Текст книги "Земля надежды"
Автор книги: Филиппа Грегори
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
Внезапное появление Джона вызвало панику в стаде. Вместо того чтобы ускользнуть по открытому пути, они повернули назад и столкнулись с кольцом охотников. Им некуда было бежать, кроме как на скользкий причал, в реку.
Один за другим олени прыгали и пытались удержаться на деревянном настиле. На грязном, наполовину сгнившем дереве острым копытам было не за что зацепиться, олени падали, прыгали в реку, на них градом сыпались стрелы.
Но Джон всего этого не видел. Все, что он видел, это зияющую брешь в своем плане, пробоину в безупречности охоты и оленя, пытающегося увильнуть и проскочить мимо него. И он побежал, побежал к оленю, вытянув руки, будто был готов схватить его за горло и задушить.
Олень заметил бегущего человека и рванулся к свободе, огромным прыжком съехал с пологого берега в реку и с брызгами и плеском рухнул в воду. Потом он всплыл к поверхности, оставив на виду только гладкую голову, так чтобы мокрый черный нос мог дышать, и, молотя по воде сильными ногами, поплыл на середину реки.
Джон, не в силах снести вида убегающей добычи, издал отчаянный вопль, что-то вроде «Ты куда?!», сиганул с высокого берега реки головой вперед так, как будто верил в то, что умеет летать, и попал прямо на оленя. Раздался оглушающий удар, когда лоб Джона встретился с черепом оленя. И пока Джон еще был оглушен столкновением, они оба ушли под воду, потом вместе всплыли и даже посмотрели друг другу в испуганные, отчаянные глаза.
Джон почувствовал, как его руки смыкаются на горле оленя, но тут же ощутил, как острое копыто пулей ударило его прямо в грудь и снова втолкнуло под воду.
Аттон, совершенно не собиравшийся пускать стрелу в то появляющуюся, то исчезающую голову и не участвующий в охоте на оленей, скользящих по настилу и спрыгивающих в воду, обнаружил, что умирает от хохота при виде англичанина, этого презираемого, излишне озабоченного, подчиняющегося женщинам англичанина, который вдруг завыл, как дух из темного мира, понесся скачками, будто мог перегнать оленя, а потом нырнул головой вперед на мелководье. Аттон вдруг увидел перед собой человека, так преисполненного жаждой крови, настолько сошедшего с ума от желания, что, столкнувшись с оленем нос к носу на глубине, он все-таки пытался сомкнуть руки на горле зверя.
– Англичанин! Англичанин! Ты умер? Или ты просто сумасшедший?! – крикнул Аттон по-английски, цепляясь за дерево, чтобы не упасть от смеха.
Традескант всплыл на поверхность и внезапно осознал, что сам он находится в холодной, полной водорослей воде и что у него нет ни лука, ни стрелы, ни добычи, а вместо всего этого – сломанное ребро и синяк в форме копыта прямо над сердцем. Да еще разбитая голова в награду за все треволнения. Он услышал непреодолимый смех охваченного весельем повхатана и рассмеялся сам.
Как больная собака, он пошлепал к кромке воды и тут обнаружил, что от смеха не может взобраться вверх, на берег. Берег оказался неожиданно высоким, и он вспомнил, как нырнул сверху и фактически приземлился головой вперед прямо на оленя. Эта картина заставила его вновь согнуться от смеха, а вид Аттона, протягивающего руку, и его коричневое лицо в морщинах от неудержимого хохота удвоили веселье Традесканта.
Он ухватился за руку Аттона, но это усилие оказалось для них обоих непосильным. Руки выскользнули, а от беспомощного хихиканья они ослабели настолько, что Аттон мог только валяться на мягкой травке на бережку, продолжая смеяться, а Традескант соскользнул обратно в реку. Он так и лежал в воде, воя от смеха, как собака, вспоминая о своей охоте, о своем безумии и о своей полной непригодности.
Когда Сакаханна увидела возвращающихся мужчин, она медленно пошла навстречу. Она была гордой женщиной, а такая ситуация была бы нелегким делом для любой женщины. Ее муж был самым лучшим охотником среди всего племени, а она собиралась бросить его ради англичанина, на которого все смотрели как на неспособного подстрелить даже голубя с помощью одного из непогрешимых ружей белого человека.
