколько удручаюсь, когда оказываюсь рядом с человеком, уже накачанным выпивкой. Все равно что драться одной рукой, а вторая привязана за спиной.

Они чокнулись, и тут Мик выдал нечто, удивившее его почти так же, как и Хэкетта.

– Хэкетт, – произнес он, – я впутался в эту сверхъестественную кутерьму куда больше твоего. Она так или иначе вскоре закончится. Но я кое-что понял – кое-что глубокое и ценное. Во-первых, иной мир и впрямь существует, хотя проблески его для меня были неоднозначны и искажены. Во-вторых, у меня есть бессмертная душа, о которой я нисколько не пекся. В-третьих, жизнь, которой я жил, была суетна и, безусловно, смехотворна.

Хэкетт хихикнул.

– Во ты сказанул-то.

– То же касается и тебя, хотя, да, ты не настолько лишен смысла, как я. В конце концов, ты задался целью выиграть турнир по снукеру.

– Что ж, снукер, значит, греховен?

– Нет, просто бессмыслен. Я собираюсь бросить свою дурацкую никчемную службу как можно скорее и вступить в ряды Церкви.

Возможно, все дело в пылком тоне и серьезности, однако Хэкетт присел.

– Ты… чепуху несешь, Мик, правда? В твоем возрасте?

– Я серьезно. Эта мысль все время крутилась у меня на задворках ума, независимо от того, насколько я был занят всяким прочим – крутилась, как неутомимый, незримый электрический мотор. Благодать Божья никогда не оставляла меня.

– Черт меня дери. Хочешь сказать, что, встреть я тебя через несколько лет, мне придется снимать перед тобой шляпу? Ты прекрасно знаешь, что шляп я почти не ношу.

Мик добродушно улыбнулся. Сколь бы серьезен он ни был, ему не хотелось придавать происходящему ни громоздкости, ни помпы и тем самым не оказываться на границе с нелепым. Несвоевременный смех мог разрушить нечто важное.

– Могу облегчить тебе думы, Хэкетт, – сказал он весело. – Очень мала вероятность, что ты встретишь меня после того, как я окажусь среди Господом помазанных. Более того – будет это невозможно вовсе.

– Почему? Ты собираешься стать заморским миссионером, проповедовать евангелие неграм в Занзибаре или где-то еще такого же рода?

– Нет. Это единственное, что я не буду делать вполсилы. Я уже достаточно взрослый, чтобы понимать, чего хочу. Собираюсь примкнуть к одному из закрытых орденов – и к самому строгому, если меня возьмут.

– И кто же это, когда в доме своем он?

– Реформированный орден цистерцианцев, широко известных как трапписты…

Хэкетт исторг странный клекот, переродившийся в громовой хохот.

– Черт, черт, – гоготал он, – я под это дело куплю себе последнюю выпивку. На сей раз виски. Два, миссис Л., – кликнул он. Миссис Лаветри, взявшись выполнять заказ, вымолвила:

– Время подходит, мистер Хэкетт.

Хэкетт мгновенно затих, задумался и оплатил заказанное без сдачи. Доверительно повернулся к Мику, жестом показывая, что предлагает пить за его здоровье.

– Занятно, как возникает повод для тоста – и возникает неизбежно, даже если отчаялся его найти. Тут хороши глупые слова вроде рока или судьбы.

– Может, Провидение – слово получше.

– Почти десять лет назад я сочинил ловкий стишок. Запер его у себя в голове и решил, что не стану им бахвалиться, пока не подвернется случай, когда он окажется чудодейственно уместным. Улавливаешь?

– Кажется, да.

– Меня не волновало, отращу ли я незаслуженную репутацию импровизатора. Это меня не тревожило нисколько. Я просто хотел снять вопрос, покрыть своим козырем чьего-нибудь туза. Сечешь?

– По мне – тщеславие это.

– Погоди! Вот он, подходящий случай. Ты говоришь, что собираешься к траппистам? Хорошо. Как раз для этого объявления и был давным-давно сочинен мой стишок. Тут же как есть Судьба голяком! Но какая жалость, что нет здесь громадной публики.