Прежде всего она увидела добычу. Шестеро охотников несли трех оленей, привязанных за ноги к срезанным веткам. Это была добыча, которой мог гордиться любой охотничий отряд, достаточная, чтобы накормить всю деревню и оставить излишки мяса на засолку.
Сакаханна коротко вздохнула и подняла голову чуточку выше. Ее все равно не могли увидеть те, кто побегут встречать воинов и начнут спрашивать, кто был главным добытчиком. Но в любом случае три оленя – это уже успешная охота. Три оленя были безусловным доказательством того, что воины хорошо поработали на охоте.
Потом она увидела Джона. Сначала она подумала, что он ранен, серьезно ранен, потому что его вел, поддерживая, ее муж Аттон. Она побежала было к ним, но после пары шагов остановилась. Было что-то странное в том, как они шли вместе, это не было спотыкающейся походкой больного человека и сгибающегося под тяжестью ноши помощника. Они цеплялись друг за друга, как будто оба были одурманены, как будто оба были пьяны.
Она присмотрелась повнимательнее, потом прикрыла рукой глаза от вечернего солнца. Она слышала их голоса, они не говорили друг с другом тихими обеспокоенными голосами, как люди, помогающие друг другу добраться до дома. Они не обменивались редкими довольными фразами, как охотники, устало возвращающиеся после удачной охоты. Они говорили одно слово, потом другое, а потом, как пьяные, шарахались в сторону, не устояв на ногах от смеха.
Сакаханна резко отступила назад, ко входу в свой дом и опустила занавес из шкур, чтобы спрятаться. В темноте она повернулась и слегка приподняла один край шкуры, чтобы только выглядывать наружу. Мужчины, несшие оленей, сбросили их, чтобы освежевать и выпотрошить. Но Аттон и Джон не собирались приниматься за работу. Обняв друг друга за плечи, они направились к парной. С ними пошла и большая часть охотников, и даже сейчас Сакаханна все еще могла слышать, как время от времени они внезапно разражались хохотом.
– Нырнул! – услышала она голос и гордый хохот Традесканта. – Но чего вы не знаете, так это то, что я упал ему прямо на голову!
Для Аттона это было уж слишком, и колени у него буквально подкосились.
– Я видел. И у тебя не было стрел?
– А зачем ему стрелы? Если он собирается прыгать на оленей, чтобы убить их?
Раздался очередной взрыв хохота, и воины, обняв друг друга за плечи, начали качаться, стучать ногами и реветь от смеха.
К порогу Сакаханны подошла женщина. Сакаханна откинула шкуру и вышла.
– Что мужчины будут делать сегодня? – спросила женщина.
Сакаханна пожала плечами с улыбкой, которая ясно говорила «Мужчины!», и еще «Как я его люблю!», и еще «Ну он же совершенно невыносим!».
– Откуда мне знать, – вслух сказала она.
Почти священная тишина парной успокоила охотников, и усталость дня взяла свое. Они сидели с закрытыми глазами вдоль стен, освещенных пылающими углями, впитывая целебное тепло, отдавая с потом боль и усталость. Время от времени то один, то другой охотник корчил гримасу и хихикал, и тогда по рядам пробегала легкая волна смеха.
Они сидели в жаре долго, пока ноздри не стали горячими и сухими, пока даже кости лица не прогрелись хорошенько. Джон чувствовал, как из синяка на голове вырастает здоровенная шишка, а отпечаток копыта на груди темнеет и становится болезненным. Он не обращал на это внимания. Он ни о чем не думал, кроме глубокого, чувственного удовольствия от тепла и отдыха.
Спустя долгое-долгое время Аттон встал и потянулся, как кошка, все позвонки на позвоночнике вытянулись. Не допуская возражений, он протянул Джону руку и сказал на повхатанском языке:
– Пошли, брат мой.
Джон поднял глаза, увидел предложенную руку, протянул свою и пожал его ладонь. Аттон рывком поднял его на ноги, и мгновение мужчины стояли рядом, сжав руки, глубоко заглядывая в глаза друг другу взглядом оценивающим и честным, полным взаимного уважения и приязни.