– Читай уже свое сочинение, будь добр, – велел Мик.

Хэкетт так и сделал, торжественным голосом, и Мик в конце, безусловно, расхохотался. Несколько вульгарно, однако ж не похабно.

Один юный монах из Ла-Траппа

Подцепил трипака тихой сапой.

«Доминус вобискум»^[38], – сказал,

Но сикать он лучше не стал —

Поломался, наверное… клапан.

Да, забавно. Но настроение у Мика, пока шел он домой, оставалось задумчивым. В сказанном Хэкетту он был совершенно серьезен. Дни его как мирянина сочтены.

Глава 17

Рано поутру Мик уже был на ногах, довольно сумрачное настроение предыдущего вечера растворилось, и в душé возникло удовлетворенье – без всякой на то внятной причины. Он ощущал, что его довольно заполошный ум проясняется, а путь впереди становится проще.

Он оделся в парадное, завтрак сделал себе незатейливый – такой же незатейливый, как предстоящая этим утром задача. Выскользнув потихоньку в назначенный час, он нашел такси, где ему и полагалось быть, за рулем сидел Чарли, которого Мик знал по другим случайным вылазкам; Чарли читал газету. Тейг Макгеттигэн для богатых.

– Достославное утро, слава Господу, – сказал Чарли.

– Так и есть, – отозвался Мик, усаживаясь рядом, – хотел бы я съездить в Арклоу на денек, рыбу половить. Ты небось против такой поездки не возразил бы, Чарли?

– Я в смысле щуки зверь, сударь. Едренть, что 6 ни ловил я – сайду, макрель, языка морского или пусть даже треску – вечно достаю щуку. Я – как тот ловец на форель, который вечно таскает угрей и всю оснастку себе портит. На Вико-роуд, сударь?

– Да, Вико-роуд. Я тебе скажу где.

Время было девять, не очень-то рано, однако поездка через Монкстаун, Данлири и Долки сложилась такая, будто населенные пункты эти все еще спали. Движения на улицах – самая малость, если не считать редких потрепанных трамваев.

На Вико-роуд не видно было ни души. Мик дал Чар-ли проехать порядком мимо цели, затем велел вернуться и остановиться в двенадцати ярдах от прорехи в ограде.

– Подожди здесь, Чарли, – наказал он, – заднюю ближнюю дверцу оставь открытой. Мне нужно забрать у приятеля предмет неуклюжего пошиба. Я ненадолго.

– Есть, сударь.

Мик почти сразу увидел, что бочонок лежит там же, где его оставили, но прошел чуть дальше под деревьями и присел на валун. Решил, что может быть уместной некоторая искусственная задержка.

Когда же вернулся, оказалось, что извлечь и далее тащить бочонок, вдоль дороги, держа его перед собой, не составляет никакого труда, однако, добравшись до машины, Мик вынужден был тяжко уронить его на землю.

– Чертова штука тяжелая, Чарли, – сказал он, отвлекши водителя от газеты. – Не положишь ли его в багажник?

– Разумеется, сударь.

Что он умело и проделал.

– Небось из этих новых электрических бомб, как пить дать, – сказал он, когда они оба вновь устроились в машине. – Видал такие, их из моря доставали в Первой мировой.

– Ничего подобного, думаю, – ответил Мик беззаботно, – хотя человек, которому она принадлежит, сам по электрической части. Хочет сдать на хранение в Банк Ирландии, от греха подальше, туда-то мы сейчас и поедем. Он изобретатель.

– Ах вон что, – сказал Чарли. – Такого сорта публика умеет миллионы заколачивать, пока все прочие мы медяки наскребаем.

Мик, когда позднее вошел в Банк Ирландии – Чарли впереди тащил бочонок, – почувствовал, что, по сути, вступает в пределы Цистерцианского ордена траппистов. Вероятно, есть в банках некое монастырское свойство, священный символизм денег, серебра и золота.

– Оставь его вон там, у столика, Чарли, – сказал он, – и, думаю, вот это воздаст тебе за все хлопоты.