Аттон первым пошел из парной.
– У меня есть для тебя имя, твое племенное имя, – сказал Аттон. – Ты больше не можешь быть Джоном Традескантом. Ты теперь воин.
Джон понял всю важность сказанного. Значит, он принят.
– И каким будет мое имя? – спросил он.
– Орел, – объявил Аттон.
Величие имени вызвало ропот восхищения среди воинов, которые оценили честь, оказанную Джону.
– Орел?
– Да. Потому что ты убил оленя, упав на него с неба.
Раздался взрыв неудержимого хохота, и охотники снова повалились друг на друга от смеха, Джон стоял в центре круга, а Аттон обнимал его.
– Орел! – повторили охотники. – Великий охотник! Он, как орел, без предупреждения падает с неба!
Они повернулись и побежали к реке окунуться. Женщины оттаскивали маленьких ребятишек, чтобы те не попали под ноги толпе смеющихся и кричащих мужчин. Они вместе бросились в воду и плескались, как мальчишки перед праздником инициации. Затем Аттон заметил высокую фигуру в тени на берегу реки, выпрямился и сразу стал серьезным.
Вождь наблюдал за ними. Аттон вышел из реки, и все участники охоты последовали за ним. Они вытерлись и натянули на себя чистые одежды из оленьих шкур. Потом, когда все были готовы, вождь повел их к танцевальной площадке, и воины выстроились перед ним.
– Убил ли оленя тот человек, который хочет получить Сакаханну? – спросил вождь на языке племени.
Наступило короткое замешательство.
– Мы принесли домой трех оленей, – без запинки ответил Аттон. – Прекрасная добыча для одного дня. И человек, который хочет Сакаханну, весь день был плечом к плечу со мной. Он не отставал от нас, он не устал, он не подвел нас. Он спланировал охоту, и его план был хорош. По его замыслу мы загнали оленей к реке и убили трех.
– Которого оленя убил лично он? – спросил вождь.
Аттон молчал.
– Если бы не его план, мы бы и вовсе ни одного не убили, – высказался один из охотников, мнение которого никто не спрашивал. – Он увидел, что оленей нужно гнать к реке. Он показал нам путь.
Вождь лениво кивнул, словно всю ночь готов был посвятить обсуждению этого занимательного вопроса.
– А которого оленя все-таки убил он? Одного из самцов? Олениху?
Джон, изо всех сил пытаясь следить за допросом, понял, что охотникам не удается скрыть его провал. Он почувствовал, как сквозь него прокатилась мощная волна разочарования из-за того, что вся охота, и смех, и его новое имя ни к чему не приведут, и все из-за того, что этот старик, достаточно старый, чтобы быть его отцом, должен был следовать букве закона. Он подумал, что, следуя кодексу поведения воина, должен принять свое поражение, как надлежит настоящему мужчине, и уйти из деревни, не оглядываясь. Он выступил вперед, он уже открыл рот, чтобы заговорить. Он помедлил, вспоминая слово, означавшее «поражение» на языке повхатанов, и понял, что не знает его. Возможно, в языке повхатанов вовсе не было слова для «поражения». Он попытался составить предложение из слов, которые знал. Получилось что-то вроде: «Я не убил. Я не могу жениться…»
– Да?
Вождь предложил ему сказать свое слово.
Из толпы женщин, сгрудившихся на краю танцевального круга, послышались крики.
– Чей это олень? – спросил кто-то.
К ним направлялась женщина. За передние ноги она тащила оленя. По тому, как болталась его голова, было ясно, что у него сломана шея.
– Это мой олень! – воскликнул Джон.
Он изо всех сил ударил Аттона по плечу.
– Это мой олень!
Джон подскочил к женщине и вырвал тонкие ноги у нее из рук.
– Это мой олень! Мой олень!
– Я нашла его у самой кромки воды, – объяснила женщина. – Его унесло вниз по течению. Но в воде он оказался совсем недавно.
– Его убил Орел! – провозгласил Аттон.
В рядах воинов пронесся смешок. Вождь окинул всех быстрым, острым взглядом.