Дружелюбный кассир с готовностью Мика узнал. Нельзя ли потолковать с кем-нибудь ответственным об одном частном деле. Не с управляющим, разумеется, а с кем-то… уполномоченным? Разумеется.

Мистер Хеффернэн, когда Мика проводили в его поразительно современный кабинет, оказался пожилым, милым, и можно было б ожидать, что он того и гляди выставит графин. Усевшись и отказавшись от сигареты, Мик взялся за дело бодро, как ему показалось.

– Мистер Хеффернэн, я клиент новый и невеликий. Хотел бы спросить об одной банковской услуге, про какую слыхал. Я о вашей системе хранения.

– Так?

– Правда ли, что вы принимаете на хранение предметы, не зная, что они такое?

– Да. Любой крупный банк оказывает такую услугу.

– Но, положим, нечто – скажем, ящик, – в действительности адская машина? Бомба с часовым механизмом, к примеру?

– Ну, среди ирландских учреждений мы довольно уважаемое. Банк Ирландии – вот он, по-прежнему стоит, несмотря ни на каких чудаковатых либо злокозненных вкладчиков.

– Но… следует отбросить мысль, что бомба с часовым механизмом – непременно нечто тикающее. Современные методы, мистер Хеффернэн, позволяют создать простой предмет, похожий на луковицу, допустим, у которой будет взрывная мощь 10 000 тонн ТНТ.

– Что ж, от начала времен банковское дело всегда было связано с рисками. Это все, что я имею сказать. Конечно, есть и у наших возможностей определенные ограничения. Физический размер предмета хранения, например, обязан соответствовать некоторым пределам и не создавать неудобств – у него не должно быть скверного запаха, допустим. Если вам полюбился какой-нибудь старый паровоз и вы его приобрели, боюсь, его мы на хранение принять не сможем. Но в пределах разумного – что угодно.

– Что ж, мистер Хеффернэн, вы меня удивили и порадовали.

Они послали курьера внести бочонок. В нем содержатся кое-какие мелкие предметы, произведенные ближайшим родственником в связи с его электрическими исследованиями: он врач с частной практикой, и у него мало места для хранения. Сами по себе предметы – мелочевка, вес – преимущественно самого бочонка. Вся эта штука ничего вредоносного не излучает, гарантированно.

Мику собственные россказни показались жалкими, однако мистера Хеффернэна вполне удовлетворили. Подписав кое-какие бумаги, банк принял сокровища Де Селби, а их временный хранитель вновь выбрался на улицу. И вскоре уже созерцал стакан прохладной воды «Виши». Чудесно, как дельцы, знающие свое дело, умеют гладко делать дела.

Мик чувствовал себя не праздным, а не занятым. Чем ему увлечь себя до вторника, когда состоится его вторая встреча с Джеймзом Джойсом в Скерриз?

Чтобы осмыслить это глубже и полнее, он заказал второй напиток, хотя искренне недоволен был даже и с невинным питием в столь ранний час, когда, можно сказать, утро еще толком не началось. Однако заботы его тяжки, и он словно бы принял на себя образ кабинетного министра. Что значит – «кабинетного»? Премьер-министра, точнее было б сказать. Политика в некоторых ключевых отношениях была его личной задачей: он принимал – и уже принял – важнейшие решения. Его намерение удалиться от мира лично, до конца своих дней, было, вероятно, самым важным – но лишь в отношении его самого и его бессмертной души; последние же дела с Банком Ирландии касались всего рода людского, ныне и присно. А что ж Де Селби? Убить его было б непоправимо грешно, однако на ум Мику пришел срединный и менее лютый промысел, кой, несомненно, выдавал в нем академичность сознания. Он потратит незанятые выходные на точную и сдержанную запись фактов, касающихся Де Селби, его химической работы и дьявольских замыслов, а также предпринятых действий, вплоть до сегодняшнего утра. И этот документ он вручит аббату траппистского дома, в котором окажется, тем самым передавая уму постарше и помудрее решение о личном будущем Де Селби, а также о судьбе адского имущества, кое, несомненно, громоздилось в мастерской «Шур-мура».

И вот еще что: сообщить Мэри, что у него, так сказать, нет нужды в ее пригляде. Письмо – немыслимо и трусливо, да и желательно подчеркнуть, что именно строгий, закрытый орден – а не другая женщина – подтолкнул его столь резко передумать. В понедельник или вторник он попросит ее встретиться с ним вечером в гостинице «Рапс». Это место приятно удалено для бурной сцены, если таковой суждено случиться, а также всегда возможно, что там окажется Хэкетт.

К тому времени его второе расследование Джойса завершится, и, вероятно, возникнет решение, что делать с этим странным человеком – и делать ли что-нибудь вообще. Разобраться и с ним, и с Мэри и Хэкеттом заодно – грандиозная программа на один вечер.

Глава 18

В поезде на Скерриз во вторник вечером настроение его было мирным – успокоенным даже, справедливее будет сказать. Quesque faber fortunae suae, как гласит избитая цитата: всяк кузнец своей кутерьмы^{119}. И все же он не считал, что подобный взгляд действен. Мик осознавал вездесущую двусмысленность: иногда, казалось, он диктовал события с божественной на то властью, а временами видел себя игрушкой неумолимых сил. В этой поездке в частности он чуял, что надо ждать проявлений Джойса и принимать его как есть. Джойс уже распалил Мику любопытство, сказав, что работает над книгой – безымянной, без единого намека на содержание. Кто знает, он мог бы оказаться самозванцем – или же исключительным примером физического сходства. Однако внешность его была подлинной, и он явно пожил на континенте. В самом деле, нельзя было считать его одной из задач Мика – скорее, интересным отвлечением для человека, теперь уж поднаторевшего вмешиваться в чужие дела. Мик очень кстати не оставил ни своего личного, ни делового адреса, и нельзя сказать, будто Джойс знал о нем что бы то ни было порочащее.

Гостиница оказалась заведением простым, без бара, но некий старик, неприметный в манерах и одежде до такой степени, что неясно было, слуга он или владелец, провел Мика по коридору в «гостиную, где господа принимають напитки». То была скверно освещенная комната, маленькая, с линолеумом на полу, несколькими маленькими столиками там и сям, а в жаровне мерцал огонь. Мик был один, согласился со своим хозяином, что вечер для этого времени года никудышный, и заказал маленький херес.

– Я ожидаю друга, – добавил он.

Но Джойс оказался пунктуален. Появился он бесшумно, очень тщательно одетый, тихий, спокойный, в маленькой черной шляпе, венчавшей его некрупные строгие черты, в руке – крепкая прогулочная трость. После легкого поклона он сел.

– Я взял на себя смелость попутно заказать кое-что, – сказал он, чуть улыбнувшись, – мы, люди этой профессии, стараемся беречь ноги других. Надеюсь, вы «на пятерочку»?

Мик легко рассмеялся.

– Великолепно, – сказал он. – Прогулка от станции бодрит сама по себе. Вот ваш напиток, я угощаю.

Джойс не ответил, взявшись прикуривать небольшую черную сигару.

– Я слегка робею, – сказал он. – У вас, судя по всему, в этой стране множество связей. Завидую вам. Я знаю кое-кого – но друзья? Ах!

– Возможно, вы по природе более уединенного сорта человек, – предположил Мик. – Вероятно, компания в целом вам не очень приятна. Я лично считаю, что интересные люди – редкость, а зануды – повсюду.

В сумраке почудилось, что Джойс кивнул.

– Один из величайших недостатков Ирландии, – произнес он, – в том, что здесь слишком много ирландцев. Понимаете? Я знаю, что это естественно, этого следует ожидать – как диких зверей в зоопарке. Но того, кто прожил в мешанине современной Европы, это раздражает.

Так он подвел Мика к сути его запроса, так сказать. Голос Мика был тих, утешителен:

– Мистер Джойс, я питаю к вам громадное уважение, и для меня честью было б послужить вам. Я несколько смятен вашим величием как писателя и вашим присутствием в этих краях. Не поделитесь ли вы некоторыми сведениями о себе – строго конфиденциально, разумеется.