– Ты убил этого оленя? – спросил он Джона.
Джон ощутил, как через стесненное горло пробивается пузырек смеха и радости.
– Да, вождь, – сказал он. – Это мой олень. Я убил его. Я хочу Сакаханну.
– Орел! Орел! – раздались крики из рядов воинов.
Вождь посмотрел на Аттона.
– Ты отпускаешь жену к этому мужчине, свою жену, своего перворожденного сына и второго рожденного от тебя ребенка?
Аттон посмотрел прямо на Джона, и его суровое, темное лицо сморщилось в неудержимой улыбке.
– Он – хороший человек, – сказал Аттон. – У него упорство лосося, стремящегося на нерест, и сердце бизона. Я отпускаю Сакаханну к нему. Он – мой брат. Он – Орел.
Вождь поднял изукрашенное копье.
– Слушайте, – сказал он так тихо, что женщинам, стоявшим на краю танцевального круга, пришлось вытянуть шеи, чтобы расслышать. Среди них была и Сакаханна. – Это наш брат. Он прошел испытание охотой, и он – муж Сакаханны. Завтра мы принимаем его в племя, и его новое имя – Орел.
Раздался рев одобрения и хлопки в ладоши, воины сгрудились вокруг Джона. Чтобы добраться до Сакаханны и сжать ее в объятиях, ему пришлось пробиваться через улыбающиеся лица и руки, хлопавшие его по плечу. Она прильнула к нему и подняла лицо. Когда их губы встретились, он почувствовал удар страсти, позабытый за много лет. И такой глубокий голод, что один поцелуй не мог удовлетворить его, никогда не сможет удовлетворить его. Весь мир потерял для него значение. Ему хотелось только обнять ее, прижать к сердцу и держать так, навсегда рядом с собой.
Сакаханна отстранилась, и Джон нехотя выпустил ее. Она склонила голову ему на плечо, и вновь былые ощущения ожили от прикосновения ее легкого тела, уместившегося у него под мышкой, от ее длинных ног, прижавшихся к бедру, от запаха ее волос, от тепла ее обнаженной кожи на его прохладной влажной груди.
Люди приветствовали их, произнося вместе их имена.
– Почему они зовут тебя Орел? – Она взглянула ему в лицо.
Краем глаза он заметил, что Аттон ждет его ответа.
– Это личное, – с напускной холодностью сказал он. – Между нами, воинами.
Аттон ухмыльнулся.
В ту ночь Джон еще не мог спать с Сакаханной. Хотя она уже ушла из дома Аттона, ночь она провела с Муссис. Аттон сам перенес ее шкуры, корзинки и горшки в хижину Муссис и нежно поцеловал в лоб, оставляя ее.
– Он не против? – спросил Джон, наблюдая это дружеское расставание.
Сакаханна бросила на него быстрый озорной взгляд.
– Разве что самую малость, – сказала она.
– Я бы возражал, – заметил Джон.
– Он женился на мне, потому что ему так посоветовали, – объяснила Сакаханна. – Потом ему нужно было содержать меня и мою мать, а приданого мы никакого не принесли, никакого выкупа за невесту. И выходило, что он никогда уже не сможет позволить себе взять еще одну жену, если бы ему захотелось получить еще одну женщину. Выходило, что он так и завяз только с одной женой – со мной. А теперь для него все изменилось. Он снова холостяк, тебе придется заплатить ему за меня, ему это понравится. И вообще, он снова может осмотреться и выбрать на этот раз девушку, которую действительно хочет.
– А сколько нужно будет заплатить? – спросил Джон.
– Возможно, много, – предостерегла она. – Может, одно из твоих ружей, которые остались у тебя дома.
– Они все еще там? – недоверчиво переспросил Джон. – Я решил, что все уже украли.
Она невозмутимо кивнула.
– Украли все. Но если ты решишь, что ружье теперь будет принадлежать Аттону, очень может быть, что его вернут.
– Я бы хотел, чтобы мои ружья вернулись ко мне, – заметил Джон.
Она рассмеялась.