Джойс кивнул, вроде бесхитростно.

– Конечно, поделюсь. Немного есть чего рассказать вам. Прошлое довольно просто. Будущее – вот что далеко и трудно.

– Ясно. Люди Гитлера изгнали вас из Швейцарии?

– Нет, из Франции. Моя супруга и родственники – часть тех многих, кто сбежал до террора. Паспорт у меня был британский. Я знал, что меня арестуют, вероятно – убьют.

– Что случилось с вашей семьей?

– Не могу сказать. Нас разлучили.

– Они погибли?

– Я знаю мало – лишь то, что сын мой цел. Воцарился хаос, бедлам. Поезда ломались, пути были повреждены. Повсюду сплошь импровизация. Где-то на грузовике подбросят, где-то надо было пробираться полями или же прятаться день-другой в амбаре. Куда ни глянь – всюду солдаты, партизаны и головорезы. Боже правый, не смешно было. К счастью, настоящих местных узнать было легко – это смелые, простые люди. К счастью, я как следует говорил по-французски.

– И какова же была ваша точка назначения?

Он помолчал.

– Ну, поначалу, – вновь заговорил он, – я хотел убраться от этих немцев. Вторая мысль – добраться до Америки. Америка в те поры еще не вступила в войну. Но какое бы то ни было значительное действие было очень затруднено. Кругом шпионы, саботажники и хулиганье, всех сортов, какой ни возьми. Простейшие вопросы еды и питья – и те были трудны.

– Да, война – это бедствие.

– Я бы ту французскую бойню не стал бы именовать словом «война». А черный рынок? Небеси!

– Так что же было дальше?

– Сперва я оказался в Лондоне. Все на нервах, атмосфера ужасная. Не чувствовал себя в безопасности.

Мик кивнул.

– Помню, они повесили вашего тезку – радиоведущего Джойса^{120}.

– Да. Я решил, что здесь мне будет лучше. Сумел пробраться сюда на небольшом сухогрузе. Слава богу, все еще схожу за ирландца.

– А что же ваша семья?

– Я навожу конфиденциальные справки через одного друга – знаю, что сын мой жив. Конечно, впрямую разузнавать я не могу.

Разговор выходил сообразный, однако не вполне соответствовал целям Мика. Был ли это Джеймз Джойс, дублинский писатель с международным именем? Или же некто под личиной, вероятно, искренне спятивший от страданий? Застарелое, докучливое сомнение не покидало Мика.

– Мистер Джойс, расскажите мне о том, как писался «Улисс».

Джойс поворотился к нему ошарашенно.

– Я слыхал более чем достаточно об этой грязной книге, этом собранье мерзостей, но ни разу не слышал, что имею к ней какое бы то ни было отношение. Знаете, вы уж поосторожнее с этим. Более того, я именем своим отметил лишь одну небольшую книгу, которая меня касалась.

– И что же это за книга?

– Ах, давно дело было. Мы с Оливером Гогарти^{121}, пока общались, вместе работали над кое-какими рассказами. Простые рассказы: описания Дублина, назовем их так. Да, были в них некие достоинства, думаю. Мир в те поры был устоявшийся…

– Легко ли вам далось такого рода сотрудничество с Гогарти?

Джойс тихонько хихикнул.

– Был у этого человека талант, – сказал он, – но очень разбросанного свойства. Гогарти был по преимуществу говорун и, до некоторой степени, разговоры его улучшались от выпивки. Пьяница, но не от привычки. Для этого он слишком умен.

– Ну, вы были друзья?

– Да, можно и так сказать, пожалуй. Но язык у Гогарти был непристойный и богохульный, а такое, и говорить-то нет нужды, не по мне.

– Сотрудничество это вышло по-честному пятьдесят на пятьдесят?

– Нет. Всю работу я делал сам, пытался добраться до сути людей. Гогарти занимался сплошь украшательством, всякими финтифлюшками, чуть ли не заигрыванием с Зáмком – всяким нехарактерным. О, бывали у нас стычки, уж поверьте.

– Как вы назвали ту книгу?