– Думаю, ты бы не возражал. Когда завтра тебя примут в племя и ты станешь одним из нас, тогда никто, ни мужчина, ни женщина, ни ребенок, никогда ничего у тебя не возьмут, даже если будут умирать с голода. Они ведь взяли твои вещи, когда ты был богатым белым чужаком, и теперь все это пропало.
По выражению его лица она поняла, что не до конца убедила Джона.
– А чего бы ты от них хотел? Что бы ты делал со всеми этими вещами здесь, где все, что тебе нужно, ты можешь добыть луком и стрелами, копьем, палкой-мотыжкой, ножом или ловушкой для рыбы?
Джон ненадолго задумался и понял, что его вещи были частью той жизни, которую он оставил позади, частью его старой жизни. И лучше будет, если они пропадут и он позабудет о них, чем они будут стоять в углу нового индейского дома, напоминая о том человеке, каким он был, о той жизни, какой он мог бы жить.
– Прекрасно, – сказал он. – Если Аттон может вернуть эти ружья, он может оставить их себе.
Джон проснулся как раз перед рассветом, почувствовав на плече руку Аттона.
– Проснись, Орел, – прошептал он. – Пойди умойся.
Было очень рано, только мужчины двигались по деревенской улице, как серые тени. Было еще темно, только бледно-серая линия, как пятно побелки над темной массой лесных деревьев, указывала на близость рассвета.
Традескант вошел в воду рядом с Аттоном, повторяя каждое его движение. Сначала аккуратно вымыть лицо – глаза, рот, ноздри и уши. Потом тщательно помыть подмышки, пах, и наконец глубокое погружение в ледяную воду, а в это время потереть грудь, спину, бедра, голени и подошвы. Аттон вынырнул из воды, отплевываясь и отбрасывая назад длинные волосы.
Он побрел к берегу, Джон последовал за ним. На галечном берегу был разложен небольшой костерок, рядом с ним лежала куча крошечных табачных листьев. Аттон взял раковину галиотиса, достал из кучки лист, зажег его от одного из тлеющих угольков и, дуя на искру, пошел назад к реке, неся в вытянутой руке горящий лист и раковину под ним, чтобы собирать священный пепел. Он повернулся к солнцу и пробормотал молитву.
Джон точно скопировал его и тоже произнес нечто очень близкое к молитве, призывая взойти солнце, чтобы олень хорошо ел и был счастлив, чтобы дождь шел и растения росли, чтобы жестокий бог Окии не гневался и чтобы племя легко ступало по земле и хранило любовь матери. Потом Аттон рассыпал пепел и угольки по воде и повернул лицо к берегу. Джон последовал его примеру.
Там ждала Сакаханна, ее лицо было серьезным. Когда Джон подошел к подержанной одежде из оленьих шкур, которую ему дали при появлении в деревне, она молча покачала головой и протянула ему новенькую набедренную повязку из мягкой новой кожи и маленький замшевый фартучек, изящно изукрашенный.
Джон улыбнулся, припомнив ту маленькую индейскую девочку, впервые показавшую ему индейскую одежду, и то, как он не хотел расставаться со своими штанами. Она сощурила глаза, но губы ее не улыбались, она не говорила ни слова. Момент был слишком торжественным для слов.
Джон шагнул вперед и позволил одеть его так, как она хотела, затем позволил ей и Муссис разрисовать его красной мазью из медвежьего жира так, что кожа стала такой же красной в сером сумраке рассвета, как их собственная.
Из деревни доносился грохот барабанов, рассыпавшийся постоянным, настойчивым ритмом.
– Пора, – сказал Аттон. – Пошли, Орел. Настало твое время.
Джон повернулся, ожидая увидеть смеющееся лицо Аттона, произнесшего это имя, но взгляд воина был непоколебимым, а лицо – торжественно мрачным. Не было даже намека на улыбку.
– Мое время? – неловко переспросил Джон.
Сакаханна повернулась и пошла к деревне впереди них, но, когда они подошли к танцевальному кругу, она отстала и присоединилась к толпе женщин, ждавших в сторонке. Они окружили ее, взявшись за руки, и теперь она была в центре круга из женщин, соединивших руки, как сельский танцор в центре хоровода.
Джон оказался окруженным воинами, его вчерашними друзьями. Но никто из них не приветствовал его улыбкой. Их лица были неподвижными и твердыми, будто вырезанными из мореной древесины. Джон переводил взгляд с одного лица на другое. Они больше не казались друзьями, они казались скорее врагами.
Занавесь на двери в вигвам вождя откинулась, и старик вышел. Он был одет в костюм, вселяющий ужас, целиком сделанный из птичьих перьев, сшитых между собой так искусно, что Джон не мог заметить ни швов, ни ткани. Вождь выглядел как человек, превратившийся в темную, лоснящуюся птицу, он вышагивал на длинных ногах высокомерной поступью брезгливой цапли. За ним шли двое других старейшин в черных накидках, на которых поблескивали агатовые бусины. Накидки, увешанные амулетами и ожерельями из меди и раковин галиотиса, позвякивали при ходьбе.
Повинуясь жесту украшенного богатой резьбой копья вождя, два молодых воина неуклюже вышли из его дома, неся что-то низкое и квадратное. На секунду Джон вообразил, что это какая-то опора, подпорка или пьедестал, на котором вождь будет стоять и с которого будет обращаться к своему народу. Но потом он увидел, что в центре была выемка для подбородка, и дерево было грубо обрублено со всех сторон топором. С чувством тупого ужаса Джон понял, что это было на самом деле. Он достаточно часто бывал в Тауэр-Холле и был способен узнать плаху по ее виду.
– Нет! – закричал он и отшатнулся.
Но вокруг стояла дюжина человек. Они даже не пытались схватить его, они тесно прижались к нему, и Джон оказался окруженным плотной стеной твердых тел. Они взялись за руки и встали тесно, с силой прижавшись друг к другу, так что Джон оказался абсолютно беспомощным. Даже если бы он умер от страха или потерял сознание, он все равно остался бы стоять на ногах, так тесно они зажали его.
На лице вождя с клювоподобным носом появилась жестокая улыбка, его темные перья колыхались, будто он был английским вороном, проделавшим весь этот путь, чтобы выклевать у Джона глаза. Джон услышал свой крик, восстававший против несправедливости происходящего. Зачем было спасать его, когда он страдал от ожога и от отравления, когда он умирал от голода, зачем было приводить его сюда, а после всего этого отрубать ему голову? Но потом он вспомнил умные речи жителей Джеймстауна и понял, что у этих людей нет разумных причин для того, чтобы вести себя так, а не иначе, что ими руководит только злое озорство и бессмысленная жестокость, что вместо спорта у них пытки, а кровь они проливают ради развлечения.
И тогда он подумал, что удар топора просто милосерден по сравнению с тем, что можно распороть ему брюхо и выпустить кишки, или снять скальп, или разорвать на части, или бросить на муравьиную кучу. Мысль обо всех этих ужасах заставила его вскричать «Сакаханна!» и подпрыгнуть вверх, чтобы увидеть ее, пойманную в ловушку так же, как и он, ее бледное лицо, искаженное отчаянием, умоляющую окружающих ее женщин выпустить ее, беспрестанно ищущую его взглядом и выкрикивающую его имя.
Воины схватили Джона за руки, не давая ему ни малейшего шанса вырваться, и отконвоировали его к плахе. Джон брыкался и ругался, но они крепко держали его и силой склоняли голову все ниже и ниже, пока подбородок не встретился с безжалостной прохладой умело обработанного дерева, Джон ощутил, что его тело узнало место своей смерти.
– Боже, прости мне грехи мои, – прошептал Джон. – И даруй благополучие моим детям и Эстер. Прости меня, Господи, прости меня, Господи.
Чтобы не видеть весь этот ужас, он закрыл глаза, но тут же открыл их снова и взглядом поискал Сакаханну. Женщины отпустили ее, и она стояла среди них как вкопанная, с лицом таким же белым от ужаса, как и у англичанина.
– Сакаханна, – тихо сказал Джон.
Он попытался улыбнуться ей, уверить ее в том, что даже сейчас между ними не было ни вражды, ни сожалений, ни упреков. Но он понимал, что все, что он может сделать, – это оскалить зубы в улыбке, а все, что она может видеть, – это его череп под растянутыми в неестественной улыбке губами, что скоро, когда обдерут кожу со лба, снимая боевой трофей – его скальп, она увидит белую кость его черепа.