– Мы назвали ее «Дублинцы». В последний момент Гогарти отказался помещать свое имя на титульный лист. Сказал, это опорочит его имя как врача. Да и не важно, поскольку издателя книге найти не удавалось многие годы.

– Очень интересно. А что еще вы написали, по-крупному?

Джойс молча разглядывал пепел на своей сигаре.

– В смысле печати – в основном брошюры для ирландского Общества католической истины^{122}. Уверен, вы знаете, о чем я говорю – о маленьких таких трактатах, какие можно взять со стойки за дверью в любой церкви: о супружестве, о таинстве покаяния, о смирении, об опасностях алкоголя.

Мик вытаращил глаза.

– Вы меня поражаете.

– Время от времени, конечно, я пытался создать что-то более дерзостное. В 1926-м у меня вышел биографический материал о святом Кирилле^{123}, апостоле славян, в «Исследованиях», ежеквартальнике ирландских иезуитов. Под псевдонимом, само собой.

– Да. Но «Улисс»?

В сумраке послышался приглушенный звук раздражения.

– Об этой проделке разговаривать не желаю. Я воспринял этот замысел как розыгрыш, но знал о нем недостаточно, чтобы заподозрить, сколь сильно он навредит моему имени. Все началось с одной дамы-американки по имени Силвия Бич^{124}. Я знаю, это кошмарная фраза, она мне претит, но правда такова: она в меня влюбилась. Вообразите! – Он тускло улыбнулся. – У нее был книжный магазин, который я частенько навещал в связи с планом перевести и очистить от мусора великую французскую литературу, чтобы она стала вдохновением ирландцам, обожающим Дикенза, кардинала Ньюмена^{125}, Уолтера Скотта и Кикэма^{126}. Взгляд мой охватывал многое: Паскаля и Декарта, Рембо, Мюссе, Верлена, Бальзака, даже этого святого францисканца, бенедиктинца и врачевателя Рабле!..

– Интересно. Однако «Улисс»?

– Что любопытно касательно Бодлера и Малларме: оба сходили с ума по Эдгару Аллану По.

– Как же мисс Бич выражала свою к вам любовь?

– Ах-ха! Кто такая Силвия? Она клялась мне, что сделает меня знаменитым. Поначалу не говорила, как именно, и в любом случае я воспринял это снисходительно – как ребячливую болтовню. Но замысел ее бы таков: слепить эту штуку под названием «Улисс», тайно разослать ее читателям и приписать мне авторство. Разумеется, я сперва не отнесся к этой безумной затее всерьез.

– Но как же все это развивалось?

– Мне показали отрывки, отпечатанные на машинке. Выспренно и натужно, подумал я. Попросту не способен был заинтересоваться этим, даже как шуткой любителя. В те дни я погружен был в то, что было внутреннее хорошего за дурным в Скалигере^{127}, Вольтере, Монтене и даже в этом странном человеке – Вийоне. До чего же они сонастроены, думалось мне, с образованным ирландским умом. Ах да. Конечно, не сама Силвия Бич показывала мне те фрагменты.

– А кто же?

– Всякие низменные, порочного ума негодяи, которым платили, чтоб они сводили материал воедино. Щелкоперы, поэты-похабники, сутенеры-живоглоты, лизоблюды-содомиты, толкачи полноцветной похоти падшего человечества. Пожалуйста, об именах не спрашивайте.

Мик изумленно осмыслил сказанное.

– Мистер Джойс, как вы жили все те годы?

– Преподавал языки, в основном – английский, натаскивал желающих. Проводил время при Сорбонне. Пропитанье там добывать было легко, в любом случае.

– А Общество католической истины вам за те брошюры платило?

– Нет, конечно. С чего бы?

– Расскажите мне еще об «Улиссе».

– Я обращал на него очень мало внимания, пока однажды мне не вручили фрагмент, где какая-то женщина в постели думает грязнейшие мысли из всех, какие приходили когда-либо в человеческую голову. Порнография, грязь и литературная тошнота, любой мерзавец-извозчик в Дублине покраснел бы. Я перекрестился и отправил все это в огонь.