Воины почувствовали его капитуляцию, отчего давление на спину и шею постепенно ослабло. Джон повел глазами в сторону, чтобы увидеть палача и его топор. Но вместо этого увидел громадную, красиво сделанную боевую палицу. Ее держал индеец, ожидавший сигнала выступить вперед и раздробить голову Джона на куски.
И тогда отвага покинула его окончательно, он почувствовал теплую влагу, струившуюся по ногам. Он услышал слабый жалобный стон и понял, что это его ужас плачет его собственным голосом. Вождь поднял богато украшенное церемониальное копье, черные перья на рукавах прошелестели, как крылья. Как черный ангел, он стоял между Джоном и встающим солнцем, и лицо его было исполнено радости.
Копье опустилось. Палач высоко занес дубинку, и Джон стал ждать удара.
Что-то сильно ударило его, и все его измученное тело содрогнулось от столкновения. Но это не было ударом дубинки по голове, это было тело Сакаханны, вырвавшейся из кольца женщин и бросившейся к танцевальному кругу, чтобы лечь вдоль его спины, стоя на одном колене в его моче. Ее волосы рассыпались по его вздрагивающей спине, голова прикрыла его голову, подбородок уперся в его затылок, она предложила себя на растерзание.
Палачу уже было не успеть остановить сильное движение дубинки вниз, он смог только сдвинуть удар в сторону, и мощная дубинка, как пушечное ядро, с глухим стуком врезалась в утоптанную грязь танцевального круга. Джон ощутил, как дубинка со свистом пронеслась мимо, и ветерок пошевелил волосы на его бороде. Он открыл глаза и посмотрел на вождя.
Старик был безмятежен. Он поднял копье и заговорил так же спокойно, как всегда:
– Смотрите, люди леса и реки, смотрите, люди равнин, смотрите, люди морского побережья и болот, смотрите, люди неба, дождя и солнца. Все люди, вышедшие изо рта Великого Зайца, все ступающие по земле, созданной Им. Сакаханна, наша дочь, ради этого мужчины подошла к самому краю темной реки. Он обязан ей жизнью. Она дала ему жизнь, у него мать из племени повхатанов.
Все закивали.
– Женщина повхатанов дала ему жизнь.
Джон чувствовал, как Сакаханна трепещет всем стройным телом, прижатым к нему. Он видел, как ее дрожащие руки опустились по обе стороны плахи и добела сжались, когда она уперлась в дерево, чтобы подняться сначала на колени, а потом встать во весь рост перед людьми своего племени. Он подумал, что и ему надо бы встать рядом с ней, но засомневался, что ноги его удержат. Потом он снова подумал, что если Сакаханна бросилась к нему и подставила свою голову, чтобы ее разбили вместо его головы, то он должен встать рядом с ней. Встать перед ней на колени.
Он с усилием поднял себя на ноги и обнаружил, что ноги у него дрожат, а тело покрылось ледяным потом. Сакаханна повернулась к нему и взяла его за руку.
– Я беру тебя в мужья, – сказала она непослушными губами. – Я беру тебя в наше племя. Теперь ты – один из нас и всегда будешь одним из нас.
Наступило молчание. Джон боялся, что голос опозорит его, что вместо слов вырвется только взвизг ужаса. Он откашлялся и посмотрел на девочку, ставшую женщиной, которая уже второй раз спасла ему жизнь.
– Благодарю тебя за свою жизнь, – сказал он на их языке, запинаясь и примешивая английские слова, когда не мог вспомнить индейские. – Я никогда этого не забуду. Я с радостью беру тебя в жены и с радостью вступаю в племя.
– Это я беру тебя, – с легким ударением повторила она.
– Я рад, что ты берешь меня в мужья, и рад, что племя принимает меня, – поправил себя Джон.
Над толпой пронесся ропот довольных голосов, и все посмотрели на вождя, темного в темных перьях, сгорбившегося, как цапля на сосне, в раздумье нависающего над парой.
Он поднял копье.
– Орел! – крикнул он.
Воины взревели, к ним присоединились женщины и дети.
– Орел! Орел! Орел!
Джон почувствовал, что ноги у него подкосились, и он ухватился за Сакаханну, ища поддержки. Она тоже покачнулась. Ее окружили женщины, а воины подхватили его и понесли. В этой толпе был и Аттон.
– Орел! – радостно вопил он, с ухмылкой поглядывая на Джона. – Орел! Который убивает, прыгая на своего оленя! И который обмочился на собственной свадьбе!
В ту ночь все были в одурманенном состоянии. То в оцепенении, то впадая в буйство, а потом одурманенные и хихикающие, а потом танцующие, прыгающие и поющие под большой желтой луной середины лета.
Они курили священный табак, пока головы от него не зазвенели, пока даже барабанные перепонки в ушах не стали жаркими и не зачесались. Они курили, пока не увидели, как дюжины лун начали выделывать курбеты в небе, они танцевали на танцевальном круге под этими лунами, повторяя коленца, которые выкидывали луны в небе. Они курили, пока не захныкали, мечтая о прохладной воде, и побежали к реке, а там с изумлением уставились на другие луны, плавающие в воде, как дорожки, уводящие в темноту.
Они курили, пока не проголодались, как дети, и тогда совершили набег на запасы в поисках чего-нибудь вкусненького и сладкого, горстями ели сушеную чернику и жарили кукурузу на огне костра, в спешке обжигая языки. Они курили, творя великую оргию, празднуя успешное испытание Орла, положившего голову на плаху. И женщина из их племени положила свою голову рядом из любви к нему, чего не случалось со времен Покахонтас, когда принцесса сама положила голову на плаху, чтобы спасти Джона Смита, хотя она тогда была еще совсем девчонкой и едва ли хорошо понимала, чем рискует.
История Сакаханны была гораздо больше наполнена страстью, и женщины заставляли ее повторять рассказ снова и снова.
Как она встретила Джона и боялась его, как он нежно обходился с ней и совсем не догадывался, что она понимала каждое его слово, и как она слушала его признания, что она красивая, и как она слышала, что он сказал, что в нее трудно не влюбиться. На этом месте женщины вздыхали, а молодые воины хихикали и пихали друг друга под ребра.
Потом Сакаханна рассказывала, как она ждала и ждала его в жестоком мире белого человека в Джеймстауне. И когда она перестала его ждать, как она была рада вернуться и найти убежище у людей своего племени и как радовала ее доброта Аттона, он был для нее мужем, которым могла бы гордиться, восхищаться и любить любая женщина. И, слушая эту часть истории, молодые женщины кивали и посматривали на Аттона с беспристрастной оценкой, как будто им и в голову не приходило, что сейчас Аттон снова был свободным мужчиной.
А потом Сакаханна рассказала им, как услышала, что появился новый белый человек, он расчистил лес и построил дом, и посадил у порога цветок. Она рассказала им, что, услышав именно эти слова, она сразу же поняла, что Джон вернулся на землю Великого Зайца, и она одна пошла туда, и спряталась в тени деревьев, и посмотрела на него. И когда она увидела Джона, ее сердце рванулось к нему. И она поняла, что он все еще оставался единственным мужчиной, которого она когда-либо любила и когда-либо будет любить. И она пошла прямо к Аттону и к вождю и сказала им, что мужчина, которого она любит, – это англичанин. И что он живет в лесу один, и она просит их разрешения отправиться к нему.
Но они были мудрые, говорила Сакаханна, и осторожные, они заставили ее ждать и наблюдать за ним. И, наблюдая за ним, они поняли, что он не способен содержать самого себя. Он не мог прокормить себя, обрабатывать свои поля и поддерживать огонь в очаге. Всей этой работы было слишком много для одного белого человека. Даже дети Великого Зайца живут вместе, чтобы женщины могли работать в поле, мужчины – охотиться и работать все вместе. Тогда Сакаханна пошла к вождю и к своему мужу Аттону и сказала им, что она хотела бы, чтобы ее отпустили к англичанину и она могла бы помочь ему построить свой дом на земле Зайца.
